Пицца с ананасами

Всю дорогу и перелет Джисон практически ни с кем не говорит, да и не особо хочет, о чем красноречиво сообщает мутный взгляд и натянутая почти до глаз черная маска. С какого-то общего молчаливого согласия алкогольная тема никем не поднимается, никто не задает вопросов, только Феликс поглядывает сочувственно, да Чанбин пару раз подбадривающе хлопает по плечу. Хёнджина он не видит — с подачи Чана их держат на расстоянии друг от друга, но этому Джисон даже рад. Минхо держится на расстоянии от обоих исключительно по собственной инициативе. Когда ноги переступают порог общежития, становится немного легче. Привычная обстановка и еда восстанавливают силы, желание жить и способность разговаривать, так что к концу дня Джисон уже снова становится похож на Джисона, чем вызывает у всех странное облегчение. Видеть обычно шумного одногруппника посеревшим, полуживым и молчаливым — непривычно и страшно, это выбивает из колеи и серьезно ударяет по общему настроению, поэтому его возвращение позволяет всем, наконец, выдохнуть и расслабиться. Остаток вечера проходит спокойно и лениво, Джисону даже удается случайно переброситься парой слов с Минхо на какие-то общие темы, но неловкость ощущается почти физически, так что он оставляет эти попытки до лучших времен и старается просто реже попадаться ему на глаза. Минхо такой вариант вполне устраивает. Хёнджин молчит, не бросает наглые взгляды с другого конца комнаты, не отправляет двусмысленные сообщения в самый неподходящий момент, не вылавливает в темном коридоре, и Джисон боится, что это окажется затишьем перед бурей. Буря начинает набирать обороты уже на следующий вечер, зародившись с одного короткого сообщения. «Надо поговорить». «Надо», — соглашается Джисон, понимая, что темы для разговора у них двоих, скорее всего, сильно отличаются. Он сидит, прижавшись к холодной бетонной стене где-то в глубине цокольного этажа. Иронично, что Хёнджин предложил встретиться именно здесь, и Джисон уже подбирает слова, чтобы высмеять его выбор и слабость к таким драматичным, пафосным действиям. Он догадывался, в какую сторону пойдет разговор, и когда Хёнджин назвал место, догадки стали еще ближе к реальности. Когда неподалеку слышатся шаги, Джисон лишь прикрывает глаза, делает несколько глубоких вдохов и не двигается с места. — Я думал, ты не придешь. Хёнджин стоит, спрятав руки в карманы, и неловко пинает какой-то кусочек известки. — Я уже собирался уходить, — заявляет Джисон, — Сам позвал, и опаздываешь. Кто так делает? — Ты, — не долго думая, парирует Хёнджин. Оба избегают смотреть друг другу в глаза и не знают, с чего начать. — Извини за… — Хёнджин неопределенно указывает куда-то на плечи. — За это? — Джисон оттягивает ворот футболки, — Это единственное, за что ты извиняешься? — Нет, не единственное, — пытается ответить Хёнджин, но его перебивают. — Из-за тебя на меня Чан разозлился, — Джисон, наконец, поднимается с места и с ходу начинает бросаться обвинениями, — Он никогда на меня голоса не повышал. А все остальные смотрели так, будто я убил кого-то. И он... Перед глазами снова всплывает выражение лица Минхо, и Джисон осекается. Хёнджин еще ничего не знает. — Почему ты не сказал, что это была твоя инициатива? — Никто не спрашивал, — пожимает плечами Хёнджин, но Джисон отвечает на свой же вопрос вместо него. — Потому что ты лицемерная мразь, Хёнджин. Тебе просто не хотелось, чтобы о тебе плохо думали. А меня не жалко, конечно, бросай под пули вместо себя, почему бы и нет. Не сахарный, не рассыплюсь, да? — Как же ты все это время терпел меня, такого плохого, гадкого и лицемерного? — интересуется Хёнджин, делая шаг ближе. — Стой, где стоял, — тут же предупреждает Джисон. — А то что? — еще шаг. — Кричать буду. Хёнджин удивленно вскидывает брови. — Что-то новенькое. Думаешь, кто-то услышит? Думаешь, ты кому-то нужен? Он успешно и без секунды сомнений давит на самое больное и незащищенное место, и Джисон начинает расходиться трещинами. — Тебе, — бросает он, но голосу не достает уверенности. — Нет, Хани, — Хёнджин сочувственно качает головой, — Об этом я и хотел поговорить. Цель разговора была очевидна с самого начала, но короткое «Давай расстанемся» все равно больно и резко бьет по ушам. Трещины углубляются, и Джисон с трудом удерживает все осколки на месте. — Расстанемся? — улыбаясь, почти спокойно переспрашивает он, — А мы разве встречались? — Ты прекрасно знаешь, что я имею в виду, не притворяйся, — Хёнджин устало мнет переносицу. Джисон крошится, разваливается, рискуя рухнуть в любую секунду. — Знаю. Я тебе надоел, — он усмехается, игнорируя колючий ком в горле, — И ты решил просто меня выбросить, как использованную игрушку. Не нужно много ума, чтобы это понять. — Да нет же, — Хёнджин зажмуривается, пытаясь подобрать слова, донести до Джисона свои опасения, — Неужели ты не видишь, во что это все превратилось? Мы же просто отравляем друг друга. Я пытаюсь спасти нас обоих. — Какое благородство, — ядовито выплевывает Джисон, напрочь отбивая желание разговаривать с ним вежливо и адекватно. — Даже сейчас, — Хёнджин сжимает кулаки и тяжело выдыхает, чувствуя, как кровь эхом пульсирует в голове, — Даже сейчас мне хочется тебя в стену вбить. Я боюсь этого, понимаешь? Ты меня в монстра превратил. А я не монстр, Хани, я не хочу им быть. Джисон давится воздухом от возмущения и невольно повышает голос. — Ты меня обвиняешь? Опять? Неужели тебе настолько сложно признать, что ты не идеальный, что и в тебе есть что-то плохое? Монстра я из него сделал, ага, — Джисон хватается за голову, — Господи, как же ты меня бесишь. — А тебе настолько сложно признать, что тебе нравится быть жертвой? Хёнджин, наконец, достает давно заготовленный козырь, хоть и сам этому не рад. — Что ты несешь? — Давай начистоту: ты так цепляешься за эти отношения, потому что тебе нравится. Нравится боль, страдания, хаос, нравится принадлежать кому-то, но упорно это отрицать. — Лучше заткнись, — советует Джисон, до боли сжав зубы, — Закрой рот, я не шучу. — Что, правда глаза колет? Делаешь вид, что ненавидишь меня, а если я сейчас прижму тебя к этой стене — даже не будешь сопротивляться, — Хёнджин делает шаг, словно собираясь осуществить задуманное, и Джисон инстинктивно пятится назад, но упирается в злосчастную стену, — Ты же настоящий извращенец. И с головой у тебя проблемы. — У меня? — Джисон напуган, взбешен, и почти срывается на крик, — У меня проблемы? А кто из нас не может контролировать приступы агрессии, не напомнишь? Кто из нас двоих не может держать руки при себе? — А кто меня провоцирует? — Хёнджин зеркально копирует интонацию Джисона, — И кто каждый раз стонет так нагло, просит еще? Из-за кого я стал таким? Ты, это все из-за тебя! Хёнджин больно, со злостью хватает за предплечье, и Джисон в истерике вырывается. — Отпусти! Не трогай меня! Ненавижу тебя, это ты во всем виноват, — В память почему-то снова больно впивается разочарованный взгляд Минхо, и Джисон не замечает, как по щекам катятся слезы, — Ты во всем виноват, ты все испортил! — Так брось меня. Ты можешь все это прекратить, ну же. Хёнджин сильно встряхивает его за руку и пытается заглянуть в глаза, но Джисон не выдерживает давления, и, наконец, с треском ломается. — Ненавижу. Все было хорошо, пока ты не появился. Ты бесполезен, ничего не стоишь, и взяли тебя только из-за миленького лица, — пальцы сжимаются сильнее, предупреждая, но Джисону уже плевать. Не у одного Хёнджина проблемы с самоконтролем, — А внутри — гнилой, насквозь прогнивший, всю жизнь мне испортил! Тварь, лицемерная мерзкая тварь, ненавижу, это ты во всем виноват! Хёнджин резко замахивается, и Джисон тут же закрывает лицо руками, защищаясь, но кулак ударяет серую стену в нескольких сантиметрах от него. — Хватит, — Джисон прячется за трясущимися ладонями, его колотит, лихорадит, на это невозможно смотреть, поэтому Хёнджин отводит взгляд и понижает тон, — Хватит, Хани. Это нужно прекратить. Иначе мы просто убьем друг друга. Джисон молчит, и у Хёнджина нет никакого желания продолжать разговор, который уже можно считать оконченным. Конечно, он представлял его иначе, но понимал, что все легко может пойти наперекосяк, когда дело касается их двоих. И догадывался, кто из них справится с этим хуже. Жалко, больно, но необходимо. Под ладонями слышатся всхлипы, и Хёнджину становится стыдно, действительно стыдно. Он неловко дотрагивается до головы и гладит по волосам: то ли извиняясь, то ли успокаивая, но Джисон от его прикосновения лишь вздрагивает и шарахается. — Прости. Шаги начинают отдаляться, и Джисон без сил сползает по этой дурацкой холодной бетонной стене в глубине цокольного этажа, надеясь, что по какой-нибудь неведомой причине его жизнь оборвется прямо здесь.