Время твоего одиночество закончилось

Я была наивна. Уверенная в собственной неуязвимости, придуманной мною же, я не могла даже подумать о том, чтобы мама с папой могли уйти из моей жизни. Оставить одну в этом огромном мире, даже не сказав и слова на прощание. Вот так безжалостно быстро и безвозвратно погрузив в это: это отчаяние, безумство, печаль, сожаление, бессилие… Я не могла даже подумать об этом, ведь так не должно было случится. Не так быстро, не таким глупым способом, не тогда, когда между ними осталось так много недосказанного, совсем не так. Я хватаюсь за горло, потому что воздуха резко стало не хватать. Меня кто-то душит? Смотрю затуманенным взглядом перед собой, не имея возможности сфокусироваться на обеспокоенных лицах согильдийцев. Вроде никто не трогает моё горло. Как странно. Отчего же тогда кислород не поступает в лёгкие? Астмы у меня никогда не было. Что это такое мокрое на щеках? Касаюсь пальцами жидкости, удивляюсь. Меня кто-то облил водой? Не осознавая происходящего, я в шоке ощупывала себя, не признавая своего состояния. Сознание умышленно уводило меня от реальности. От понятия происходящего. От всего, что произошло и происходит. Понимаю, что воздуха не хватает и начинает кружиться голова. Заваливаюсь назад, видимо теряя сознание, но тут почувствовала как меня дёргают на себя, ощутимо хлопая по щекам. Но даже намёка на отклик я не нашла в себе. Казалось, что я тону, нет не совсем так. Скорее… Будто кто-то тянет меня на дно, чему я не пыталась даже противится. Ха-а. Хочу спать. Странно, как же все странно, почему у всех такие перепуганные лица? Я что - то натворила? Ох, дайте мне поспать, я та~ак хочу заснуть… *** — С ней точно все в порядке? — Ох, да ты уже достала меня! Говорю же, у девочки всего лишь сильный шок, ей надо, потрясение – называй, как хочешь! Ей просто надо хорошенько отоспаться! На счёт психологического состояния я не ручаюсь, я не психолог вам, не к тому врачу обратились. — Но, Полюшка-сан, она не просыпается уже почти третий день! — Ох, Господи-Боже, дай мне сил, я уже все сказала, а теперь ПОШЛА ВОН ИЗ МОЕГО ДОМА, ТЫ МЕНЯ ЗАДОЛБАЛА, СВАЛИ! — Послышался тихий хлопок дверью, и я приоткрыла глаза, чуть жмурясь от долгого сна. В теле чувствовалась некая тяжесть, пить хотелось неимоверно, мутило жутко, а под веки будто песка насыпали, — Эй, малявка, я знаю, что ты проснулась, на выпей, — приставляя к моим губам стакан с какой-то жижей, Полюшка сжала моё плечо, заставляя приподняться. Я зашипела от недовольства, — не шипи мне тут! Ишь, какая нахалка. Пей, давай, да проваливай! — Послушно залпом осушив содержимое, я чуть не выплюнула все обратно, но рука любезной старухи, зажавшая мне предварительно рот, помешала этому действию свершиться. Я зашлась в судорожно кашле, хватаясь за горло, чувствуя, что оно словно горит. — Вы… КхКха, отравили меня что-ли? — Ага, делать мне больше нечего, — нет, в том стакане стопроцентно был яд. Я чувствовала, как мой желудок активно протестовал после такой прекрасной "кормежки", а горло продолжало печь. Мельком я отметила, что в комнате было темно. Медленно в голову начало приходить осознание. — Я же в гильдии утром была, так почему уже вечер? И какого… в смысле, почему я оказалась в вашем доме? — Поправила саму себя, завидев взгляд врача. Но тут одним за другим в голову начали вырваться воспоминания, — стоп, я… Я помню! Папина команда вернулась, точно! Надо пойти встретить их с мамой, они, наверное, волнуются, что меня нет дома! Хотя они должны были уже узнать, что я здесь. Странно, что они меня не навестили… А! Я поняла, вы прогнали их, да, Полюшка-сан? Ну, тогда я побегу домой, меня там ждут. Спасибо за все, до свидания! — Погоди. Вспоминай дальше, — строгий голос старушки заставил меня замереть на месте. В голове зашевелился какой-то странный червячок беспокойства. — О чем вы, Полюшка-сан? Мне надо идти, я же сказала: меня ждут, — Произнесла я последнее предложение с напором. Почему она не понимает? Мама с папой же волнуются, мне НАДО домой. СЕЙЧАС. Но правда заключалась в том, что я уже, не вспомнив, все поняла. Никто дома меня не ждал. *** Зереф ошарашенно глянул на свои отчего-то дрожащие руки. Сердце почему-то защемило, дышать стало сложнее. Он не понимает, что произошло. Прижав ладони к щекам, он потёр кожу лица, стараясь согреть резко похолодевшие пальцы, но тщетно. Тогда он прочитал лёгкое заклинание на смену температуры в комнате. Не помогло. Парень вскакивает со стула, на котором он до этого сидел и направился к зеркалу. В шоке он смотрит на свое тело, что тряслось, будто у него была лихорадка. Проводит по лбу ладонью, вытирая выступившую испарину. — Да что происходит? — И тут его словно ударило по голове осознанием. Нацу. Пусть их связь, как создателя и демона утратилась после той битвы, но кое-что осталось. Совсем другая связь. Нацу жил благодаря силе Зерефа. То есть некая часть его проклятия была заложена в Нацу на протяжении всего времени. И просчитывая варианты в голове, отчего же та частица освободилась, он быстро отметил ненужные. — Нет, этого же… Не может. Быть, — резко хватая плащ со стула, Зереф мгновенно переносится на улицу, не тратя времени на обычные людские способы выйти из помещения. Брюнет оказывается прямо на площади, и его глаза сразу же начинают осматривать местность и людей, оценивая происходящие. Люди одной большой толпой стояли, внимая рассказам человека, стоящего на импровизированной сцене. И Зереф не обратил бы на подобное внимания, если бы не… —… МЫ ВСЕ ОБЯЗАНЫ ПОЧТИТЬ ПАМЯТЬ НАШИХ ГЕРОЕВ! ЛЮСИ И НАЦУ ДРАГНИЛ, ЗНАЙТЕ, МЫ НИКОГДА НЕ ЗАБУДЕМ ВАШ ОГРОМНЫЙ ВКЛАД, ВЛОЖЕННЫЙ В ЗАЩИТУ НАШИХ ЖИЗНЕЙ! ПОЧТИМ ЖЕ ПАМЯТЬ ЭТИХ ПРЕКРАСНЫХ ЛЮДЕЙ, ЭТОЙ ПРЕКРАСНЕЙШЕЙ ПАРЫ! И ВСЕ ВМЕСТЕ: ПОМНИМ! НЕ ЗАБУДЕМ!... — толпа отреагировала моментально, повторяя за мужчиной. Зереф стоял, не шевелясь, глядя на спроецированное изображение его младшего братика и его супруги. На фоне он слышал отголоски выкриков: "ВЕЧНАЯ ПАМЯТЬ! ", "НИКОГДА НЕ ЗАБУДЕМ" и многое другое, но ничего не оставалось надолго в его голове. Зереф медленно отводит взгляд от изображенного улыбающегося брата, отворачивается и идёт в противоположном направлении. В его голове гуляла абсолютная пустота. Он не различал ничего, что происходило вокруг. Он просто шел. Сам не осознавая до конца куда, пока не понял, что почти упёрся носом в дверь самой могучей гильдии. Медленно поднимая голову вверх, он уставился на герб, крепко сжимая зубы. "Если бы только её не было, то ему не пришлось бы умирать, если бы только… Если…" Черный цвет радужки тут же сменился на кроваво-красный. Ладони плотно сжались в кулаки, а все тело напряглось. Зереф испускал устрашающую аур и уже протянул руку вперёд, готовясь применить одно из своих самых разрушительных техник, дабы уничтожить мельтешившее перед глазами здание, на которое он собирался обрушить шквал собственных негативный эмоций, но… "Эта гильдия — вот где мой настоящий дом! Здесь моя семья!" — слова, сказанные его братишкой при их последней встрече, заставили дрогнуть Зерефа, а после и отступить. — Уничтожь я её… Я бы высмеял то, за что ты, Нацу, умер, не так ли? Тогда… Каждый из тех, кто там находится обязаны прожить эту жизнь по-настоящему достойно. Нельзя допустить того, чтобы твоя жертва была потрачена впустую. Братишка, я не хотел, чтобы так вышло, — взгляд печальных глаз устремился в небо, но не видел Зереф ни облаков, спрятавших за собой слепящее солнце, ни самого голубого полотна, ни чего-то еще. В голове мелькали воспоминания картинками, добивая и без того разбитое сердце. Последний взгляд на массивные двери и: — Прощай, брат. *** Элли тихо шмыгнула к себе домой. Путь она выбрала обходной, самый длинный, отсрочивая, не пойми что. Чувство чего-то неизбежного крепко засело в груди, противно царапаясь изнутри. Эту пакость хотелось выскрести из себя, вырвать с корнем и уничтожить. Девочка не понимала источника этого всего. Элли упорно врала себе. Так она надеялась спасти себя. От того, что исправить уже невозможно. *** — Ма-ам? – Тишина, — Папа? Папа! – Девочка бегом направилась к кухне. Внутри что-то рушилось с каждой секундой давящей тишины, — пап, мам, ну пожалуйста, — останавливаясь перед дверью, Элли продолжила молить, просить, взывать, — пожалуйста-пожалуйста, — тихий шепот, и отчаяние, что все крепче приживалось в голове, душе, сердце. Блондинистые волосы на свету заходящего солнца окрасились в ярко-красный цвет, резко контрастируя с остальной темной частью комнаты. Зеленые глаза потускнели, за секунду осознания теряя всю жизнь в них. Эллисон не хочет быть здесь и видеть… видеть… ничего. Пусто. Ни единой души. Девочка оседает на колени, сворачиваясь и обхватывая живот руками. Больно. Отчего же так больно? Элли не знала. Не понимала. И не должна была понимать и чувствовать сейчас. Не в столь раннем возрасте, ни тогда, когда так много недосказанного между ними. Из груди вырывается пронзительный крик, резко разбив мертвенную тишину. Вой ранил глотку, раздирая, но это было ничем в сравнении с болью внутри. Там, где самое хрупкое, самое чувственное, самое драгоценное, что только есть у человека. Умирало то, что невозможно достать физически или заклинанием. Умирало то, что делало Элли самой собой. Умирала душа Девочка испугалась, казалось, что эта боль убьёт, заберёт и её. Элли открыла до этого крепко сжатые веки и судорожно попыталась зацепиться взглядом хоть за что-то. Сконцентрироваться и отвлечься необходимо или она сойдёт с ума. Глазами девочка ловит отблески, отразившийся от стеклянной поверхности. Элли осторожно поднимается с пола, чувствуя неустойчивость своего положения из-за резко ослабшего тела. Она идёт прямо к предмету, что привлёк её. И ей хочется исчезнуть. Обратиться пылью, разорваться, раскрошиться — не имеет значения. На кухонном столике она видит рамку, в которую осторожно вставлена картина, явно нарисована ребёнком. Ею. На белой бумаге неровными и прерывистыми линиями изображена её семья. Вот папа, объятый оранжевым всполохами-штришками, его голова была полностью розового цвета, видно, что она не сильно заботились над палитрой. Рядом, якобы держась за его руку, была изображена она сама. Маленький комочек, в котором сложно распознать что-либо отдельно, так как дюбка карандаша была слишком толстой. По другую сторону была нарисована мама. Жёлтые волосы и лицо с ногами, розовое платье треугольник и кружочки-туфельки. Это Элли нарисовала в районе 6 лет, точно она не помнит. Тогда она сидела на кухне сама по себе и рисовала, чуть ли не волком рыча на папу, когда тот хотел поглядеть. Люси посмеивалась над мужем, который выглядел как печальный пёс с опущенными ушами. Элли помнит, как была уверенна, что рисует целое искусство, что её детская мазня — картина, стоящая то, чтобы стать в музее. Помнит она и безумно счастливых маму и папу, что с восхищением и трепетом разглядывал её творение. Помнит, как вздернула нос от гордости за саму себя, преисполненная уверенностью в собственных способностях. На лице возникла мелкая улыбка, насквозь пропитанная слишком многим. Глаз глядели, не отрываясь ни на секунду. — Удивлена, что её ещё не выбросили, — ложь. Она знала, что её родители никогда бы не сделали подобного с её подарками. Особенно с теми, что она делала своими руками. Просто… просто… она такая дура. Дрожащими ладонями она ставит рамку на место, но задевает и та валится вниз. Резкий рывок, но девочка лишь ускоряет падение и по всему помещению разносится звон битого стекла. — Нет, нет — надломлено шепчет она, опускаясь на колени и протягивая ладони к бумажке, что была скрыта под осколками. Руки подрагивали, когда голыми ладонями расчищала рисунок. Не перестала даже тогда, когда порезала нежную кожу до крови. Алая жидкость медленно, можно сказать лениво, текла по пальцами, капала вниз на кафель, образуя багровые лужицы. Судорожно хватается за бумагу, словно нашарила билет на спасение и смотрит пустым взглядом на дырку в месте, где была изображена она сама. — Символично, — белый резко пачкается красными пятнами, что словно бутоны распускались на рисунке. Хватка разжимается и бумага, ворочаясь, летит на засыпанный стеклом пол. Девочка разворачивается, но не проходит и шага, как валится на пол. В правом колене вспыхнула яркая боль, но Элли не реагирует на неё. В душе больнее. Там разрушитель неё и ужаснее. До истерики и назад в преисподню. Элли видит кровь повсюду. Элли видит последние лучи, которые перекрывают я сплошной, непроглядной давящей на сознание темнотой. Элли хочет не быть здесь, не чувствовать, а сильнее хочется, чтобы все это оказалось сном. Ужасным, отвратительным и до смерти болючим. Элли хочет к родителям. ***