Вниз головой

Голос профессора Бинса был хуже теплого молока с медом. Лили, полулежа на парте, протягивала вперед руки и делала вид, что душит призрака, а сидящий рядом Ремус жевал перо. Лили это забавляло, впрочем, в этом унылом кабинете ее забавляло все, кроме, разве что, скрючившегося двумя партами ближе к доске Северуса. Друг – хотя вернее было бы назвать его бывшим другом, но такое сочетание слов не укладывалось в ее голове – изредка поворачивался так, что Лили могла видеть его профиль, и тогда ей становилось совсем тошно. — Почему так? — спросила она Ремуса. Он замешкался, обвел класс немного сонным взглядом и указал пером на Северуса. Лили кивнула, и тогда Ремус прилег рядом с ней на парту и прошептал: — Я не знаю, Лили. И они лежали так очень долго, смотря друг другу в глаза, а между ними валялось несчастное перо. «Разве могут друзья быть бывшими?» — не спрашивала Лили. «Разве друг это не навсегда?» — не добавляла она. «Боюсь, что нет» — не отвечал ей Ремус. «Боюсь, — не говорил он, — что когда ты узнаешь, кто я, у тебя будет на одного бывшего друга больше». — Мы избегаем друг друга, — тихо сказала она, переворачивая перо. — Так жутко, так жалко. Невозможно. Он рассказал мне о магическом мире, знаешь? А теперь я здесь, а его нет. — Он же приходил как-то, — вспомнил Ремус. — А я его послала. А теперь грустно. Ремус ничего не ответил, ему на голову опустилась записка от Поттера, на которой огромными буквами было написано: «Эванс! Хогсмид!». Лили смяла записку и кинула ее в голову Поттера, но была причина, по которой ее в свое время не взяли в команду Гриффиндора охотником. Лили попала вовсе не туда, куда целилась, а на парту Северуса. Едва он коснулся смятого пергамента, Лили вскочила со своего места и бросилась по проходу вперед. Она вырвала записку из его холодных пальцев, развернулась на месте и…упала. Ей казалось, что прошло несколько часов, прежде чем она снова начала чувствовать и слышать, а обступившая ее темнота — рассеиваться. Пока темнота была на месте, Лили вспоминала чудесные летние дни, которые они проводили с Северусом, когда были младше, и последнее лето, такое мертвое и пустое, что в пору было идти топиться. Когда-то у нее была сестра, но с тех пор, как Лили поступила в Хогвартс, сестры у нее больше не было. Ей казалось, она теряет всех. Что-нибудь случится и не станет Ремуса, жующего перья на Истории Магии. Будет он, как Северус, сидеть на другом ряду, на две парты ближе к доске, и все, что останется Лили, это смотреть на его спину и вспоминать, как здорово им было когда-то. Что-нибудь случится, думала Лили, и не станет надоедливого Поттера и его записок, и тогда, наверное, обрушится мир, окончательно и бесповоротно. Что-нибудь случится и Сириус перестанет ей улыбаться... и что, что тогда? Лили открыла глаза и резко села. Рядом был Северус, и он, видимо, не успел понять, что случилось. Он протягивал ей руку, но как-то неуверенно, и Лили оттолкнула ее, вскочила, сминая в кулаке записку от Поттера. Все смотрели на нее, а Бинс все так же бубнил что-то о гоблинах. Лили быстрым шагом отправилась прочь из кабинета, и только когда двери за ней захлопнулись, она поднесла руку к затылку и потрогала испачканные в теплой крови волосы. Сделала шаг, другой, и понеслась в Больничное крыло. Ей не стоило бежать, Лили понимала это, но не могла себя остановить. Глаза слезились и ей хотелось ругаться на себя за то, что оттолкнула Северуса, за то, что вместо того, чтобы по-человечески поговорить с Поттером, она мнет его приглашения на свидания, пусть они и глупые. Она ненавидела себя за то, что много лет назад они с Северусом прочитали письмо Петунии, и винила себя во всем случившимся. Больничное крыло было уже совсем близко, когда какая-то невидимая преграда возникла на ее пути, сбив дыхание и вновь погрузив в темноту. Преграда эта пахла мятой и вчерашней бурей, у нее были сильные руки и приятный низкий голос. — Мы падаем, — сказал этот голос. И они упали.