Глава 6. Сила воли, сила неволи и «Ушёл соблазнять Куроо»
12 октября 2019 г., 15:46
Куроо никогда не испытывал такого количества эмоций разом, и ещё никогда ему не было настолько плохо и больно. Он, казалось, приготовился ко всему: упрёкам, слезам, мордобою, в конце концов! Но только не к тому, что невероятным образом обретённый истинный просто пошлёт его куда подальше: равнодушно сведёт всё к «технической составляющей» и предложит забыть. Ответ на «почему» в воспалённом гневом разуме крутился один — Тсукишима. Чёртов очкарик, избавиться от которого не вариант: судя по поведению Акааши, тот для него слишком много значил. Больше, чем Куроо.
Вот же! Куроо отказывался это понимать, не представляя, как можно променять свою половинку на какого-то там… омегу. Твою мать. Почему мир сошёл с ума? И как унять жжение в груди и ревущие инстинкты, подталкивающие к упрямому «забрать-запереть-затрахать», что приведёт к окончательному разрыву. Куроо нутром чуял — Акааши ограничения свободы и выдвижения ультиматума не потерпит.
Очередное что-то, попавшись под ноги, полетело в стену. Но желание рвать и метать Куроо остановить не пытался — вымещение плещущих яростью чувств на ни в чём не повинной мебели и стенах приносило облегчение. Мимолётное, распаляющее, вспыхивающее жаждой обладания. А в голове мантрой — Акааши, Акааши… И ставший родным запах. Близко, рядом, ещё чуть-чуть…
Куроо раздражённо фыркнул и помотал головой — нос втянул знакомые «ириски» с яркой примесью ягодной кислинки. Не то. Вернее, не совсем. Взгляд сфокусировался на распахнутых в ужасе глазах, по какому-то недоразумению спрятанных за стёклами очков. Куроо заворожённо наблюдал, как красиво расширяются зрачки, темнеет радужка, срывается с надбровной дуги капелька пота, а пространство вяжет аромат страха. Скулящего, молящего о пощаде… сла-а-адко. Достаточно приказать или… сжать… сильнее… руку… на бьющемся пульсом горле.
Но нет. Зацикленная на образе Акааши память упорно твердила — остановись. Зачем? Куроо давил, с каким-то садистским наслаждением глядя, как подгибаются у Тсукишимы колени, как медленно — вслед за пригибающей тело рукой — он сползает по стенке, задыхаясь, но не отводя взгляда. Тсуки… шима?
Куроо замер и моргнул. Этот самоубийца спятил сюда приходить?! Если бы не запах, давно бы хладным трупом валялся на полу с разодранным горлом. Кто же лезет к альфам в таком состоянии? Только другой альфа — подраться, или совсем отбитый по жизни омега… м-м, омега… сидящий на полу у его ног — такой доступный, беспомощный и…
И после исполнения мелькнувшей в мыслях картины расправы Акааши его точно возненавидит. Это отрезвило. На миг, достаточный, чтобы расцепить пальцы на горле Тсукишимы и шарахнуть кулаком в стену над светлой макушкой, злобно пнув в бедро не верящего собственному счастью идиота.
— Пш-ш-шёл во-о-он…
***
Мог бы и не говорить. Схватившееся ультразвуком шипение ещё до того, как разомкнулись неестественно красные губы, заставило Тсукишиму испариться, несмотря на боль в бедре — силёнки Куроо явно не соизмерял. Хорошо хоть шею не свернул, удовлетворившись сдавливанием и расцарапанной кожей. Тсукишима резко притормозил, едва за машиной сдвинулась створка ворот. Отходняк адреналином хлынул по телу горячей волной и бешеным сердцебиением. Тсукишима шумно задышал, дрожавшими пальцами потирая шею. Чёрт. Он посмотрел на испачканную кровью ладонь. И как его угораздило нарваться на пик невменяемости и без того нестабильного Куроо? Тсукишиме хватало мозгов понять, что лишь чудом он избежал катастрофических последствий. Кривая усмешка полоснула по губам. Но ведь смог же Куроо остановиться! Поразительно. Мотор басовито рыкнул и машина тронулась с места, хотя Тсукишиме казалось, что тронулся он сам. Потому что нормальный омега, переживший вспышку ярости у охваченного гоном альфы, молитвы читать должен, а не представлять, как голый Куроо не сдерживается. Тц, помнится, задница у него шикарная, да и член… тоже… ничего… м-м-м. Бери и пользуйся. Тем более благословение от Акааши он получил. За нелогичными рассуждениями дорога до дому показалась непривычно короткой. Тсукишима припарковал машину и, тихо и немного нервно посмеиваясь, поднялся в квартиру. Надо Акааши рассказать о случившемся и поделиться безумными идеями насчёт Куроо. Но дома Акааши не оказалось, только клочок записки у забытого Тсукишимой телефона: «Ушёл успокаивать Сугу». Впрочем, этого следовало ожидать, оставлять Сугавару без присмотра — последнее дело. Тсукишима прошёл на кухню, покачал головой, глядя на сложенную в раковину грязную посуду (Акааши терпеть не мог эту сторону домашнего обихода), и занялся наведением порядка. Монотонная работа успокаивала. Если бы ещё не было так жарко и тоскливо. Тц. Он замер с недомытой тарелкой в руках. Жарко? Жарко?! Посудина звякнула о дно раковины, а Тсукишима рванул в ванную. Разглядывая себя в зеркало, с сожалением отмечая, что испачканная въевшейся кровью рубашка только на выброс, Тсукишима молча матерился и подписывал приговор Куроо — расстрелять. Что у этого психа за гормоны-феромоны такие убойные?! Меньше чем за неделю перевернув их с Акааши жизнь с ног на голову, он ещё умудрился и все циклы нахрен посбивать. И вот как прикажете справляться с ненавистным «жарко» в отсутствие Акааши? Может, позвонить ему и… Нет, с началом течки Тсукишима и сам способен справиться. Он застонал и уткнулся лбом в зеркало. Это сейчас расползающийся по коже жар безобиден, но к вечеру его так скрутит, что и вибратор не поможет. Браслет пискнул отчётом об использованной инъекции. Да, так лучше. А пока можно закончить с уборкой, привести себя в порядок, приготовить обед, который наверняка станет ужином, заварить свежий чай, включить телевизор, посмотреть пару часов непонятно что, принять прохладный душ, передёрнуть на скорую руку (чёрт, нет, нельзя, только хуже сделает), вернуться на диван и вновь уставиться в мигавший непонятными образами экран. Тсукишима думал и двигался как в тумане, но держал себя в руках. Ровно до того момента, как браслет отказался снабжать новой порцией блокатора, а позвонивший Акааши сообщил, что остаётся у Сугавары. Пробормотав что-то согласное в трубку, Тсукишима не стал говорить о своей проблеме, обоснованно решив, что Акааши и так хватит переживаний на пару с окончательно упавшим духом Сугаварой. Тсукишиме же оставалось признаться самому себе, что он прекрасно знает, как справиться с проблемой. Надо только придумать побольше оправданий. Перед собой или Акааши — не важно, главное, у него навряд ли ещё выпадет такой подходящий шанс. Вот только страшно. До дрожи в коленях, до судорожно поджатых на ногах пальцев, до сухости в горле и тяжести в паху. Страх… возбуждал. Раздражённо отбросив подушку, которую он обнимал, пока тупо пялился в телевизор, Тсукишима решительно поднялся и, как был в домашних штанах и футболке, обулся на босую ногу, накинул на себя куртку, засунул в карманы телефон и ключи от машины и с облегчением покинул душившую одиночеством и безысходностью квартиру, оставив на кухне прижатую кружкой записку: «Ушёл соблазнять Куроо».***
Наблюдая, как медленно открываются ворота, Тсукишима не мог заставить себя убрать палец с кнопки на брелке, продолжая вжимать её до упора. Зарядивший дождь тоже настроению оптимизма не добавил, а испарившаяся в неведомые дали смелость и не думала возвращаться. Плевать. Припарковавшись у крыльца, сквозь разводы на лобовом стекле рассматривая сиротливо-голый двор и бурунчиками долбившие дорожную плитку струи, Тсукишима как в замедленной съёмке расстегнул браслет и положил его на свободное переднее сидение рядом с очками. Закусив нижнюю губу, он ещё какое-то время посомневался, но всё-таки скинул куртку и стянул обувь: что-то подсказывало — времени нормально раздеться ему не дадут. Догадливую предусмотрительность подтвердили хлынувшие в машину ураган холодного воздуха, дождевые капли и запах ревущего штормом океана. Тсукишима вжался в спинку сидения и громко сглотнул. Можно было просто открыть, зачем же с корнем дверь-то выдирать? Он и так знает, что сейчас этому психу силёнок не занимать. Тсукишима облизнул губы, уставился на мокрого — в одних шортах — Куроо и последней трезвой мыслью понадеялся, что тот всё-таки использует течного омегу по прямому назначению, а не отправит вслед за улетевшей куда-то в пелену дождя дверью. Из машины его выволокли за грудки, внимательно рассмотрели, принюхались и потемневшим золотом глаз сообщили — пиздец тебе, «ягодка». Ну, пиздец, так пиздец. Лишь бы трахнуть не забыл, а то жуть как любопытно, каково это — с альфой? Мгновенно промокший Тсукишима передёрнул плечами и вызывающе вскинул подбородок, в следующую секунду этим самым подбородком впечатавшись в остывающий капот. Тсукишима попытался отстраниться, но тяжёлая рука между лопаток даже рыпнуться не позволила. Твою мать, горячо ведь! М-м-м, да-а. Тут тоже горячо. Невольный вскрик от грубо проникших в липкий от смазки анус пальцев и обжегшегося металлом живота. Но Куроо не признавал пощады, наказывая чрезмерно самоуверенного Тсукишиму не только физически: перестав контролировать инстинкты, он всей своей аурой подавлял сопротивление, приказывая подчиниться… и не предполагая, что с этим видом наказания откровенно просчитался. Акааши ненавидел альф именно из-за их особенности с приказами, но Тсукишима… Ему нравилось подчиняться. Равно как и сопротивляться подчинению, наслаждаясь чужим недовольством и вторжением. Стон сдержать не удалось — это оказалось даже лучше, чем он представлял. Куроо невероятно горяч! Пелена животной страсти затягивала, а отголоски боли от растянувшего анус члена и царапающих спину заострившихся ногтей лишь добавляли пикантности и окончательно раскрепощали. Хотелось прогнуться, податься навстречу глубоким толчкам, но безмолвный приказ запрещал двигаться. Не дождёшься! Тсукишима, внутренне взревев возмущением, вновь застонал: пресные капли дождя не стекали — высыхали на губах от частого и обжигающего дыхания. — Нравится, да? Вот же демон догадливый! Если он так чувствует Тсукишиму, то каково же у них с Акааши? М-м-м, посмотреть бы. Но всё потом. Сейчас надо… Не в силах сдержаться, Тсукишима тихо простонал «да», бессвязно умоляя Куроо не останавливаться. Тяжёлое тело внезапно навалилось сверху, рычание опалило ухо: — Гр-р-ромче. Ни за что. Тсукишима слишком долго терпел, чтобы потакать капризам Куроо и полноценно подключаться к игре. Но этот гад вновь его переплюнул, замерев глубоко внутри и потянув Тсукишиму на себя, прикусывая за плечо после повторно-приказного: — Гр-р-ромче! — В караоке громче орать будешь, сволочь! — одним выдохом послал его куда подальше Тсукишима, запрокидывая к плачущему небу лицо, напрягаясь всем телом и с облегчением отдаваясь болезненным спазмам оргазма. Куроо явно опешил от такого «финта зигзагом». Резко отстранившись, он развернул Тсукишиму к себе и с негодованием уставился на смываемые дождём с его живота потёки спермы. — Да я даже нормально не начал! — удивлённо и самую малость обиженно. — Да я даже нормально не кончил! — высокомерно и самую малость раздражённо. Пару секунд поискрив взглядами с Куроо, Тсукишима, почувствовав, как неудовлетворённое желание вновь скапливается в паху и заднице, тряхнул головой, фыркнул и занялся стягиванием болтавшихся на лодыжках мокрых штанов. Мерзость какая. Небрежно отброшенный тряпичный комок плюхнулся рядом с колесом. Тсукишима, искоса поглядывая на Куроо, следом снял футболку, прислонился задом к крылу автомобиля, сложил руки на груди и насмешливо приподнял бровь, надеясь, что не слишком глупо выглядит. — Какой простор воображению, — хищно пригнулся и оскалился Куроо, отбрасывая собственные шорты и выпрямляясь. Хорош, засранец. Красуется ещё, гад, мышцами играет, членом дразнится. Тсукишима прикрыл лицо ладонью и со свистом выпустил из лёгких воздух — собственное желание выдавало его с потрохами каменным стояком. Одно радовало — Куроо явно отпустило, раз он больше не плюётся агрессией, сосредоточившись на сексе. И хорошо, что воспалённый похотью мозг наконец-то сообразил, что на улице октябрь и дождь. Только оказавшись в прихожей-приёмной, Тсукишима понял, насколько сильно замёрз. Но зациклиться на этом не дал Куроо, подсадив Тсукишиму на придвинутый к стене стол, за которым обычно сидел Кенма, и пристроившись между его разведённых ног. Интересно, до спальни они доберутся? Впрочем, похрен. Пальцы у Куроо всё-таки потрясные — длинные, ловкие, чуткие. А сжимающие соски зубы осторожны ровно настолько, чтобы молнией посылать по позвоночнику возбуждение, не заставляя кривиться от боли. И хватит уже оставлять засосы у него на груди, нельзя, что ли, нормальным делом заняться! Тсукишима нетерпеливо надавил на макушку Куроо, взлохматив и без того топорщившиеся волосы. М-да. Забыл, что не там и не с тем играется. Куроо вскинулся, цапнул его за нахальную руку и, не выпуская изо рта прикушенное ребро ладони, усилил нажим — зубами и приставленной к пульсирующему сфинктеру головкой казавшегося раскалённым члена. Стол — не самая удобная поверхность. Ягодицы продавливало самым краем столешницы, не давая возможности удобно устроиться; единственная рука-опора скользила — с Тсукишимы нехило так воды натекло; а Куроо всё не мог поймать ритм. Бесит. Оцарапавшись о клыки, Тсукишима выдернул руку, зафиксировал корпус упором на локтях и закинул ноги на плечи тут же подхватившего его под задницу Куроо. Га-а-ад! Он это специально! Задыхаясь то ли от негодования, то ли от уносящего в нирвану удовольствия, Тсукишима из последних сил постарался придать лицу невинное выражение и, реализуя план по соблазнению, прикрыл глаза, под мерные толчки по слогам выговаривая-умоляя: — По-це-луй.***
Куроо, экспрессивно зашипев на вконец потерявшего страх «ягодку», наклонился, позволив Тсукишиме обнять себя за плечи-шею, и впился яростным поцелуем в искусанные губы. Продолжая вдалбливаться в податливое тело, не забывая царапать-гладить подрагивающие на его плечах ноги, Куроо целовал, целовал и целовал неожиданно страстно отвечавшего Тсукишиму, сходя с ума от невозможности понять противоречивость натуры этого вредины. Зато он, кажется, начал понимать Акааши. М-м-м, всё правильно: громко, прямо в губы и до сверхновой перед зажмуренными глазами. Вжимая в себя безостановочно постанывающего Тсукишиму так, что ещё чуть-чуть, и раздавит, Куроо с довольным урчанием кончил, чувствуя, как дрожит в ответном оргазме раздирающий ему на лопатках кожу окончательно потёкший омега. Куроо содрогнулся в последнем спазме, ртом хватая закисливший ароматом жимолости воздух. Охо-хо, этот «ягодка» его доконает, как пить дать! С какого перепуга Куроо решил не заваливаться на пол, а передохнуть на столе вместе с Тсукишимой, никто из них не понял. Но с грохотом сложившаяся мебель после такого выверта не удивила и, как ни странно, настрой не сбила. Разве что вернула Тсукишиме язвительность. — Программа минимум выполнена на твёрдую троечку, — не преминул заключить он, отчаянно чихая и сквозь проступившие слёзы глядя на задержавшего дыхание Куроо, пытавшегося без ущерба для их тел расплести руки-ноги и отскочить подальше от места происшествия. — И как тебя только другие альфы терпели? — проворчал Куроо, следуя за пошатывающимся Тсукишимой в сторону ванной: руки так и тянулись к заднице — схватить, сжать, раздвинуть; Куроо потряс головой, отгоняя прочь мысли о том, что до ванной далеко, а стены и пол рядом. — Вот у них и спроси, — огрызнулся Тсукишима, вспыхнув малиновыми скулами. Куроо оторопел от неожиданно посетившей его догадки. Да быть не может! Уже на входе в ванную он схватил Тсукишиму за плечо, развернул и таки припёр к ближайшей стене. Пальцами зафиксировав подбородок, он больно надавил, заставив отворачивающегося Тсукишиму посмотреть ему в глаза. — Они что, ослепли? — Куроо чуть отстранился, разглядывая стройное, с идеальными пропорциями тело, и действительно не понимая: он же весь такой светленький, гладкий, вку-у-усный. — Ну и хрен с ними, мне больше достанется, — кривая усмешка и собственнический поцелуй в приоткрытые губы. И громкий смех в ответ на захлопнувшуюся перед носом дверь в ванную. До Тсукишимы что, до сих пор не дошло — сегодня дверей для Куроо просто не существовало.***
Ночка у Куроо та ещё выдалась, как и следующие, расплывшиеся в бредовом тумане, сутки. Сломавшийся в горячке Тсукишима, словно клещ в него вцепился и из кровати не выпускал. Как только член ему до основания не стёр — удивительно. А чего стоило Куроо сдержаться и не разодрать меткой приглашающе выгнутую шею, только дьяволу известно. Но, в отличие от Акааши, рисковать с подобным вывертом по отношению к Тсукишиме он не собирался — себе дороже. Когда-нибудь обязательно, но не сейчас. Зато можно с многообещающей улыбочкой целовать дрожащие веки, вылизывать хрипящее стонами горло и, соединяя обоюдную страсть разбухшим узлом, надолго оставаться внутри согласно принимающего сперму тела. Потом, конечно, Тсукишима его степлером к стене пришпилит, и хорошо, если не за член. Но это потом, а пока всё шло по плану. «Никуда ты от меня не денешься, ягодка».
