Горечь

      Ямамото залетает домой поздно, весь потный и абсолютно выдохшийся. Гокудера знает, что Скуало по-прежнему никогда не щадит своего уже взрослого ученика и не даёт поблажек, потому заказанная заранее еда стоит на столе ещё горячая в не распакованных контейнерах, а на стуле лежит комплект сменного белья и свежей одежды. Всё это абсолютно невыносимо и приводит в слепое бешенство, однако, Хаято молчит и никогда ничего не высказывает за это. Будет ворчать сколько угодно и на любую мелочь огрызаться, но Такеши не услышит и слова против своеобразного саморазвития в компании какого-то длинноволосого психованного хмыря с бесценным багажом знаний.       Да, подобная регулярная нервотрёпка уже в горле стоит у Гокудеры, но зато он точно уверен в том, что его любимый идиот выживет даже в самом аду и сможет в случае чего защитить свою семью, при этом оставаясь самим собой, корченным придурком, старающимся смотреть на мир под оптимистичным углом, чтоб его депрессивные мысли в какой-то день не захлестнули за шиворот футболки угнетающим холодком. — Полотенце на ручке двери.       Долгая затяжка, дым облачками вырывается в приоткрытую створку окна и извивается изящным кружевом вокруг светлого лица итальянца. Ямамото с неодобрением поглядывает на сигарету в тонких длинных пальцах пианиста и поджимает губы, пока тот не заметил, но молниеносно меняется в лице, когда зеленовато-серые глаза устало переводят на него. Хаято пресекает лекции о вреде курения сразу, на корню, качает головой и выбрасывает недокуренный бычок в окно, складывает руки на согнутые колени и долго исследует их взглядом, выводя босой ногой линии на каменном подоконнике. За столько лет курить он меньше не стал, наоборот, а вот докуривать — да, вполне. Стало нормой находить под конец напряженного рабочего дня в пепельнице лишний десяток сигарет, скомканных и скуренных всего на четверть.       Казалось, что так он обманет своё испортившееся в конец здоровье. Наивно с его стороны, со стороны скептика и аналитика, полагающегося, скорее, на точный расчёт, чем на размытые надежды на лучшее. Ведь Хаято всё чаще отваживали от передовой, боялись, что хромающий механизм даст сбой в самый ответственный момент. Гокудера смеялся, притворно понимающе улыбался своему чуткому боссу, сбитые в кровь костяшки прятал в рукаве пиджака.       И был Ямамото, в явном своём зените «поедающий» миссию за миссией. Блондин всё же болезненно привязался к нему и любил, раз даже не возмутился и смолчал. На пике славы дождь безбожно выводил из себя, а Гокудере оставалось лишь с отчаянием тонущего человека буравить немного сутулые спины своих напарников и блуждать забывшимся призраком по темному особняку.       Тошно. Невыносимо, просто до дрожи в скрипящих зубах, хотелось бешенства и неукротимой силы в крови. И хорошенько проблеваться.       Странно, но с течением времени жизнь перестала казаться огромным стадионом. Сейчас, с высоты своего возраста, Ураган Вонголы понимал, что здесь всего то и надо, что глядеть, как бы на твою позицию по иронии судьбы не переместили не незнакомца, а вполне родного по духу человека. Слишком узкая грубо сколоченная детская песочница, скорее.       Нужно кружку ненавистного чая. И несколько ложек сахара, чтоб унять невыносимую ноющую боль в висках.       Первое, чему научил Такеши Скуало, — это полезному для киллера навыку подавления своего присутствия, Гокудера помнит это. Боевой капитан Варии старательно вдолбил это знание в японца не только в переносном смысле и однозначно оказался отличным учителем, потому как Хаято понял, что Ямамото никуда не ушёл, только когда его обняли за талию одной рукой и принялись быстро зацеловывать губы отрывистыми короткими поцелуями. Вот и отвлекающий манёвр. Хаято розовеет, ворчит от смущения, когда его наконец отпускают и улыбается. Тепло и чуть прищурив свои колкие глаза, в глазах Ямамото вина и ощутимая насторожённость. Боится, дурак. Месяц назад только вынес из дома все режущие предметы, кроме дорогих ножей. Мужчина усмехается и сползает на пол, пихает в сторону ванной, показывая, что всё хорошо и волноваться не обязательно. Такеши верит и облегченно выдыхает. — Иди мойся скорее, иначе всё съем, бейсбольный идиот. — Как скажешь. — Мечник заливисто смеётся и удаляется прочь, захватив стопку вещей.       Гокудера гладит линию своего рта большим пальцем и довольно прикрывает глаза. С душевными страданиями можно и повременить.