Вниз головой

Джинни выбралась из библиотеки вслед за братом, сбежала от разговоров о переписанном прошлом, от растерянных взглядов друзей. Никто из них не заметил наступления ночи. Никто из них не обратил внимания на нее, выскальзывающую за массивную дубовую дверь следом за Джорджем. Только Джордж растворился в холодном сумраке коридора, а Джинни осталась стоять, прислоняясь спиной к каменным стенам. Гермиона, желавшая подробно разобрать ситуацию, вынудила ее копаться в свой памяти. Вспоминать, проговаривать вслух, сопоставлять. Хуже этого были только шуточные пытки брата и сестры Кэрроу. Или считать Гарри мертвым. Гермиона заключила, что воспоминания Джинни подчиняются тому же правилу, что и воспоминания Гарри: они оба, в отличии от Джорджа и Гермионы, помнили лишь один вариант прошлого. До тех пор, правда, пока другие не пытались рассказать им о том, что помнили они — тогда где-то на задворках сознания появлялось сомнение, терзали противоречивые мысли, а чужие — ложные — воспоминания вытесняли свои так легко, что от этого становилось тошно. Джинни сжимала левую руку в кулак, чтобы почувствовать мозоли на пальцах, чтобы точно знать, что они все еще там и никуда не делись. Годы полетов на метле: с друзьями, с детьми, в составе сборной Гриффиндора и Гарпий. Проверяла свои шрамы, чтобы быть уверенной, что все, что она помнит, было. На локте правой руки шрам в форме утиной лапы — первый выброс стихийной магии у Лили, левое предплечье — три косые белые черты, след когтей, последний подарок покойного ныне Живоглота. На левой пятке след от заколдованного гвоздя, ее самый старый шрам, а на внутренней стороне правой ноги — длинная белесая полоса, результат неудачного побега из дома посреди ночи, когда ей было семь. Волну на левой лопатке было не проверить, но Джинни чувствовала, что она все еще где-то там: застывшее воспоминание о первой ночи с Гарри, о разбитом стекле, поцарапавшем ей спину. Память могла играть с ней в свои жестокие игры, но шрамы на теле говорили правду о том, что было и чего не было. Когда она свалилась с веревочной лестницы и поранила ногу, мать, разумеется, тут же залечила порез, но сказала, что шрам ей останется в качестве напоминания о ее невозможно отвратительном поведении. Джинни с тех пор никогда не убирала следы порезов и заклятий полностью. — Тетя Джинни? В нескольких шагах от нее под светящимися крыльями парящего под потолком темно-оранжевого дракона остановились Роза и Скорпиус Малфой. Племянница смотрела на нее с удивлением. Маленькая Гермиона с замашками любимого дядюшки Джорджа, она редко выглядела так потерянно. Хотела что-то сказать, это бросалось в глаза, но молчала, не в силах, казалось, подобрать слов. Она, без сомнения, хорошо бы вписалась в компанию обезумевших взрослых, затаившихся в пустой библиотеке в компании директора Хогвартса. Желая нарушить неловкую тишину, Джинни произнесла первое, пришедшее ей в голову: — Не знаете, где Ал? Роза и Малфой переглянулись и как-то неуверенно пожали плечами. Рассказали ей о том, что полдня уже Альбуса не видели, и никто другой его, судя по всему, тоже не видел. Сказали, что это почти в порядке вещей у него: так пропадать неизвестно где, прячась под мантией-невидимкой. Просили не переживать, хотя Джинни видела, что сами они уже извелись. Кричали ей вслед что-то неразборчивое. Джинни выбралась за территорию Хогвартса и тут же трансгрессировала домой, в Уэльс. По дороге к крыльцу она пыталась нащупать на животе швы, оставшиеся от родов. Что если переписанное прошлое означает детей, которые никогда не рождались? Джеймс, Альбус, Лили. Имена она помнила, и воспоминания о теплых семейных вечерах, о квиддиче в саду, о шуточных дуэлях, о совместных путешествиях — все это было, но по-настоящему ли? Переступив порог, Джинни тут же скинула с плеч мантию и, подойдя к зеркалу, подобрала полы платья. Едва заметные в свете Люмоса линии были на своих местах. Она провела по ним указательным пальцем, закрыла глаза. Погасила Люмос и несколько минут провела в темноте, плечом касаясь прохладной зеркальной поверхности и накрывая ладонью следы появления детей на свет. После, лежа на полу в спальне дочери, она пыталась поймать и никуда не отпускать ни одно воспоминание о своих детях. Она перебрасывала в старенький Омут памяти все, что вспоминалось: их первые слова, первые шаги, первое волшебство; сказки на ночь и походы в кино, Рождество в Норе и дни рождения, каждое первое сентября на платформе девять и три четверти; их увлечения и страхи, приносящие удачу вещи и детские мечты, коллекции всякой важной чепухи и содержание пришедших из Хогвартса писем. Находиться в комнате Альбуса было невозможно: Джинни подозревала, что виной тому какое-то заклинание, наложенное ее вечно жаждущим одиночества сыном. Здесь было весьма уютно, но какая-то неведомая сила выгоняла прочь, внушая мысль о том, что пора убираться. Любой, заглянувший к Алу, почти мгновенно желал выйти и поскорее закрыть за собой дверь. Именно сегодня у Джинни были силы на то, чтобы этой силе сопротивляться, или же заклинание ослабевало, когда Ала не было дома — что бы там ни было, ей удалось перебороть навязчивое желание уйти из комнаты сына, и вскоре эта мысль перестала ее посещать. Джинни протянула руку и взяла одну из книг, оставленных сыном на своем рабочем столе. Он был единственным ребенком, у которого был рабочий стол в этом доме. Только у него одного было столько книг — даже в кабинете у Гарри их было меньше. Ни у кого из знакомых ей магов не было столько маггловской литературы. Альбус переводил в фунты практически все свои карманные деньги, а после тратил их на странную маггловскую технику и книги о магии, написанные ничего не сведущими в ней магглами. У него была очаровательная привычка приносить ей какую-нибудь книгу и, не говоря ничего, велеть прочитать ее. Когда Ал был совсем маленьким, он пихал ей книги прямо в руки. Когда ушел в Хогвартс, совы приносили ей прочитанную им книгу с комментарием, что ее не помешало бы прочесть каждому волшебнику, и просьбой прислать что-то другое из его библиотеки. Когда выучил заклинание незримого расширения, несколько полок книг уезжало вместе с Алом в Хогвартс, а самые лучшие возвращались ей почтой. Джинни находила время на то, чтобы прочитать как можно больше из того, что рекомендовал ей сын, и в какой-то момент вдруг поняла, откуда в нем эта страсть к маггловской литературе. В тот день она выбралась в маггловский Лондон и провела несколько часов, наблюдая за чужой повседневностью. Ей вдруг многое стало понятно в поведении сына. Маггловское волшебство из книжек не было волшебством, оно называлось фантастикой и не имело никакого отношения к магии. Это были мечты о будущем, толчок к изменениям, пренебрежение ограничениями, полет фантазии, желание упростить жизнь. То, о чем Джинни читала в написанных в прошлом веке книжках, стало реальностью в веке настоящем, и на несколько шагов обошло магический мир. С Альбусом было трудно поговорить по душам, он был совершенно не расположен к разговорам, но Джинни услышала его, поняла. Все эти нагромождения магических формул, свитки с описаниями несуществующих заклинаний, которые пылились у него под кроватью — это был полет его фантазии, его мечты о будущем, его попытка изменить магический мир. Ему было четырнадцать и он замыкался в себе все сильней. Зачем-то купил компьютер, изобретение магглов, и достучаться до него стало невозможно. Джинни подарила ему сборник научно-фантастических рассказов разных авторов, учебник программирования и книгу о том, как создавать новые заклинания, лучшую из тех, что смогла отыскать Гермиона. Она никогда не забудет появившуюся на лице Ала улыбку, когда он развернул тот подарок. Не забудет ведь?