Пицца с ананасами

В один из свободных вечеров население общежития делится на два фронта: адекватных и тех, кто решил, что провести всю ночь в компании фильма ужасов и полной темноты — хорошая идея. Отряд почти морально здоровых людей в составе Уджина, Сынмина и Феликса локализовался в одной из спален вместе с приставкой — тратить такую ночь на какой-то там сон они тоже не собирались. Чонин был изгнан Чаном туда же, но по пути в отместку стащил с дивана пару подушек. Джисон остается ради «вызова самому себе», о чем красноречиво сообщает всем присутствующим. Засомневавшийся было Хёнджин остается, потому что Джисон откровенно берет его на слабо. — Неужели наш первый парень на деревне боится какого-то фильма? Так миленько. Вот уж не ожидал. От провоцирующей интонации Джисона внезапно так отдает предебютом, что все присутствующие невольно напрягаются и, как один, переводят взгляд на Хёнджина, ожидая реакции, а Хёнджин смотрит на Джисона, пытаясь понять, что творится у него в голове. Сам виновник этих неловких переглядок не смотрит ни на кого, лишь чересчур расслабленно плюхается на диван перед телевизором, распаковывает чипсы и вообще делает вид, что предыдущей колкости не существовало. Джисон молчит, Хёнджин молчит, и всем моментально наскучивает на это смотреть, поэтому подготовка к просмотру фильма активно продолжается. Чанбин, ворча, отбирает потрепанные после встречи с Джисоном чипсы и высыпает их в общую миску, Чан выключает свет, и все пятеро разом пытаются уместиться на одном диване с таким энтузиазмом, будто это последний диван в мире, а пол — лава. Придумывать какие-то приличные ответы на выходки Джисона Хёнджин так и не научился, но неприличные — запросто. Когда неожиданно тяжелая рука оказывается у Джисона на плечах, а владелец руки придвигается совсем уж близко, оправдываясь теснотой, его выдают только бегающие зрачки. В суете никто не замечает, как Хёнджин почти вплотную наклоняется к уху, вызывая табун мурашек, и наглой змеей сообщает, что не стоит бояться какого-то глупого фильма — бывают вещи и пострашнее. Минхо, о чьей трусливости знали абсолютно все далеко за пределами их группы, остается смотреть фильм вовсе не из-за Джисона. Нет-нет, определенно не из-за Джисона. А то, что он сел с ним рядом — просто случайность, и он бы с радостью поменялся с кем-нибудь местами. Вот только все уже расселись, что поделать. Романтичная картинка в подсознании Минхо, где младший прячется на его плече, а он снисходительно гладит его по голове, рассыпается в прах после первого же уродливого лица во весь экран. Джисон орет не своим голосом и мертвой хваткой вгрызается в руку Минхо, а тот, не уступая по громкости, крепко сжимает в пальцах его толстовку и винит себя за все непродуманные решения, которые привели к этому моменту. Глубокой ночью смотреть фильм ужасов, когда даже в обычной жизни вздрагиваешь от любых резких звуков, — плохая идея, а делать это ради кого-то — вообще отвратительная и откровенно глупая. Они оба так и сидят, вцепившись друг в друга, пряча побледневшие лица от экрана, пока в фильме не наступает день. Все разом выдыхают, Чан подбадривающе смеется, пульс возвращается в норму, конечности снова могут двигаться, но ладонь Джисона все еще лежит в дрожащей ладони Минхо, и это кажется таким правильным и естественным, что никто из них двоих даже не обращает внимания. У Хёнджина нет привычки ревновать. Уж точно не Джисона. По немой договоренности, оба избегают ярлыков «отношения», «пара», «встречаемся», потому что иначе их сомнительный дуэт потеряет свой изначальный смысл. Их ничего не связывает, они нужны друг другу ровно до тех пор, пока это интересно, пока вызывает эмоции и разжигает кровь, пока один в конце-концов не выбросит другого, как использованный мусор. Но от плохих привычек невероятно трудно избавиться, и Хёнджин знает, как легко у Джисона формируются зависимости. Он мог угрожать, драться, кричать, полностью игнорировать, отрицать, но все равно всегда возвращался, потому что уже не может иначе. Джисон полностью принадлежит Хёнджину, хоть сам в этом никогда не признается. Хёнджин никогда не ревновал Джисона, потому что это было бы просто глупо. Однако от того, как осторожно Минхо держит его руку, как смотрит украдкой, как прячет улыбку даже после самых неудачных джисоновых шуток, в голове у Хёнджина загорается первая лампочка, значение которой он пока не понимает. Ставить Хёнджина в неудобное положение стало для Джисона подобием хобби. Выбить из колеи, заставить нервничать, ударить исподтишка. Зачем он это делает, он и сам не знает, но прекращать не собирается. Это игра, заевшая игра на сломанной приставке, примитивная, банальная и пошлая, как конкурсы для гостей на свадьбе. Джисон с предебюта не изменился ни капли, только стал осторожнее со словами, да улыбаться научился дружелюбно и почти правдиво. Хёнджин и его идеальность все так же мозолят глаза, и он справляется с этим так, как умеет. Когда на миленьком лице рисуется растерянность и паника, Джисон радуется, как напакостивший ребенок. Когда чуть позже Хёнджин смотрит на него взглядом, означающим ни что иное, как «Я знаю, что ты сделал это специально, и буду мстить», Джисона бросает в жар не по-детски. Да, он и сам до жути боится, и в обычных условиях ни за что бы не остался в полной темноте перед экраном. Но Джисон всегда готов самоотверженно нырнуть в любой омут с головой, если в этом омуте можно будет утопить Хёнджина. И ему абсолютно наплевать, что он утонет сам. Чан и Чанбин кажутся единственными, кто остался смотреть фильм ради самого фильма, а не собственных тараканов в голове. Тараканы в головах Хёнджина и Джисона сочетаются до отвратительного идеально. Поэтому, когда Хёнджин отрывается от фильма, встает с дивана и направляется в сторону уборной, едва заметно дотронувшись до чужой коленки в рваных джинсах, Джисон распознает сигнал и уже не может сосредоточиться на происходящем на экране. Дождавшись особо напряженного момента в сюжете, чтобы избежать лишнего внимания и вопросов, он отключает в своей голове что-то, отвечающее за здравый смысл, отпускает руку Минхо и следует за Хёнджином, как овца за пастухом. Край раковины больно упирается в поясницу, а у Хёнджина взгляд и ухмылка острые, заточенные, и от них в несколько раз больнее. Времени у них мало, Джисон всем своим видом дает понять, что не собирается тратить его впустую, но Хёнджин назло тянет. Он ведет языком по шее именно так, как нравится Джисону, но медленно, мучительно медленно, издеваясь. Верный своим привычкам, кусает сильно, почти до слез, и пострадавший инстинктивно упирается ладонями в плечи, но не отталкивает, лишь шипит «Больно», на что тут же получает ответ «Я знаю». Бесстыжие руки расходятся по всему телу, обжигают кожу под толстовкой, спускаются ниже, Джисон мелко дрожит и заметно бесится, когда Хёнджин в очередной раз задерживается на ширинке, словно раздумывая, но так и не переходит на следующий этап. Когда Джисон в прямом смысле слова пытается взять инициативу в свои руки, эти самые руки грубо перехватываются и больно заламываются за спину. — Давай быстрее, пожалуйста, — просит он в чужие губы. — Ты куда-то торопишься? Можешь уйти, если хочешь. Я тебя не держу, — нагло заявляет Хёнджин, крепче сжимая запястья. Смешно, иронично, но Джисон не смеется. — Они заметят, если нас не будет слишком долго. — А ты этого боишься? Так миленько. Вот уж не ожидал. Джисона окатывает холодной водой. Вот она, привычная зеркальная месть Хёнджина, во всей ее отвратительной красоте и изящности. Поворачивать фразы и действия Джисона против него самого было искусством, которое Хёнджин освоил почти в совершенстве, раз за разом выходя победителем из их глупых, бессмысленных игр. Но Джисон не был бы Джисоном, если бы сдавался так легко. — Ой, тебя задела та фраза? — он притворно удивляется, не сдерживая при этом высокомерной ухмылки, — Хочешь казаться перед остальными круче, чем на самом деле? Хёнджинни так заботится о своем имидже... Между ног прижимается чужое бедро, и Джисон рвано выдыхает, подавившись собственным ядом. — Если бы я заботился о своем имидже, то не спал бы с тобой. Отсутствие Джисона Минхо замечает только тогда, когда на нем вдруг оказывается голова Чанбина, который решил воспользоваться освободившимся пространством и растянулся поперек дивана. От черного лохматого предмета, внезапно возникшего под боком, Минхо подскакивает, а Чанбин едва не получает локтем в глаз. Чан спешит проверять целостность и сохранность его лица, давясь смехом, Чанбин бубнит что-то недовольное, а Минхо пользуется моментом и сбегает. Не потому, что без Джисона просмотр фильма потерял смысл, нет. Просто сам фильм надоел. Да и спать уже хочется. Дверь в ванную оказывается заперта, и Минхо, не долго думая, стучит. С той стороны не отвечают, и он вполне логично стучит снова. — Есть кто? Джисон замирает, как настороженный зверек, и напуганным округлившимся взглядом заставляет Хёнджина хоть что-то ответить. — Чего хотел? — раздраженно бросает тот, словно его отвлекли от какого-то важного дела. «Важное дело» в паре сантиметров от него нервно кусает губы и в панике пытается оттолкнуть от себя чужие руки, но тщетно: Хёнджину абсолютно плевать на голос за дверью, пока она заперта. — В каком смысле, чего хотел? Это же туалет. Хёнджин непроизвольно закатывает глаза, а Джисон сдерживает внезапный смешок и тут же морщится от пальцев, больно впившихся в бока. Сложно придумать наиболее неподходящий момент, чтобы смеяться над странными фразами хёна. — Ты случайно не видел Хана? — неожиданно для всех, включая себя самого, спрашивает Минхо, и сразу же винит себя за недостаточно равнодушный тон голоса. Двое за дверью замирают и напряженно переглядываются, — Он тоже куда-то ушел. Ладонь, резко прижатая ко рту, не имеет никакого смысла: Джисон не совсем дурак, чтобы выдавать свое присутствие, но Хёнджин все равно ее оставляет. Для антуража. — Нет, не видел, — спокойно отвечает он, глядя прямо в напуганные глаза напротив, — А что? «Ничего, просто» снова выходит у Минхо каким-то недостаточно уверенным и равнодушным, и у Хёнджина загорается вторая лампочка. Неловкая пауза затягивается, и ее вновь прерывает настойчивый голос за запертой дверью. — Так я могу зайти или нет? Я хотел умыться перед сном. Простые и искренние потребности Минхо в здоровом сне и чистой коже здесь никого не интересуют. — Извини, нет. Джисон чувствительный до неприличия, а у Хёнджина пальцы ловкие и наглые, как и он сам. Хёнджин улыбается, но улыбка адресована не собеседнику, и доброжелательной ее назвать трудно. — Тут уже занято. Джисон приглушенно мычит в прижатую ладонь, цепляется за чужую рубашку и мысленно просит Минхо уйти.