Пицца с ананасами

Свои первые успехи на музыкальном поприще группа отмечает прямо на кухне общежития. Когда часы бьют двенадцать, все несовершеннолетние выставляются из помещения, несмотря на активное сопротивление, а откуда-то из-за шкафа извлекается алкоголь, припрятанный там либо от менеджеров, либо самими менеджерами. Представитель изгнанных в лице Джисона получает подзатыльник за подглядывание и с ворчанием уходит, а Чан открывает первую бутылку. Они сидят еще час или два, чтобы прочувствовать свою взрослость, после чего Чан удаляется с серьезным намерением писать музыку в полутрезвом состоянии, пока не пропало вдохновение, а клюющий носом Уджин просто идет спать. Чанбина же пробивает на серьезные душевные разговоры, и он настойчиво просит Минхо остаться, а тот не особо сопротивляется, и они уютно устраиваются на полу кухни втроем: Минхо, Чанбин и соджу. Пьяный Минхо выглядит и чувствует себя, как сытый и довольный жизнью добрый старый кот, и с неподдельным интересом слушает рассказы Чанбина о детстве, стажерстве и музыке, почти не вставляя язвительные комментарии. Чанбин же честно запоминает имена и детали биографии кошек Минхо, и даже просит показать их фотографии, но почти сразу же об этом жалеет. Светская беседа плавно доходит до обсуждения мемберов, стаффа и других лиц компании, как вдруг Чанбин заявляет: — Гораздо проще встречаться с кем-то из своего агентства. От такой резкой смены тематики Минхо поперхивается и кашляет, но Чанбин не обращает внимания и продолжает свое рассуждение. — Уджин и нуна из стаффа, например. Им даже не надо скрываться, потому что за пределы компании это все равно не выйдет. — Я только недавно узнал, что они встречаются. — Да ты вообще таких вещей не замечаешь, хён, без обид, — смеется Чанбин, — А Чан, вроде, начал встречаться с кем-то из сонбэнимов. Но даже мне не говорит, с кем именно. Ясное дело, не хочет ставить под угрозу ни свою, ни ее карьеру. Как ты понял, мне не стоит доверять такие секреты. — А Джисон? — Минхо собирает всю свою нетрезвую силу воли в кулак, чтобы сохранить каменное лицо. — Джисон, — тянет Чанбин и задумчиво чешет затылок, подбирая слова, — Про них с Хёнджином раньше ходили слухи. Не очень хорошие. Сердце падает вниз, а в глазах темнеет. — Слухи? — переспрашивает Минхо и огромным глотком смачивает разом пересохшее горло. — Ну, они же друг друга убить были готовы. А потом вдруг резко притихли. И пропадать стали вдвоем. Джисон якобы с засосами палился пару раз, — Чанбин сообщает это настолько повседневным тоном, что Минхо моментально плохеет, — Как по мне, ерунда полная, я в это не верю. Хёнджин не такой. Он бы не стал. «Не такой? Какой — не такой? А Джисон, значит, такой? Не стал бы что? Хёнджин бы не стал, а Джисон? Куда они пропадали? Почему Хёнджин? Что?» — с бешеной скоростью крутится в голове у Минхо, но вслух он сокращает этот поток до одного вопроса. — А Джисон? Чанбин закидывает в рот уже остывший кусочек жареной курицы. — От него вообще можно ожидать, что угодно. Хаос в человеческом воплощении. Немного подумав, он добавляет: — Но это просто слухи, помни. И я тебе ничего не говорил, если что. Кухню Минхо покидает, как кабинет врача, который сообщил ему о смертельном диагнозе. На утро невыспавшийся Минхо на собственной шкуре понимает смысл поговорки «Меньше знаешь — крепче спишь». Он в очередной раз прокручивает в голове разговор с Чанбином, словно и так уже не потратил на это всю ночь, и искренне жалеет, что вообще спросил у него про Джисона. Даже если слухи действительно окажутся лишь слухами, сам факт их существования заставляет Минхо теперь смотреть на этих двоих иначе. Без огня дыма не бывает, так? Обычно равнодушный к происходящему вокруг, теперь Минхо непроизвольно следит и оценивает каждое действие, слово и взгляд в поисках то ли подтверждения, то ли опровержения чего-то, о чем боится даже подумать. Существовать в таком режиме ожидания — мучительно, а Хёнджин и Джисон, как назло, весь день практически не контактируют, и Минхо просто глубже закапывает самого себя. К концу дня голова окончательно пухнет от напряжения, поэтому запланированное занятие по танцам он встречает с облегчением. Все проблемы подождут за порогом хореографического зала, даже если одна половина проблемы переступает его вместе с тобой. Остаться наедине с Хёнджином сейчас было бы безумно неловко, и присутствие Феликса спасает обоих от конфликта, который бы точно случился. Хёнджин, как и всегда, прекрасно чувствует враждебность в свою сторону, даже если сам источник враждебности этого еще не осознает. Минхо полностью сосредотачивается на музыке и движениях, но противный внутренний голос настойчиво подтачивает изнутри вопросами «А если это правда?», «Насколько это правда?», «Продолжается ли это до сих пор?» и, наконец, самым отвратительным из них — «Почему он?». Похожие мысли лезут в голову Хёнджина, но он справляется с ними успешнее, отключает голову и выкладывается, как в последний раз. Обычно здоровая дружеская конкуренция сейчас стремительно набирает обороты, и ни один из них не хочет оказаться хуже другого. В танцах, разумеется. Феликс почему-то чувствует себя, как в центре аварийного порохового завода, рискующего в любой момент взлететь на воздух. Во время последнего перерыва в дверь неловко стучат. — Вы еще не закончили? Чан ругался, что я опять хореографию забыл. Отправил к вам. Появлению Джисона, кажется, радуется только Феликс. После нескольких прогонов выясняется, что он помнит и знает все движения, просто иногда забывает об их существовании или словно вообще не считает нужным их выполнять. Пока Джисон обвиняет в своих провалах в памяти атмосферу сцены, энтузиазм и крики фанатов и еще кучу других вещей, остальные просто отмахиваются и начинают собираться домой. — Мы с ним, наверное, прогоним еще раз тот кусок, — вдруг заявляет Хёнджин, обращаясь к Феликсу и Минхо, — А вы идите. Вспотевшему голодному Феликсу не нужно повторять дважды, и он, попрощавшись и пожелав Джисону удачи, выходит из зала. На Минхо же разом наваливается все, что он успел надумать за прошедший день. — Зачем? У него же нормально получилось. «Нельзя оставлять их вдвоем», — пульсирует в голове Минхо. Даже если слухи — всего лишь слухи. Внутреннее чутье кричит, что что-то не так. — Ну, я в любом случае хотел остаться и еще порепетировать. А ты? — Слово, наконец, предоставляется Джисону, который до этого со скучающим видом смотрел в телефон, — Составишь компанию? «Не соглашайся», — мысленно просит Минхо. — Почему бы нет. Только недолго, а то кушать уже хочется. Хёнджин многозначительно смотрит на Минхо, намекая, что тому пора идти, и выглядит при этом так нагло и самоуверенно, будто выиграл в каком-то важном споре. Неловкая пауза затягивается, четко показывая, кто тут третий лишний, и Минхо ничего не остается, кроме как просто молча уйти. Он отходит от зала всего на несколько шагов, и тут же разворачивается обратно к двери, пока остатки здравого смысла не успели забить тревогу. Минхо понимает, что снова не сможет заснуть, если сейчас просто пойдет домой, и обещает себе подслушать всего пару минут. Возможно, и подслушивать-то нечего. Если так, то он сразу же уйдет. Всего пару минут. «Что я делаю?» — в очередной раз спрашивает себя Минхо и даже морщится от осознания всей нелепости ситуации. В последнее время он задает себе этот вопрос слишком часто, и он так или иначе всегда связан с одним и тем же человеком. За дверью долго молчат, и Минхо уже собирается уйти, чувствуя себя полнейшим клоуном, но вдруг слышит непривычно стальной голос, на удивление принадлежащий Джисону. — Игнорировать теперь меня будешь? Неплохо. Я оценил. Хёнджин криво усмехается. — Тебя это бесит? — Меня бесишь ты. Джисон не врет, не лукавит — Хёнджин действительно раздражает его до зубного скрипа, до следов от ногтей на внутренней стороне ладони. Прошло столько времени, а красивое лицо хочется приложить к полу так же сильно, как в первый раз. Хёнджин медленно, расслабленно подходит к диванчику, на который Джисон влез с ногами. — Тем не менее, — он нависает угрожающе, оперевшись рукой в спинку, и тот сильнее вкукоживается в диван, но выражение лица не меняет, — Я тебе нужен. Признай это. Разговор в парке остался незавершенным, а Хёнджин любит доводить дело до конца. А еще он верит, что первый шаг к решению проблемы — признаться, что проблема есть. Джисон, однако, его философию не разделяет. — Не подходи, — морщится он, — Ты потный. — А с каких пор ты у нас брезгливый? — Убери от меня свое свинячье лицо, — цедит Джисон. Хёнджин отстраняется, будто действительно оскорбился. — Свинячье? — Свинячье. Тебя как будто пчелы искусали, — Джисон продолжает бросаться детскими оскорблениями и с удовольствием наблюдает, как «искусанное пчелами» лицо на секунду теряется и не знает, что ответить, — Ой, я задел твое самолюбие? Хёнджин уже давно забыл, для чего вообще попросил его остаться, и о чем хотел с ним поговорить. Сейчас ему хочется лишь простого человеческого вдавить податливое, разгоряченное после тренировки тело в этот чертов диван и наслаждаться тем, как ненависть в глазах сменяется на страх, поэтому Хёнджин просто отворачивается и принимается расхаживать по залу. От греха подальше. — Ты серьезно считаешь, что нужен мне? Что я от тебя зависим? Какого же ты высокого мнения о себе, — с насмешкой летит ему в спину. «Тогда почему ты сейчас сидишь здесь?» — про себя думает Хёнджин и едва заметно улыбается, продолжая молча мерить шагами помещение. Чем дольше он промолчит, тем больше услышит интересных фактов о себе. Если Джисона прорвало, нужно дать ему выговориться. — Ты с самого начала был таким. Строил из себя вежливого, стеснительного, такого хорошенького. И только я знаю, какой ты. Дойдя до противоположной стены, Хёнджин прогулочным шагом возвращается обратно. — Говорил, как тебе некомфортно от внимания, а сам ходил с таким выражением лица, как будто все вокруг должны тебя хотеть. Смотрите, великий Хван Хёнджин идет, все срочно кланяемся и восторженно вздыхаем. Зашел в помещение — и все в обморок падают и ноги раздвигают. Хёнджин, наконец, не спеша доходит до дивана, выставляет руки по обе стороны от Джисона и приближается совсем вплотную. — Раздвигать ноги — это по твоей части. Пощечина эхом раздается по пустому залу, настолько сильная, что Хёнджин пошатывается и отстраняется, в шоке держась за лицо. — Я сказал: не подходи ко мне. Технически, он ударил первым, поэтому Хёнджин не испытывает ни малейших угрызений совести, когда грубо хватает ворот чужой толстовки и замахивается в ответ. Джисон защищается, подло ударяет ногой в живот и вскакивает с дивана, пока Хёнджин не успел восстановить дыхание. Они сцепляются снова, с переменным успехом впечатывая друг друга в стены. Джисон меткий, и после нескольких попыток так ненавистные ему губы, наконец, начинают истекать кровью, но Хёнджин выше, сильнее и быстрее. Под чужим весом Джисон падает, больно ударившись спиной и затылком об пол, и пытается увернуться, пока его руки не перехватываются над головой. Он вырывается изо всех сил, рычит, пинается, а Хёнджин нависает сверху: с растрепанными мокрыми волосами, бешеным взглядом и окровавленным скалящимся ртом — зрелище пугающее. Джисон чувствует себя мышью, попавшейся хищнику. Хёнджин целует резко, неожиданно и грубо, сжав подбородок в тиски. Обалдевший от такой наглости Джисон со всей дури кусает его за язык, за что получает сильный удар по лицу и ненадолго затихает, восстанавливая дыхание. Хёнджин пользуется моментом, чтобы расстегнуть его толстовку, но Джисон извивается, не давая ее снять. — Отвали, — шипит он, отталкивая чужие руки, — Не трогай меня. Сопротивление лишь еще больше задорит Хёнджина. Он впивается зубами в шею и ключицы, сильно, до синяков сжимает талию и расстегивает узкие джинсы. — Хватит. Прекрати. Хёнджину плевать, Хёнджина несет, Джисон нужен ему именно сейчас и именно здесь, посреди темного танцевального зала, и не важно, что он сам думает по этому поводу. Хочется отомстить за все, подчинить себе и выколотить весь яд. — Хёнджин, остановись. Я не хочу. Голос предательски срывается и дрожит. — Пожалуйста... В дверь с силой и настойчиво стучат. Хёнджин рычит от досады, но отпускает чужую шею и с явно недружелюбным видом идет открывать. Джисон судорожно сглатывает слезы и, после секундной передышки, трясущимися руками спешно застегивает джинсы, поправляет одежду и вытирает глаза рукавом. Из огромных зеркал на него смотрит маленькое напуганное существо, и Джисон уперто пытается натянуть на него беззаботную улыбку. Кто бы ни стучал в дверь, он не должен узнать, что здесь было, и чем могло закончиться. Нарочито бодрый Минхо заходит в зал, как ни в чем не бывало, и принимается расхаживать по углам, игнорируя недовольный взгляд Хёнджина и собственное жгучее желание прямо здесь и сейчас переломать ему обе руки. — Я тут кофту оставил, кажется. Не видели? Оба молча мотают головой. Потерянный, отстраненный взгляд Джисона и резкие, мелкие движения его рук, когда он ищет в рюкзаке бутылку с водой, отдаются в голове Минхо воспоминанием о той ночи в отеле, когда он признался, что боится. Кусочки пазла, наконец-то, начали собираться в одну картину. — Куда же я ее дел? Тебя, кстати, Чан искал, — Минхо вдруг обращается к Хёнджину, — Что-то очень срочное. Я бы на твоем месте прямо сейчас пошел к нему. Хёнджин встречает эту новость с подозрением, не спешит уходить и пытается выловить взгляд Джисона, но Минхо встает между ними. — Ну? Чего стоишь? Минхо смотрит в упор и нетерпеливо поднимает бровь, и Хёнджин проклинает его молчаливую уверенность и авторитет, которому вынужден подчиняться. Бросив еще один взгляд за плечо старшего на Джисона, отрешенно поправляющего волосы, Хёнджин разочарованно уходит. Когда за ним захлопывается дверь, Джисон едва сдерживает вздох облегчения. Хёнджин ушел, Минхо, кажется, ничего не заметил, и можно снова делать вид, что все нормально. — Я знаю про вас с Хёнджином. Минхо говорит это нехотя, но понимает, что должен. У Джисона от его слов в ушах звенит, как после взрыва, а сердце в страхе встает поперек горла. — О чем ты? — тихо уточняет он, стараясь не впасть в панику и не выдать себя. Никто не должен узнать. — Я все слышал, — Минхо физически чувствует, как мерзко это звучит, поэтому спешит добавить, — И до этого знал. Догадывался. У Джисона земля уходит из-под ног, поэтому он опускается на диван, измученно откидывается на спинку и закрывает глаза: в попытке справиться с разом накатившими головокружением и тошнотой, и чтобы просто не встречаться взглядом с Минхо. Смысл сказанного доходит не сразу. — Подожди. Ты подслушивал? Минхо коротко, нехотя кивает и все больше и больше ненавидит себя. — Зачем? Действительно, зачем? Минхо и сам не знает, и уж точно не сможет сформулировать ответ, поэтому просто молчит. А Джисон медленно начинает злиться. На Минхо, на Хёнджина, на себя. — Зачем, хён? — он повышает тон, — Какое тебе дело? — Я переживал, — честно отвечает Минхо, — И, как оказалось, не зря. Джисон горько усмехается и нервно проводит рукой по волосам. — Я могу как-то помочь? Может, поговорить с ним? — Нет, — резко чеканит Джисон, и Минхо вздрагивает от неожиданности, — Не лезь. Это тебя не касается. Защитные механизмы бьют тревогу, он запирается на все замки и затворы, отказывается идти на контакт. Когда Минхо, наконец, замечает подбитую скулу, Джисон лишь уперто, почти истерично отталкивает ладонь, отворачивается и натягивает капюшон как можно ниже. — Он тебя ударил? Это же ненормально, Хани. Почему ты это терпишь? То, что Хёнджин несколько секунд назад вышел из зала с разбитой губой, Минхо в расчет не берет. Сейчас его волнует только Джисон, но тот устал, вымотан, и хочет просто забиться куда-нибудь в угол, а нравоучения Минхо совсем не помогают, а только бесят. — С чего ты взял, что можешь лезть в мою жизнь? — тихо цедит он, — Кто дал тебе право? От неприкрытой злости в голосе становится страшно. Минхо искренне не понимает, почему Джисон так реагирует на, казалось бы, проявление заботы, и справедливо злится в ответ. — Если бы я не пришел… — Что, героем себя возомнил? — перебивает Джисон, — Не помню, чтобы я просил о помощи. Он считает разговор оконченным, закидывает рюкзак за спину и направляется к выходу — хочется сбежать из этого проклятого зала как можно скорее. Минхо осторожно останавливает его за плечо и смягчает тон. — Пожалуйста, просто будь осторожнее. Джисон вырывает руку и смотрит с таким разочарованием и отвращением, что у Минхо весь мир разваливается. — Я не принцесса в замке, хён. Меня не надо спасать.