Часть 9
17 декабря 2019 г., 18:23
Ацуши смеётся хрипло, заливисто и надломлено.
— Моя сила оказывается и не моя вовсе. – выдыхает он, качая головой. Он терпел столько боли и унижения. Столько грязи и надменной брезгливости. Зачем? Чтобы сейчас понять, что мог этого избежать?
— Да о чём вы говорите? Извините, но не все тут умеют читать мысли, – шипит недовольно Чуя, напоминая о себе.
Дазай смотрит на него с удивлением, будто забыл о его существовании. Ацуши грустно хмыкает, но покорно поясняет. Может, если он скажет всё в слух, это перестанет так его пугать?
— Сила Федора передается через его кровь. В детстве я пытался убить его, загрызть и…– оборотень запнулся и замолк.
— Выпил его крови, я понял, ты же тигр. – кивнул Чуя, чуть нахмурившись. Накаджима вздохнул, качнул головой и хмыкнул.
— Да, вот только сила у Федора странная. Я не помнил до этого момента, что именно изменилось, но сейчас я осознаю. Не знаю как это работает, но когда человек совершает «преступление», то он получает «наказание», эквивалентное своему проступку. Но убийство, кража или нечто подобное не считается. Считается преступление против себя.
Накахара непонимающе качнул головой, а Дазай устало выдохнул, потерев виски.
— Давай-ка помедленнее. Что значит против себя? Попытка самоубийства, ненависть и вред? – уточнил Осаму, а Ацуши раздраженно качнул головой.
— Да нет же. Это тоже, но не совсем. Когда человек отвергает самого себя, понимаете? Угнетает, считает худшим в мире. Совершает проступок против самого себя. Способность это чувствует и подавляет личность того, кто себя ненавидит. «Наказание». Или когда человек отвергает помощь, хотя очевидно в ней нуждается. Человек постепенно сходит с ума, но если это эспер… его способность просто перестает ему подчиняться.
Накаджима вздохнул, откинулся на спинку кресла, горько усмехнувшись.
— Ваши силы не рикошетили от меня. Просто начинали сопротивляться влиянию способности Фёдора.
Ацуши медленно выдохнул, бегая взглядом по комнате, словно пытаясь зацепиться за что-то. В голове гудел рой мыслей, он не знал, как их сформулировать правильно, потому что для него это было лишь ощущение, как мелкие иголки по коже или сладкая эйфория.
— Почему тогда у тебя такие глаза? Они же не твои. – спросил Дазай, а Ацуши уцепился за вопрос и чуть нахмурившись ответил.
— Это как…слияние. Фёдор чувствует меня в любом месте, в любое время. Думаю, особо сильные эмоции или мысли он также улавливает. Я проводник его способности, поэтому ему нужно отслеживать меня. Сам он может только передавать свою силу, насколько я понимаю, а активирует её тот, кому Фёдор отдает пульт управления. – Накаджима замер, осознав что сказал и со страхом посмотрел на Чую.
«Знает-знает-знает, точно навредит. Сломает, испортит. Убьет.» – раздалось набатом в голове, на разные лады и мотивы. Накаджима гулко сглотнул и севшим голосом выдавил.
— Фёдор знает, где мы и придет за...
Он нервно рассмеялся, так и не договорив, встал с кресла, заставляя Чую освободить колени и отошел к подоконнику, вцепившись в край почти до хруста. Зажмурился, сцепил зубы и тихо зарычал.
«Не хочу терять его. Не могу. Я сдамся если он исчезнет.» – вилось в голове, сводя с ума.
«Если не оставишь его, если не убедишь всех вокруг в том, что он для тебя ничто – он погибнет. Что такое твои чувства по сравнению с его жизнью?» – вкрадчиво шептал голосок подсознания.
Внутри всё горело. Адский котел, и то был холоднее, чем разум оборотня сейчас. Но в одночасье всё просто оборвалось, как оборвалось тогда, в день его ухода из агентства. Пульс выровнялся, дыхание стало спокойным, а в голове прояснилось. Он знал, что делать.
Ацуши заковал сердце в холодную, ледяную корку, покрыл сверху крепкой сталью и заделал в гранитную плиту, потому что иначе не получилось бы, иначе всё пошло бы прахом.
Когда он обернулся, вздрогнул даже непрошибаемый Осаму.
Узкий, звериный зрачок был пуст, а из глаз пропал весь блеск.
«Абсолютная пустота.» – услужливо подсказало сознание Дазая, когда он не смог подобрать этому определение.
Губы оборотня, которые Чуя целовал сотню раз кривились в безразличной усмешке.
— С этого момента между нами ничего нет. Впрочем, ничего и не было, так?
Накахара вздрогнул и не сразу понял, что пугающе-холодный и пустой голос принадлежит его заботливому, любимому Ацуши.
— Что? Ты свихнулся? Настолько боишься, что придут за твоей драгоценной шкурой?
Накахара не мог понять абсолютно ничего. Оборотень фыркнул, сложил руки на груди и протянул ехидно.
— Да признай уже, что не любил меня, Чуя. Хватит этого спектакля. Год был забавный, приятный и секс тоже просто удивительный, но пора остановиться. Это заходит слишком далеко и я не хочу, чтобы у меня под ногами путался кто-то вроде тебя, особенно если от этого зависит моя шкура. Я же эгоист, ученик своего учителя. Ты сам так сказал.– Накаджима бросает косой взгляд на Осаму, коротко брезгливо усмехаясь. Дазай открывает рот, потому что понимает, что задумал Ацуши, но его бывший напарник взрывается быстрее.
— Ты последние крупицы ума что ли потерял? Для тебя всё было просто шуткой, игрой? Думаешь можно всё вот так вот бросить? Я тут помочь пытаюсь, придурок! – рычит разозленный безразличным тоном и словами Чуя, а Ацуши довольно усмехается. Злость именно то, что надо.
— Да. А для тебя нет? Мне просто нужно было снять стресс после смены работы, а ты был лучшим вариантом, чем Акутагава. Хотя и с ним было весело. Мне не нужна помощь, тем более твоя. Несдержанного, идущего на пролом и не способного даже подумать. – пожимает плечами Накаджима, облизнув губы и оскалившись.
У Накахара перед глазами темнеет и он одним движением бросается вперед, сжимая руки на шее Ацуши.
— Повтори это, ублюдок, и я сломаю тебе шею. – шипит он в лицо тигра, а внутри того что-то йокает. Сжимается, но тут же замирает. Пускай в голубых глаза сейчас боль от предательства и ненависть, потом ему будет легче. Он будет жив.
— Да я даже Дазая люблю больше, чем тебя, идиот. Как можно быть таким слепым? – шепчет Ацуши, улыбаясь с брезгливой лаской, как глупому ребенку, который не научившись толком ходить пытается бегать.
Чуя дрожит, разжимает руки и делает шаг назад, смотря на любимого потерянно и надломлено.
Судорожно цепляется за спинку кресла, потому что ноги нещадно подгибаются. Прирос кожей и душой, поэтому теперь надо отрывать от себя с мясом и костями.
Дазай не может и слова сказать. Должен быть другой выход, должен быть способ. Но он ловит взгляд Ацуши, такой умоляющий и угрожающий, что давиться словами. Нет, верно, так будет легче всего. Даже если им обоим сейчас слишком больно.
— Ты меня не любил, Чуя, признайся. И я тебя не любил. Просто…просто хотел тепла, но если не прекратить, то мы оба сгорим. – мягко произносит Накаджима, а Накахара криво улыбается, скользя по нему
остекленевшим взглядом и медленно кивает.
— Да, не любил. Хотел помочь новичку, а потом ты со своим идиотским поцелуем. Наверное хорошо, что мы решили это сейчас. – отвечает потеряно и разбито Чуя, но хмурится, кивает. Проще признать его правоту, чем слушать больно режущие слова дальше.
— Да. Хорошо. – согласно бормочет Ацуши, при этом сдерживает слишком сильное желание протянуть руку и прижать любимого к себе. Сдерживает, чтобы не потерять.
— Выметайся из моего дома, из моей жизни и…– голос обрывается, а недосказанное «из моего сердца», так и остаётся висеть в воздухе.
Накаджима мысленно воет от боли, но усмехается и проходя мимо Чуи бросает тихое.
— Рад что мы всё решили так быстро. Затягивать этот фарс дальше не было смысла.
Накахара сжимает спинку кресла сильнее и молчит. Даже не оборачивается, лишь краем глаза замечает как Дазай встаёт в след за Накаджимой.
Ацуши забирает с тумбочки свой пистолет, захватывает плащ, на последок касается их общего фото, снимает с верхней полки шляпу Чуи, пока он не видит, оставляет на нижней, чтобы потом не искал. Кидает в карман телефон и оставляет ключи от квартиры на тумбочке. Они ему больше не понадобятся.
Рядом хочется оставить своё сердце, вырвать из груди и положить здесь, дома, но нельзя. Он слышит как Чуя садиться в кресло, обнимает голые колени и утыкается в них, смотря перед собой пустым взглядом.
Накаджима выходит из квартиры, позволяя следующему за ним Дазаю захлопнуть дверь в его прошлое.
***
— Ты поступил жестоко. Он будет ненавидеть тебя, даже когда поймет. Ацуши вздрагивает, опомнившись и оглядывается на Осаму. — Тебе какое дело? Зачем идешь за мной? – зло рыкает он, а Дазай мрачно дергает уголком рта. — Не старайся, меня ты так не оттолкнешь. Что ты задумал? Накаджима смотрит на него ещё пару секунд и внезапно оседает на грязный асфальт, тихо смеясь и прислоняясь спиной к стене. Он плачет, вытирает бесконечно бегущие капли и горько всхлипывает. — Я знал что так будет, с самого начала. С тобой тоже было больно. Так почему же я снова повелся на это? Почему я снова влюбился? – смеётся он словно душевнобольной, кусая губы и растягивая их в истеричной улыбке. Дазай стоит рядом, не зная, как поступить. Ему никогда не приходилось успокаивать людей, не приходилось чувствовать то, что сейчас переживал его друг. — Я собираюсь умереть и это, пожалуй, будет самым правильным решением в моей жизни. Мне стоило сделать это давно, а я всё карабкался и карабкался вверх, на чистом упрямстве. Причинял этим боль всем вокруг. – отвечает наконец на вопрос Дазая Ацуши и встает с земли, вытерев последние мокрые дорожки. Осаму хватает его за плечо и шипит. — Ты совсем идиот? Фёдор этого и добивается, почему ты… Накаджима сбрасывает его руку, мимолетно улыбается и качает головой. — Дазай, ему нужен я. Живой. Если я умру, то придется искать нового проводника способности. Поэтому он либо придет за мной и я убью его, либо умру сам. В любом случае вы получите отсрочку. Накаджима осторожно сжал ладонь Осаму и тихо, едва слышно попросил. — Иди к Мори, пожалуйста. Объясни ему всё, скажи что происходит и придумайте план, как защитить Йокогаму от этого дьявола. Чуя должен выжить. Мафия должна выжить, Агентство должно выжить. Выполни хоть раз мою просьбу без своих игр, умоляю. Дазай отчетливо слышал отчаяние и мольбу в голосе Ацуши и крепче сцепил зубы, чтобы не ответить резко «нет», как требовало сердце. Мозг же понимал, что тигр прав, а именно решениям разума обычно следовал эспер. — Ты вырос. А я это проморгал. В какой момент ты так сильно повзрослел, милый котёнок? – тихо и устало спросил Осаму. Рассматривая черты лица мальчишки, он пытался запомнить того невинного, забитого зверёнка, которого когда-то приручил, чтобы сделать пешкой на игровой доске, но пешка дошла до края поля и сама спрыгнул с неё, занимая место игрока. А после шахматы превратились в карточную игру, в закрытой комнате без света, вниз головой, и правила её знала только загадочно улыбающаяся госпожа Судьба. К сожалению, на этой раздаче, им она не благоволила. Зверёнок вырос в обозлённого на весь мир хищника, которого от уничтожений удерживал только Чуя. Теперь кто бы удержал самого Накахару. Ацуши молчал. Он спокойно дышал, грустно улыбаясь. Пожалуй, это похоже на прощание, хотя никто не знаете, что случиться завтра или даже через пару часов. — Иди, пока не стало слишком поздно. И…если я и правда умру, то скажи Чуе что я люблю его. По настоящему люблю. Он единственный, ради кого я хотел бы жить. Дазай рвано кивает и не сдерживается. Обнимает бывшего ученика, гладит по белобрысой макушке, но молчит. Им больше нечего сказать. Они расходятся в разные стороны снова, но теперь Дазай идет в темноту проулков, а Ацуши выходит на свет центральных улиц. У него есть последнее планы.***
Порезы на руках заживают стремительно и слишком поспешно, отчего Ацуши раздраженно шипит, делая их глубже и длиннее, вдоль. На улице уже темно, а он сидит на крыше и режет вены. Самая сюрреалистичная картина которую он мог себе представить неделю назад. Ему девятнадцать, а он сидит на самом краю, рассматривая гудящую пропасть под ногами. Один маленький шажок и он упадет. Отложив нож, Накаджима встает на ноги и медленно выдыхает. Что ж, видимо это последний выход. Сердце бьется о грудную клетку слишком сильно, как пойманная птица, а дыхание сбивается. К горлу подкатывает какая-то жалость о том, что он так много не смог сделать. Закрывает глаза и делает шаг вперед, чтобы концовка его истории наступила. Он надеется, что и правда всё закончится вот так, ударом об асфальт. Чувство полета обрывается слишком быстро, но вовсе не оглушительным падением. Кто-то ловит его, стремительно, быстро, утягивая обратно на крышу. — Ну что же ты, мой милый тигренок. Я ещё не разрешал тебе умирать. – шепот в ухо отзывается дрожью во всём теле, по щеке рассыпаются черные пряди, а голос звучит слишком знакомо. Накаджиме приходится обернуться, чтобы удостовериться, взглянуть в глаза смерти, в глаза того, кто спас его сейчас, чтобы убить минутой позже. — Здравствуй, Ацуши Накаджима. Ты, кажется, всё же последовал моему совету, да? – оборотень смотрит на мужчину и сдерживает злое рычание. Фёдор Достоевский с мягкой улыбкой стоит напротив него и рассматривает тигра со спокойным любопытством. А глаза у него такие же лиловые, как цветы лаванды в рассветном зареве, и это бьет под дых гораздо сильнее, чем покровительственный тон.
