Пицца с ананасами

Чем ближе он подходит к комнате Джисона, расположенной в самом дальнем углу дома, тем стремительнее угасает недавний энтузиазм. Что, если он разрушит все окончательно? Возможно ли, что Джисон просто начнет его презирать? Или, что еще хуже, расскажет всем? Хёнджину? В прошлый раз, когда Минхо не послушал голос разума, все полетело к чертям. Но, может, на этот раз обойдется? «Надеюсь, ты спишь», — мысленно просит Минхо, уже подняв руку, чтобы постучать, — «Пожалуйста, спи. Тогда я просто уйду». После нерешительного стука он начинает отсчитывать секунды, чтобы на десятой уйти. — Кто там? Тут открыто. Мне вставать лень. Глубокий вдох, как перед прыжком в холодную воду. Джисон лежит, устроив щеку мимо подушки, запутавшись в перекрученном одеяле, и со скучающим видом смотрит что-то в телефоне. Лениво подняв глаза, он тут же опускает их обратно. — Что? — коротко спрашивает он, ясно давая понять, что Минхо тут не рады. «Мне нравятся кошки. И ты тоже. И поэтому мне хочется тебя защищать. Поэтому я и вел себя, как полный идиот. Пожалуйста, хватит меня игнорировать», — снова мысленно репетирует Минхо, но Джисону надоедает затянувшаяся тишина. — Ты молчать пришел? Говори, что хотел, и уходи. Или просто уходи. От того, как холодная, колючая интонация Джисона в разговоре с Минхо теперь звучит точно так же, как и с Хёнджином, старшего коробит, и все слова тут же забываются, а неловкость и смущение сменяются раздражением. Несправедливо. Минхо не сделал ничего плохого, это несправедливо. — Ты мне нравишься, — бросает он, резко, равнодушно, словно обвиняя Джисона в чем-то, — Давно и очень. Делай с этой информацией, что хочешь. Джисон от неожиданности роняет телефон на пол, а Минхо стремительно исчезает из комнаты, чтобы не видеть реакцию и не слышать ответ. Отрицательный, положительный, либо вообще никакой — он одинаково боится любого из них. — Стой, хён, подожди! Джисон путается в одеяле и мешком падает с кровати, а когда наконец выбегает в коридор и неловко топчется босыми ногами по деревянному полу, Минхо уже нигде не видно. Вернувшись в номер ни с чем, он растерянно опускается на кровать и сидит так еще минут пять или даже все тридцать, потеряв счет времени. Из транса его возвращают руки, нагло забравшиеся под футболку и вверх по спине. — Хорошо, что ты еще не спишь, — шепот Хёнджина скользит сзади по шее до затылка, от чего кожа покрывается мурашками, и Джисон непроизвольно вздрагивает, — Смотри, что я купил. Перед лицом оказывается бутылка сакэ. — Было бы обидно уехать и не попробовать, — край уха обдает горячим дыханием, — Повезло, что продали. — Я не буду, — Джисон осторожно выбирается из змееискусительных объятий, но Хёнджин валит его на кровать и прижимает запястья к белым простыням. — Нет, будешь. Мне нужна компания, а ты мне кое-что должен, — он указывает на уже почти заживший синяк под глазом, — Твой принц мне по лицу заехал. Кто-то должен за это ответить. — Так врежь мне. Снова. Джисон, все еще погруженный в свои мысли, смотрит равнодушно и отстраненно, даже не вырывается, и Хёнджин берется разгадывать причину такого поведения. — Что-то случилось? — за зрачками подозреваемого — полнейшая пустота, поэтому детектив Хван ищет улики в другом месте и осматривает комнату, — Почему одеяло и телефон на полу? Признание Минхо — козырная карта в рукаве Джисона, билет на свободу, о котором Хёнджину знать не обязательно. — Не. Твое. Дело, — чеканит он в лицо, чуть ли не выплевывает, и Хёнджин замахивается: больше для вида, чем с реальным желанием ударить, но Джисон все равно задерживает дыхание и зажмуривается. Казалось бы, со временем взаимная агрессия должна была утихнуть, но Хёнджин ловит себя на мысли, что все чаще хочет действительно причинить ему боль, и сам пугается этого. Это ненормально, с этим нужно что-то сделать, пока не поздно. Но как-нибудь потом. — Хотя бы просто попробуй, — примирительно просит он, очерчивая большим пальцем мягкие губы. Хёнджин слишком близко, и Джисон морщится от запаха его одеколона и упавших прядей, щекочущих лицо, — Я не предлагаю напиваться. Минхо и его слова никак не хотят вылезать из головы, и Джисон понимает, что свихнется, если не отвлечется хоть на что-нибудь. — Только если из исследовательского интереса, — он со вздохом поддается, — Совсем чуть-чуть. — Конечно. Первое, что он чувствует утром — режущую боль в висках, а видит — непривычно злое лицо Чана. — Проснулся? — Джисон искренне не понимает, почему голос лидера звучит настолько резко, и почему его так усердно трясут за плечо, — Что это такое, Джисон? Словно дежавю, перед его лицом вновь оказывается бутылка, но теперь — почти полностью пустая. — Где вы это достали вообще? И как умудрились вылакать вдвоем целую бутылку? Я тебя спрашиваю, Джисон! Допрашиваемый упорно проваливается обратно в сон, но Чан встряхивает сильнее. — Вы понимаете, какие могут быть проблемы, если кто-нибудь узнает? Вы несовершеннолетние! — раздраженно цыкнув, он оставляет попытки достучаться до Джисона и оборачивается куда-то в другую сторону, — Я уже получил выговор! Вы меня слышите, нет? С трудом разлепив глаза, Джисон осматривается и, наконец, понимает, почему Чан обращался к нему на «вы». На кресле в другом углу комнаты сидит призрак Хёнджина, и выглядит он почти так же плохо, как ощущает себя Джисон. Он с трудом подпирает щеку рукой, не может открыть глаза полностью из-за яркого света и дикого желания уснуть, и даже не пытается пригладить безумно всклокоченные волосы, но, по крайней мере, не лежит полумертвой кучкой в постели. И, честно признаться, даже в таком состоянии выглядит, как чертова фотомодель. — Ладно, от него можно ожидать, но ты-то куда? — в сердцах вопрошает Чан, и Джисону до слез обидно от такой формулировки, учитывая, чья это была идея, и кто кого уговаривал. — Да не пили мы, — слабо оправдывается бледный, почти зеленый Хёнджин, — Совсем немного. — От вас перегаром несет чуть ли не с коридора, молчи уже. Джисон, наконец, находит в себе силы, чтобы хотя бы сесть. Каждая клеточка тела ненавидит его за такое решение. — Я очень разочарован, — тихо подытоживает Чан, обращаясь теперь исключительно к Джисону, — Ты и себя подставил, и Хёнджина в это втянул. Так и не дождавшись ни раскаяний, ни извинений, он вздыхает и выходит из комнаты. — Быстро приводите себя в порядок и собирайтесь. Мы ждем только вас. Когда Джисон, пошатываясь, выходит к микроавтобусу, даже натянутая на глаза кепка не спасает его от любопытных взглядов и перешептываний мемберов. Он опускает козырек еще ниже и успокаивает себя тем, что на Хёнджина, который вышел чуть раньше, скорее всего смотрели так же. Остается только надеяться, что кроме алкоголя никаких других деструктивных наклонностей за ними двумя не обнаружили. Джисон не помнит, были ли они вообще, но понимает — скорее всего, были. И от этого становится еще более мерзко, а тошнота накатывает с удвоенной силой. В автобусе он присматривает свободное место возле окна и, глядя исключительно себе под ноги, чтобы не встречаться глазами с остальными, падает на сиденье и достает наушники. Спутанные провода никак не поддаются непослушным пальцам, и, после добрых пяти минут тщетных попыток, их отбирает кто-то, сидящий напротив. Чужие руки быстро решают проблему, и наушники возвращаются владельцу. — Спасибо, — сипло выдавливает из себя Джисон, поднимает голову и встречается взглядом с Минхо. Джисон не думал, что ему сегодня может стать еще хуже. Оказывается — может. Лицо Минхо выражает какую-то совершенно запутанную, как провода наушников, эмоцию. Беспокойство и искреннее сочувствие в неравных пропорциях перемешиваются с презрением, отвращением и разочарованием, а в середине композиции — обида и боль, тупая, ноющая, как от застарелой раны. Минхо истекает кровью, обессиленной куклой валяется на мокрой, грязной земле, хотя собственноручно вложил нож в руки Джисона, так что, кажется, и винить некого. Остальные и не догадываются, но Минхо понимает. Не нужно быть гениальным математиком, чтобы подсчитать, что получится при сложении Джисона, Хёнджина, алкоголя и закрытой комнаты. Джисон в ответ на молчаливый взгляд хочет оправдаться, объясниться, сказать хоть что-нибудь, но правильные слова никак не находятся. Минхо вдруг быстро оглядывается, чтобы убедиться, что никто не видит, и указывает на свое плечо, одними губами шепча «Поправь». Джисон распознает намек не сразу, но все-таки поворачивается в указанном направлении и тут же резко притягивает съехавший ворот своей огромной футболки поближе к шее, чувствуя, как загораются щеки, а сердце колотится где-то в горле. Расплывшиеся на ключицах свежие темно-лиловые пятна теперь надежно спрятаны под тканью, но почему-то почти физически ощутимо жгут кожу, как клеймо. Наивно было надеяться, что могло быть иначе. Джисон чувствует, как под опустевшим взглядом Минхо от него откалываются куски, и зажмуривается, лишь бы его не видеть. Не такой ответ он собирался дать на вчерашние слова, но теперь его уже не перечеркнешь. Хочется наплевать на все и разреветься прямо здесь, посреди автобуса, на глазах у всех. От досады, стыда, пульсирующей боли в висках, собственной ничтожности и поджатых губ Минхо, отвернувшегося к окну. «Нравлюсь ли я тебе теперь?» — мысленно спрашивает Джисон, глотает предательские слезы и сжимается на жестком сиденье до маленького серого комочка, — «Очевидно, что нет».