Дорогой орла

Буря, обрушившаяся на аббатство Санта-Мария-де-ла-Крус, была родной сестрой той самой памятной грозы, когда незваные гости нарушили покой отца Витторио, прервали его вечернюю трапезу и перемазали грязными сапогами церковный пол. Единственным отличием было то, что если в ту ночь, три года назад, дождь лил так, что казалось, небесная канализация извергалась точнёхонько на крышу спящего аббатства, то теперь грязевые потоки фонтанировали и из земли, не оставляя сомнений в том, что строители дома божьего умудрились выбрать место, куда стекаются отхожие воды не только сверху, но и снизу, прямиком из ада. А в остальном эффект был тот же: старинные мозаичные стёкла дрожали, спящие монахи подпрыгивали на лежанках, огонь в камине трепетал, словно юбка танцующей цыганки — всё как и тогда. Поэтому отец Витторио почти не удивился, когда на входную дверь обрушился военно-барабанный град ударов. С сожалением, он отставил блюдо с запечённой в яблоках уткой (целой уткой! — хорошо живётся без войны, сытно) и грузно поднялся из-за стола. Льняной пояс вцепился в край столешницы, подол рясы застрял под ножкой скамьи, утка призывно блеснула капельками жира на золотисто-хрустящей кожице — все они уговаривали остаться, пропустить вульгарное громыхание мимо ушей и молить Святую Марию де ла Крус о покое, однако неистовость погоды и ярость сотрясающейся двери подсказывали, что очередные ночные визитёры так просто не капитулируют. На этот раз вошедший в распахнувшуюся дверь не был незнакомцем. В обмокшем и взъерошенном, а потому ещё более медведеобразном госте легко узнавался Эрнесто — рыцарь и, гм, невеста в постыдном, но так упрямо засевшем в памяти свадебном обряде, что отцу Витторио пришлось провести — под угрозой смерти, исключительно под угрозой смерти — три года назад. — Приветствую вас, святой отец, — сказал рыцарь сухо. Голос, похоже, был единственным, что оставалось в нём сухим. Отец Витторио осторожно склонил голову: — Чем могу помочь в столь поздний час, сын мой? — Не переживайте, святой отец, на этот раз вам не придётся делать ничего, что шло бы вразрез с вашими убеждениями. — С моей верой, сын мой, — твёрдо поправил отец Витторио. — Как вам будет угодно. В любом случае, сегодняшний свадебный обряд вас не смутит. Миледи? Отец Витторио вгляделся в темноту — в сгустках ночи и в самом деле притаилась молодая женщина. Изящный реверанс выдал в ней особу благородную и воспитанную, а низкий поклон кресту — набожную и добропорядочную. — И всё же я никак не возьму в толк, к чему такая спешка, любовь моя? — спросила она тоном, намекавшим, что это продолжение спора, завязавшегося ещё по ту сторону двери. Эрнесто нетерпеливо выдохнул. — К тому, что я не чаю души в тебе и не могу и дня больше ждать… любовь моя, — прозвучало это не слишком романтично, а закончилось вообще будто угроза. Отец Витторио подтянул льняной пояс под животом, жалобно урчавшем в разлуке со стремительно остывающей утятинкой. — Ваша избранница — благоразумная дама, сын мой, — обратился он к рыцарю. — Зачем в столь степенном деле, как женитьба, опрометчивая горячность? Не лучше ли провести обряд чинно, в присутствии гостей? Возвращайтесь через пару дней, я всё проведу самым наилучшим образом. Лицо Эрнесто потемнело, а рука сжалась на рукояти меча. Отец Витторио в страхе отпрянул, но рукоприкладства не последовало. — Леди Мелисандра, — рыкнул Эрнесто, поворачиваясь к даме, — хотите вы стать женой магистра королевской кавалерии или нет? Если да, то клянусь, это ваш единственный шанс. В противном случае я завтра же отбываю на границу, и вы меня больше никогда не увидите. Несколько мгновений леди колебалась, перебирая тонкими пальчиками оборки намокшего платья, но вскоре кивнула. — Отлично, — сказал Эрнесто. — Святой отец, извольте? Отец Витторио провёл немало свадебных обрядов, чтобы знать: такой жених не уйдёт. Посему он, кряхтя и мысленно проклиная взбалмошных рыцарей, считающих, что им позволено вламываться в священную обитель и отрывать своими капризами служителя божьего от заслуженной трапезы, поплёлся за всем необходимым. Одеяние решил не менять, ибо не заслужили. Новоиспечённые жених и невеста обнаружились в часовне. Отец Витторио привычно занял своё место, открыл на нужной странице Библию. — Мы собрались здесь сегодня, — начал он, обводя взглядом пустующий зал, — дабы соединить священными узами брака… Дверь отворилась с шумом и треском, будто все демоны ада ударили в неё тараном, однако человек в проёме был только один. Лицо его перекосилось от гнева, грудь вздымалась в частых дыханиях, с тёмных волос ручьём текла вода. — Замолчите, святой отец, иначе, клянусь Святой Марией да ла Крус, мне придётся заставить вас замолчать навеки! Леди Мелисандра вскрикнула, отец Витторио учтиво поклонился, Эрнесто же, казалось, лишь ещё больше помрачнел. — Что вы делаете здесь, ваше величество? — в его тоне не было ни малейшего почтения. Алессандро схватил рыцаря за локоть. Секунду они стояли, будто сражаясь взглядами, но наконец Эрнесто сдался, и они отступили в тёмный альков. Щедрая акустика часовни вновь услужливо донесла каждое сказанное слово. — Это я хотел бы поинтересоваться — что ты делаешь? — рыкнул король. — Всего лишь восстанавливаю справедливость. — Справедливость? О какой, к чёрту, справедливости ты говоришь? Ты же знаешь, у меня не было выбора… — И я никогда не винил тебя. Ни словом. — Тогда какого… — У тебя теперь другие заботы, Алессандро. — Теперь? — Ты знаешь, о чём я. — Этот ребёнок ничего не изменит. — Возможно для тебя. А я… кто знает, может быть, у меня тоже есть шанс всё изменить. Всё забыть… — Но ведь я не забывал! Никогда. Нет, постой, да послушай же… ты говоришь, не винил меня, а я себя проклинаю. Не проходит и дня, чтобы я не мечтал обратить всё вспять. Я в один день лишился всего — лучшего друга, верного рыцаря, человека, которого люблю… — Замолчи. — Не могу. Теперь, когда ты так близко — не могу… — Алессандро. — Эрнесто. — Алессандро… — Эрн… Отец Витторио не всегда был монахом. В прошлой — вполне себе греховной — жизни он познал и сладости любви, и прелести порока. И пусть теперь подобные позывы плоти он давно пресёк, давая себе послабление исключительно в вопросе чревоугодия, звуки, исходящие из темноты алькова, рисовали ему картину не хуже, чем это сделали бы его собственные глаза, когда бы он стоял рядом с происходящим с семисвечником в руках. Посему отец Витторио закрыл священную книгу, снял с шеи серебряную цепочку с крестом и подошёл к леди Мелисандре, которая сидела на скамье с выражением растерянным, но отнюдь не глупым. — Пойдёмте, дочь моя, я устрою вас в своей келье. Путешествовать одной в такую ненастную ночь опасно, мне же сна, я чувствую, сегодня всё равно не видать. Послушно и безмолвно, словно всё ещё под впечатлением от услышанного, леди Мелисандра последовала за ним по тёмному коридору до небольшой, но уютной комнатки. На пороге отец Витторио задержался: — Вы в святой обители, дочь моя, так что спите без страха. А после утренней молитвы я снаряжу одного из моих монахов отвезти вас в столицу на церковной телеге. — Немного помолчав, добавил: — Я не вправе давать вам советов о том, как распорядиться полученным знанием, однако молю вас помнить, что королева только что понесла и, как я слышал, жизнь её сейчас в руках божьих. — Вы правы, святой отец, — задумчиво произнесла леди Мелисандра. — Тяготить этим королеву сейчас негоже… — Вы благоразумны и добры, дочь моя… — …советник Авила, однако, — совсем другое дело. Я слышала, их с королём взгляды на размер налогов и права крестьян сильно расходятся… Такой пикантный факт был бы ему полезен. — Она подняла глаза на отца Витторио, будто только что вспомнив о его присутствии: — Благодарю вас за гостеприимство, святой отец. Спокойной ночи. Отец Витторио немного постоял за дверью, а после двинулся обратно в церковь — проследить, чтобы порочные безбожники не осквернили хотя бы каменный престол перед алтарём, однако внутри было тихо — ни стонов, ни шёпота. Тогда отец Витторио преклонил колени перед морщинисто-добрым образом пожилой монахини, нарисованном на алтаре, и прошептал: «Святая Мария де ла Крус, да будет с нами твоё благословение».

***

Отец Витторио горестно разломил краюху хлеба и обмакнул её в водянистый суп. Листья крапивы и пол-ложки овса — вот и вся начинка. Война быстро подчистила амбары, скоро и последнее заберёт. И вроде бы всего три года — а сколько разрухи. Бушующая за окном стихия, кажется, разделяла его смятение: словно разъярённое чудовище, она обрушивалась на аббатство в попытках сровнять божью обитель с землёй. Каменное здание стонало, но держалось, и буря пока что удовлетворилась, приведя в полный хаос церковный сад. Несколько древних исполинов с болезненным хрустом уже повалились на землю, один едва не проломил мозаичные стёкла. То, что божьи испытания на этом не закончены, стало ясно, когда дубовая дверь затрещала от ударов. Отец Витторио подпрыгнул, кусок хлеба выпал из его дрогнувшей руки. — Именем короля, откройте! — громыхнул страшный голос, перекрывающий неистовство природы. Отец Витторио был человеком, быстро учившимся на своих ошибках, поэтому, прежде чем открыть дверь очередному незваному гостю — был ли то рыцарь, король, да хоть сам дьявол! — он затолкал в рот первую половину хлебной краюхи, едва прожевав её, упихнул туда же вторую, а сверху всё залил крапивным супом. Усердно двигая челюстями и утирая губы рукавом, он двинулся навстречу своей судьбе. В очередной раз. — Эрнесто, сын мой, — воскликнул он с порога, уже почти без удивления разглядев под мокрым капюшоном светлые волосы и шрам, разрезающий висок. — Неужели снова неотложная свадьба? — Боюсь, в этот раз мой повод менее радостный, — тяжело дыша, будто проделав путь от столицы до северных крепостей в такую погоду пешком, отозвался Эрнесто. Отец Витторио хотел было заметить, что и прошлая их встреча принесла мало веселья, однако слова застряли у него в горле, как только он увидел ношу, которую Эрнесто откреплял от седла своей лошади: тёмный плащ укутывал безвольно повисшего человека, открывая взгляду лишь копну чёрных намокших кудрей. — Сын мой, солдаты советника который день рыщут вокруг аббатства. Не опасно ли… — Нам больше некуда пойти, святой отец, — в словах Эрнесто не было высокопарности, лишь отчаянная правда. — Клянусь, я только обработаю его рану и пережду самую непогоду, а там уеду, и не буду подвергать опасности вашу жизнь. — Моя жизнь мало стоит, сын мой, — развёл руками отец Витторио. — Под моей опекой сейчас восемнадцать служителей и девять крестьянских семей, чьи дома были разрушены во время солдатских грабежей. — Он тяжело вздохнул: — Однако моя церковь носит имя женщины, укрывавшей в своё время беглых рабов и поплатившейся за это жизнью, так что закрыть перед вами дверь означает предать её память. Проходите. — Благодарю вас, святой отец, — Эрнесто взгромоздил свою ценную ношу на плечо и, слегка пошатываясь, переступил через порог. Отец Витторио же заткнул подол рясы за пояс и шагнул в непогоду. Сопровождая каждое действие недостойными сана ругательствами, он привязал лошадь Эрнесто в церковных стойлах, припрятав в жидкой горстке сена дорогую сбрую и украшенную орлом попону. Вернувшись в обитель, он застал Эрнесто за осквернением своей церкви: каменный престол превратился в больничную койку, чаша со святой водой — в таз для стирки повязок; на кафедре примостился тяжёлый арбалет. Отец Витторио тяжко вздохнул: — Я принесу чистые рубахи и заживляющую мазь. Эрнесто лишь коротко кивнул: всё его внимание было сосредоточено на обработке раны. Отец Витторио успел сделать несколько шагов к своей келье, как дверь сотряслась от удара такой силы, будто на неё обрушился один из древних исполинов. Эрнесто вскинул голову и замер — точь-в-точь вспугнутый охотником волк. — Немедленно откройте! — потребовали из-за двери. Отец Витторио посмотрел на застывшего рыцаря и развёл руками. — Дверь не выдержит, — сказал он с сожалением. Эрнесто сжал кулак, ударил им в камень престола. Отчаяние скривило его лицо, и он сдавленно замычал, обхватив ладонью бездвижную руку. На его пальце тускло блеснуло сглаженное временем кольцо в виде орла. Но уже в следующее мгновение он выпрямился. Его короткие волосы встопорщились, рука легла на рукоятку меча. — Оставьте его и бегите, сын мой, — сказал отец Витторио. — Вы здоровы и выносливы, успеете скрыться. Я же буду молить их о милосердии. — Они только что зарезали наших сторонников — рыцарей, их жён и детей; с таким же успехом вы могли бы говорить о милосердии с голодной гиеной. — Эрнесто кинул быстрый взгляд на неподвижное тело: — Я не отдам его этой безжалостной своре. — Их слишком много, — покачал головой отец Витторио. — Скоро будет меньше, — мрачно отозвался Эрнесто. Дверь снова пошатнулась; железный затвор предательски скрипнул; отец Витторио суетливо перекрестился. — Хорошо ли вы владеете вот этим, сын мой? — спросил он, ткнув в хищный арбалет. Эрнесто, явно готовившийся к смертному бою, оглянулся с угрюмым удивлением. — Любого другого человека, задавшего подобный вопрос, я уже убедил бы болтом в горло, отец мой. Отец Витторио поднял глаза к алтарю: огромное каменное сооружение в два человеческих роста было почти сплошной стеной, украшенной лепниной с причащением и образом Святой Марии де ла Крус, и лишь на самом верху виднелось крошечное оконце, символизирующее путеводную звезду. Как раз на него отец Витторио и указал: — Забраться наверх можно по задним уступкам, они специально вырублены для того, чтобы монахи могли регулярно чистить алтарь. А из того окошка выйдет отличная бойница. Эрнесто думал меньше мгновения. — А он? — кивнул на своего бездвижного спутника. Отец Витторио ступил к каменному престолу, имеющему форму саркофага в память о древних мучениках, и сдвинул крышку: места было как раз достаточно. Когда все улики были спрятаны в престол, а меткий охотник занял своё тайное место, отец Витторио поправил рясу и встал у кафедры, ёжась от очередного нещадного удара в дверь. — Только дайте мне сперва возможность уладить всё мирно, — обратился он к мутному окошку на вершине алтаря. — Стреляйте, только если слова будут исчерпаны. Эрнесто не успел ответить, так как в эту секунду дверь с треском ввалилась внутрь, устилая щепками пол. В пролом вошли двенадцать солдат, мокрых и обляпанных грязью, и от этого ещё более свирепых. — Почему не открывал? — рявкнул самый рослый, подойдя вплотную к отцу Витторио, брызгая на щёки слюной и дождём. — Жизнь надоела? — Отнюдь, — чуть выпрямляясь, возразил отец Витторио. — Совершенно не надоела. Открывать двери ночью тому, кто молотит, будто только сбежал из тенет преисподней — верх неблагоразумия. А вы запомните, сын мой, не пристало примерному прихожанину стучать так, будто он разбойник. — Учить меня будешь, гнида? — солдат — нет, очевидно, титулом этот был выше, просто выглядел не умнее своих служак — схватил отца Витторио за ворот и тряханул так, что кости в немолодом теле жалобно хрустнули. — Ах, генерал, ну зачем же такие грубости? — раздался сзади вкрадчивый голос. — Всё можно выяснить мирно. Советник Авила выступил из-за спины громилы, глядя внимательно и цепко. Отец Витторио кивнул, хотя ему и казалось, что их понимание слова «мирно» не слишком совпадало. Советник Авила улыбнулся. Так улыбался бы топор палача, прежде чем упасть на шею приговорённого. — Святой отец, — начал он вкрадчиво, — я расскажу, как всё было, а вы просто ткните пальцем. Три года назад, ровно после безвременной кончины королевы, его величество король Алессандро был похищен бывшим магистром кавалерии — а теперь подлым предателем — графом Эрнесто Мореччи. Всё это время мои шпионы выслеживали его местонахождение, и вот наконец неделю назад мы напали на след. Мы вырезали всех его подельников, но сам он сумел уйти, угрожая убить короля. Сдаётся мне, его величество был даже ранен. Посудите сами, святой отец, куда беглецу ещё направиться в такую непогоду, как в божью обитель к доброму и благочестивому священнику? — он картинно развёл руками. — Кажется, я всё рассказал. Теперь же настало ваше время ткнуть пальцем. Лишь помните, в случае скоропостижной смерти короля — коей я, конечно, ничуть не желаю, но сами знаете, на все воля Господа — я, скрепя сердце, вынужден буду стать наместником, пока молодой принц не достигнет совершеннолетия. Моя благодарность дорогого стоит, равно как и мой гнев. Поэтому подумайте хорошенько, прежде чем ответить, отец мой. — Советник помолчал, сладко улыбаясь — одними губами, а затем спросил: — Итак, где он? Отец Витторио вздохнул: будут бить. — Да покарает меня Святая Мария да ла Крус, — сказал он, внутренне собираясь, — если я приютил в этой церкви предателя или изменника короны. — Он развёл руки, запрокинул голову, на секунду зажмурился… а потом открыл глаза и пожал плечами: — Кары нет. Значит, и сказать мне вам, уважаемый советник, нечего. Советник Авила нисколько не смутился, лишь бросил что-то под ноги: припорошенную соломой попону с орлом на боках. Генерал, всё это время нетерпеливо расшагивающий вдоль алтаря, подскочил и вцепился отцу Витторио в ворот рясы. С рёвом он вжал священника в престол, стискивая горло, будто пытаясь свернуть шею обеденной утке: — Хватит болтать! Разговоры исчерпаны. Отец Витторио с трудом вдохнул: горло опалило, словно он глотнул горячего ладана. — Абсолютно с вами согласен, сын мой, — прохрипел он, с некоторой укоризной косясь на крошечное окошко. — Говори, паскуда, где они, не то… Массивный болт пробил ему висок, будто на вертел натыкая голову. Последовала секунда тишины, а когда грузное тело рухнуло на пол, ближайший к нему солдат схватился за окровавленную грудь. Трое были мертвы, прежде чем остальные сообразили разбежаться. Еще двое рухнули, так и не поняв, откуда идёт обстрел; оставшиеся шестеро попрятались по альковам, в то время как советник Авила согнулся в три погибели, скрываясь за престолом. Отец Витторио, справедливо полагая, что в подобном решении вопроса его участие необязательно, скользнул за алтарь и присел, тихонько ожидая финала. Дожидаться пришлось долго. Солдаты были не дураки, чтобы вылезать, а Эрнесто обладал, кажется, поистине крокодильим терпением: словно затаившийся хищник, он абсолютно неподвижно стоял на приступке и при малейшем движении внизу пускал болт. Так он справился ещё с парочкой несчастных. Ещё одно движение слева, затем щелчок… мимо. Сдавленные ругательства. Взглянув наверх, отец Витторио понял причину злости Эрнесто: его сумка для болтов была пуста. Они обменялись понимающим взглядами. Отец Витторио выставил руки и вскоре охнул от тяжести рухнувшего ему в объятья арбалета. В два прыжка Эрнесто спустился, встал рядом: — Ну что же, пришло время пачкать руки. Берегите рясу, святой отец. Точно зная расположение противников, он прокрался вдоль скамей и юркнул в первый альков. Один удар мечом, и солдат захрипел, привлекая внимание остальных. Немедленно три арбалетных болта ринулись Эрнесто в спину, но все три вонзились в уже бездыханное тело солдата, что Эрнесто выставил впереди себя в качестве щита. В секунды, что требовались для перезарядки, Эрнесто достиг второго алькова и ударил солдата, который всё ещё возился с арбалетом. Он не умер, всего лишь взвыл от боли, но снова послужил щитом и повесил голову, теперь уже добитый своими товарищами. Двое оставшихся солдат, грязно ругаясь, откинули самострелы и бросились на Эрнесто с мечами. Тот, казалось, этого и ждал. Первый схлестнувшийся с ним солдат отбивался умело, встречал удары с мрачной решимостью, словно охотничий пёс, накидывающийся на матёрого оленя. Второй, что подоспел чуть позже, слегка трусил: подскакивал и шёл на попятную — точь-в-точь комнатная собачонка, что гавкает на дикого зверя, но боится тяжёлых копыт. Эрнесто же успевал дрессировать обоих: отпугивал моську и бодал рогами полкана. В результате мелкая шавка так его ни разу и не достала, а вот злобная псина уже несколько раз напоролась на его меч. Однако вскоре и Эрнесто устал: лоб его заблестел от пота, он тяжело дышал и пару раз споткнулся. Отец Витторио привстал, намереваясь использовать эту небольшую задержку для того, чтобы предупредить монахов и вывести крестьян, но осторожный скрип заставил его обернуться. Советник Авила, также уяснивший, что бойцы слишком заняты, чтобы обращать на него внимание, сдвинул крышку престола и теперь с торжествующей улыбкой смотрел внутрь. В руке у него блестел кинжал. Отец Витторио, в порыве праведности — не священной, а скорее простой, человеческой — схватил с пьедестала горящий семисвечник и ткнул его советнику в лицо. Авила отпрянул. — Вы ответите за предательство, святой отец, — зашипел он, отирая обгоревшие брови. — Я готов, — сказал отец Витторио, покачивая золочёным канделябром, словно огненным херувимским мечом, — только ответ я буду держать перед Святой Марией де ла Крус, а не перед вами, сын мой. Так что не испытывайте меня, а просто уходите. Советник Авила, загнанно оборачиваясь на скрежет стали, двинулся небольшими шажками к выходу, в то время как отец Витторио занялся королём. Рана, которую Эрнесто успел промыть, снова кровоточила. Отец Витторио потянулся за свежими бинтами, но тут висок его обожгло свинцовым ударом. Он охнул и осел, слабо цепляясь за края престола. Голова кружилась, к горлу поступила рвота. Вовремя глянув вверх, он едва увернулся от новой встречи с массивным кадилом — советник Авила раскручивал его, словно пращу. Воздух у уха разрезало священным снарядом — отец Витторио бухнулся на пол, грузно откатился, спасаясь от удара, и уткнулся в лавку носом. Встрепенулся, пытаясь подняться на ноги, но было поздно: советник, отбросив кадило, навис над престолом. Вот он дёрнул короткий нож, блеснувший в свете молнии, вот занёс руку… В зловещей тишине раздался протяжно-леденящий стон, будто сотня дев оплакивала своих любимых, затем оглушающий треск, а после звон бьющегося стекла. Глаза советника округлились от ужаса, он обернулся, но отступить не успел. Мёртвое тело древнего исполина, выкорчеванное бурей из церковного сада и метко запущенное сквозь мозаичное окно, обрушилось прямо на него, пригвоздив к полу сплющенные останки. Тяжело поднявшись, отец Витторио заковылял к престолу. Там его нагнал Эрнесто — бледный и покрытый испариной, но, кажется, невредимый. Вместе они склонились над королём. — Что произошло три года назад, сын мой? — После смерти королевы Алессандро заговорил о нашей официальной свадьбе, и Авила организовал переворот. Подговорив баронов — вы же понимаете, у него были аргументы — он подчинил себе королевское войско. Нам пришлось бежать и скрываться; долгое время мы жили в кругу рыцарей, тех, чья верность королю не зависела от его взглядов на женитьбу. Два года мы планировали восстание, собирали силы, а дальше… вы уже знаете, что случилось дальше. — Что будете делать теперь, сын мой? Кроме советника Авилы у вас много врагов в столице. Среди баронов будет много желающих добить раненого орла. Эрнесто неотрывно смотрел на короля. — Я повезу его на север, в горы. Мы долго служили там, рыцари северных крепостей ему верны. Будем собирать подкрепление, а когда сил будет достаточно, пойдём на столицу. — А сейчас? — А сейчас… — Эрнесто помедлил. — Скажите слово, святой отец, и мы уедем. Мы и так принесли вам немало хлопот. Отец Витторио оглядел с сожалением свою истерзанную церковь — придется будить братьев, готовиться к отпеванию нашедших здесь своё последнее пристанище. А ещё собирать в дорогу крестьян — за пропавшим советником обязательно придут. Хлопот и в самом деле немало; укрывать беглецов — риск и беспечность. Но лицо Алессандро было так серо, а глаза Эрнесто так очертились чёрными кругами, что отец Витторио махнул рукой. — Оставайтесь на пару дней, пока у него не прибавится сил, — сказал он. Покряхтел, ощупывая массивную шишку на виске: — Я принесу немного соломы и одеяло, чтобы вы могли спать здесь — я вижу, вы от него не отойдёте. Он направился к двери, но Эрнесто окликнул его: — Спасибо вам, святой отец. Мы не забудем вашей доброты. И такой отчаянной силой повеяло от этого несгибаемого «мы», будто Эрнесто имел на него полное право, будто он уже не просто он, а Алессандро — не просто Алессандро; будто они — это и есть «мы» и никак по-другому, и Эрнесто теперь и отвечал за двоих, и обещал за обоих. Отец Витторио кивнул и поплёлся за соломой. Да благословит нас всех Святая Мария де ла Крус.

***

Отец Витторио отёр рукавом лоб, но материя уже так пропиталась потом, что облегчения это не принесло. Тогда он отложил молоток, выпрямился, кривясь на боль, что щипцами скрутила спину, и поглядел на небо. Пришлось зажмуриться — солнце светило нещадно, будто желая ослепить зодчих, дабы им неповадно было строить вновь подобную красоту. Да только рано старалось: окна церкви ещё скалились зазубринами выбитых мозаичных стёкол, почерневшие от пожара стены едва удалось подпереть деревянными упорами, а сгоревший дотла купол торчал обглоданным скелетом. Купол и алтарь, молитвами Святой Марии де ла Крус, получится восстановить, утварь и иконы отец Витторио и его братья успели вынести, а вот бесценные книги и древние манускрипты огонь пожрал без остатка. Также война не пожалела церковного сада и поля — все, что не забрали солдаты — с той ли стороны, с другой ли — уничтожили бури. Единственное, что осталось нетронутым ни стихией, ни грабежами, было кладбище. За три года кровопролитной войны за трон оно расширилось, простирая теперь свои жадные руки далеко за пределы аббатства. Ему было всё равно, что монах лежал рядом с разбойником, королевский рыцарь рядом с солдатом бунтарей, а аланец вместе с морельцем. Оно срывало различия, словно охотник шкуру с добычи, оставляя себе лишь мясо и кости, и в его бесшумных владениях не было места ни спорам, ни дракам. Все были равны. — Успеть бы до заката подлатать лестницу, святой отец, — прервал его размышления старик Джакомо. Сгорбленный и щербатый, старый плотник сохранил меткий глаз даже в свои дряхлые лета; без его советов восстановление церкви затянулось бы на годы. — Не дай Святая Мария де ла Крус в темноте опять кто ногу сломает. Работников и так кот наплакал, чтобы здоровыми ногами разбрасываться. — Ты прав, сын мой… — начал отец Витторио, но остановился, прислушиваясь: со стороны дороги кто-то приближался. К топоту копыт отец Витторио и раньше относился с подозрением, а теперь, после нескольких лет войны и бесконечных грабежей, и вовсе боялся его, как чуму. Пара месяцев мира после возвращения на трон короля Алессандро ничего не меняли, поэтому он подобрал с земли молоток, отряхнул прожжённую рясу и ступил навстречу очередным незваным гостям. Пятнадцать рыцарей, что остановили коней перед воротами аббатства, были наряжены, как на парад: доспехи их отражали свет не хуже начищенного блюда, орлы на груди гордо блестели, королевские стяги развевались, словно крылья боевых драконов. А уж юнец, возглавлявший отряд на вороном скакуне, был и вовсе ярмарочной куклой — одет в синее и золотое, на голове — остроконечная шляпа с пером, на молодом лице — глупоглазое выражение собственной значимости. — Монах, — небрежно кинул он, кривясь на грязные руки и латаную рясу, — немедленно позови отца Витторио. Скажи, прибыл королевский посланник со срочным поручением. — Говорите, сын мой. Отец Витторио перед вами. Посланник удивился так же, как если бы услышал, что перед ним — сама Святая Мария де ла Крус. Он чуднó поиграл бровями, покрутил длинным носом, прочистил горло. — Слушайте же королевский приказ, — завопил он неожиданно низким и громким голосом, так и не спешиваясь. — Его величество король Алессандро Лауро Виктор I, король Алании, маркиз Чеханы, маркиз Пьенецци, герцог Салуццо, верховный правитель Мерлона, император Бьянты, сеньор Пенероло… — Не угодно ли перейти к делу, сын мой? — устало прервал отец Витторио. — Скоро вечер, а у нас ещё много дел. Посланник покраснел и напыжился. Помолчал, закатив глаза к небу, будто мысленно всё же заканчивая заученную речь, и вновь обратился к отцу Витторио, теперь уже тише: — Вас вызывают в столицу для проведения священного ритуала бракосочетания между королём Алессандро и герцогом Эрнесто. Свадьба состоится через две недели в главном храме Святой Марии де ла Крус. — Вот как, — отец Витторио отёр руки о подол рясы. — Да неужто в столице не хватает своих священников? А как же великий кардинал? — Перед обрядом вам, святой отец, будет даровано звание великого кардинала. Отныне и до конца дней вы будете иметь честь проводить службу в самом лучшем храме Алании. — Посланник сделал нетерпеливый жест рукой: — Скорее же, собирайте свои вещи, мы доставим вас во дворец. Отец Витторио оглядел чёрные стены своего крошечного аббатства, полуразрушенный сад, наспех сколоченные домики крестьян и с десяток усталых людей, сгорбленных работой. Уставив руки в похудевшие бока, он сказал королевскому посланнику: — Ну вот что, сын мой. Прикажите своим молодцам спешиться да снять свои доспехи. Пусть принимаются за стройку. Силы у них много, за две недели как раз управятся. Посланник чуть не свалился с коня: — Не поедете? — Пока не дострою церковь, не поеду. — Смеете противиться приказу короля? Да это бунт! Я немедленно отправляюсь в столицу с донесением. — Отправляйтесь, — благодушно кивнул отец Витторио. — А ещё скажите королю, что обряд обрядом, а кардиналом я не стану. В столице желающих найдётся, а священник людям и здесь нужен. Отец Витторио заслонил лицо рукой, загораживаясь от пыли, вздыбленной копытами вороного скакуна. Скоро весь отряд скрылся за поворотом. — Вы что же, святой отец, проведёте этот обряд? — спросил из-за спины Джакомо. Отец Витторио пожал плечами: — Проведу. — Против веры пойдёте? — Да разве будет бог против союза, если двое людей и так одно целое? Нет, я пойду не против веры — всего лишь против старых убеждений. Через пять дней в строящееся аббатство пожаловал отряд из ста отборных рыцарей короны. А возглавляли его двое: первый, с тёмными кудрями и прямым носом, и второй, пониже, со светлыми волосами и шрамом на виске. За неделю эта бравая команда отстроила церковь, выше и просторней прежней. А ещё через два дня стали съезжаться гости. Вечером же был устроен великий праздник, где собралась вся знать Алании, дабы засвидетельствовать бракосочетание короля и его избранника. Отец Витторио, в новой белоснежной рясе, стоял на свежевыкрашенном полу, Библия покоилась на новёхонькой кафедре, а воздух был наполнен запахами кедра, лилий и надежды. И хотя отцу Витторио не было видно, он знал, что двое мужчин, что стояли сейчас перед ним, слушая его напутствия, касаются друг друга рукавами, и их мизинцы переплетены друг с другом. — Да будете вы счастливы, дети мои, — закончил отец Витторио с улыбкой, — во имя Святой Марии де ла Крус.