Иллюзия жизни

«Кажется, ты не в курсе.

У каждой боли есть свой порог, а у страха его нет...»

— Ты свободен, котёнок. С днём рождения! — парень широко улыбается, секунда и он откидывается спиной назад. В открытое окно. Видео прерывается. Юнги не знает сколько он смотрит этот видео подарок, правда не знает. *** Звон в ушах, подменивший собой все звуки мира. Пальцы немеют, становятся чужими, ледяными и неживыми. Мозг отказывается работать. Он не обрабатывает информацию, а лишь бешено, по кругу, проигрывает картинку, как заевшая пластинка. Широкая улыбка. «С днём рождения!». Белый край окна за спиной. Резкое движение назад. Чёрный экран. И заново, он подходит к камере. И снова. Улыбка. «С днём рождения!». Окно. Падение. Чёрнота. Он подходит к окну. Это не боль. Ещё нет или уже не боль. Это сбой. Системная ошибка тупой вселенной. Юнги застыл, его сознание разорвано на две неравные части. Одна, маленькая, отчаянно кричит: «Неправда», пытаясь отмотать назад, найти в этих двух секундах спрятанный смысл, шутку, намёк, что это постановка. Другая, большая и тяжелая, уже всё поняла. Она уже мертва внутри, и это знание медленным, ядовитым свинцом начинает растекаться по венам. Он не должен был никогда видеть его падение. Потом приходит отрицание. Он бы заметил бы флешку раньше, а не через два года. «Это монтаж. Он так из-за ревности. Он же всегда был таким, любил чёрный юмор и пощекотать нервишки. Сейчас дверь откроется, и он войдёт с тортом, смеясь громко». Юнги судорожно тыкает в экран, запуская видео с начала. И снова. И ещё раз. Каждый раз надеясь, что в этот раз картинка изменится, что он увидит то, чего не было. Что угодно, только не бездну за окном и чёрный экран. Но с каждым повтором он вспоминает этот день, два года назад. Мелкая дрожь в коленях, сжимающиеся легкие, ком в горле, который не протолкнуть, после прочтения записки, оставленной на столе. «Твой подарок за окном спальни, выгляни.» А там скопление людей у окровавленного тела и скорая помощь. И тогда приходит осознание. Не факта, ведь это придёт позже. С полицией, звонками, официальными лицами. Приходит осознание последнего взгляда. Сейчас же эта улыбка. Она была не прощанием. Она была не освобождением. А слова «Ты свободен, котёнок» не благословением, а приговором. Это был подарок на день рождения. Подарок-прощание. Подарок-самоубийство. Он не знает, сколько смотрит. Минуту? Час? Вечность? Время умерло вместе с тем парнем, упавшем из окна. Юнги так и остался один уже не в новом, бездушном мире, где теперь главным и единственным законом стал этот предсмертный подарок. И тишина, оглушительная тишина, нарушаемая только эхом тех слов: «С днём рождения». 09.03.2025 год Хосок вновь умер, Юнги вновь потерял надежду на жизнь. *** Отделение детской нейрохирургии это место, где пахнет антисептиком и зачастую призрачной надеждой. Яркие рисунки на стенах, игрушки в углах палат, доносившийся из-за дверей смех. Всё пыталось создать мир, несовместимый с болью. Но за этой иллюзией жизни скрывалась территория высочайшего напряжения: мониторы, мерцающие кривыми линиями мозговой активности, тихий гул аппаратуры, свист кислорода и тяжелые, полные страха взгляды родителей. Для него, нейрохирурга, этот мир был разделен надвое. Внешний, где его руки, точные и уверенные, могли вскрыть черепную коробку очередного младенца или ребенка и ювелирно удалить сосудистую мальформацию. Где его голос, тихий и спокойный, утешал мать перед операцией. Где его разум молниеносно анализировал снимки МРТ, видя в сплетении серого вещества путь к спасению. Но был и внутренний мир, густой и непроглядный, как пелена. Он шел по коридору, и его шаги отдавались в пустоте, которую оставил после себя Он. Руки помнили Его тепло, а не холод хирургических инструментов. Вместо ритмичного писка кардиомонитора в ушах стоял Его смех. Он смотрел на сложнейшую томографию, а видел последнее угасшее выражение Его лица, ту улыбку. Это был туман горя, сквозь который он был обязан пробиваться каждый день, каждый час. Мин ощущал себя сомнамбулой, автоматом, чье тело выполняет отточенные движения, в то время как душа парализована, а тело спит. Как он хотел спать, просто спать. Юнги слушал, как плачет малыш после выхода из наркоза и этот плач сливался с тем, внутренним, который душил его самого по ночам. Но именно здесь, в этом отделении, где жизнь и висела на волоске, он и находил свое оправдание. Потому что здесь страдали дети. Невинные, чьи глаза, полные слез и доверия, были единственным, что могло на миг разорвать его туман. Он не мог спасти своего любимого, а убил его сам. Эту боль, острую и режущую, как скальпель, он носил в себе теперь постоянно. Но он был обязан, просто обязан, облегчать страдания этих детей. Каждое спасение, каждая удачная операция были крошечной искупляющей жертвой, попыткой уравновесить чашу весов, на которой лежала смерть Хосока. Поэтому, когда раздавался сигнал тревоги или ему приносили срочные снимки, что-то внутри щелкало. Туман ненадолго рассеивался под давлением адреналина и профессионального долга. Его пальцы сжимали инструмент, взгляд становился острым и сосредоточенным. Он снова становился тем, кем его знали все в отделение: достаточно молодым и блестящим хирургом, последней надеждой для родителей. Но как только операция заканчивалась, как только он сообщал родителям об успехе и видел благодарность в их глазах, туман накатывал вновь, еще гуще. Он выходил из больницы, и мир снова терял краски. Он возвращался в пустую квартиру, неся с собой спасенные жизни, но также и тяжелое, невыносимое знание: что все эти спасения не вернут того единственного, ради которого он, возможно, и полюбил когда-то в эту профессию, чтобы однажды стать тем, кто способен остановить смерть. И проиграть. Смена выдаётся достаточно спокойной, доктор идет по коридору вслушиваясь в смех детей, его губы трогает легкая улыбка. Их спас он, помог им не господь Бог, которого за частую благодарят родители, а Юнги. Без святой силы, лишь своими руками, знаниями и желанием вытащить с того света. — Дядя доктор, а вы грустный. Вы что-то потеряли? — к врачу, с трудом опираясь на костыли, чуть корчась от боли, подошла девочка лет шести, на первый взгляд. Имя ее выпало из памяти, но Мин прекрасно помнил ее историю. Последствия, которой длятся уже полтора года: обширное кровоизлияние, затронувшее головной и спинной мозг после жуткого ДТП. И теперь этот ребенок отвечал на его вопрос о профессиональных издержках. Чхве Минжу девочка 10 лет. Над её жизнью трудилось множество опытных врачей, целый легион в белом. В тот вечер скорая помощь доставила в больницу не ребенка на скорой помощи, а едва живой мешок с трухой, даже не сломанные кости, а истолченную пыль стертую сильным ударом. Родители, сбиваясь и рыдая, рассказали эмпатичным медсестричкам, как Минжу выбежала на дорогу за котенком, а водитель какой-то дорогой машины, запредельно превысив скорость, просто не сумел остановить свою груду металла, когда перед ним возникло хрупкое детское тело. Юнги до сих пор слышал в памяти тот пронзительный звук тревоги, отозвавшийся не только в его отделении, но, казалось, во всей больнице. Прямо перед концом смены ему снова пришлось вступить в схватку со смертью. Шансов у этого маленького человека было катастрофически мало: многочисленные разрывы жизненно необходимых органов, кровоизлияние в головной мозг, критически повышенное артериальное давление. Хирурги и медперсонал бились за жизнь девочки долгие, мучительные часы, и почему-то именно Юнги был уверен, что потерпит поражение. Глядя на масштаб травм, он с ужасом понимал, что не успевает. Клетки мозга отмирали с чудовищной скоростью. Девочку спасли, но впереди у нее был не один десяток операций.У маленького человека было столько факторов, говорящих о смерти: многочисленные разрывы жизненно необходимых органов, кровоизлияние в головной мозг, критически повышенное артериальное давление. Мин искренне полагал, что ребенок останется «овощем», либо парализованным из-за пострадавшей центральной нервной системы, либо с необратимыми повреждениями мозга. Конечно, теперь ее тело скреплено металлическими конструкциями, и движения уже никогда не будут прежними, легкими и грациозными. Обследования выявили отмершие участки четвертого желудочка мозга, что грозило хроническим повышением внутричерепного давления, и повреждение амигдалы — миндалевидного тела, отвечающего за эмоции и социализацию. В будущем это сулило множество проблем. Но глядя сейчас на Минжу, которая, превозмогая боль, делала неуверенные шаги, Юнги видел не диагноз. Он видел живого человека, который когда-то отчаянно сражался вместе с людьми в белых халатах за свою маленькую и такую хрупкую жизнь. И в этой борьбе она победила, не этот самый белый легион, а лишь она. Мин сделал всё. Его коллеги сделали больше, чем могли. Девочка жива и при такой страшной судьбе может передвигаться с больно, но жить свою нормальную и полную жизни, а не быть парализованным овощем без сознания и желаний. — Да, наверное, потерял, — доктор чуть улыбается и спрашивает. — Как вы себя чувствуете, юная леди? — Я знаю, что мама обращалась к гадалке и она помогла, может быть и вы, дядя доктор, обратитесь к гадалке и она вам найдет что-то. Когда мой старший братик умер, мама хотела его найти на небесах! А чувствую я себя хорошо! — Спасибо за совет, обязательно обращусь иди назад в палату скоро принесут обед. Хорошо кушай, а то не восстановишься и маме придется снова переживать. — врач вежливо улыбается, в скором уходит. Его ждут и другие дети. Сколько же боли носит в себе эта женщина. Нет ничего страшнее, как потерять первое дитя, а следом небеса хотят забрать последнее, что держит её на этом свете. Юнги понимает её от части, сам потерял важнейшее. Его будни для горя потерявших никогда не будут понятыми. Сначала мир просто перестает существовать. Слова врача не просто слова, это физический удар в солнечное сплетение, от которого перехватывает дыхание. Звук, который разрывает тишину. Фраза «мы всё сделали, что могли, но... Примите мои соболезнования.» или «ребенок не перенес операцию» не воспринимается, как последовательность слов. Это один сплошной, оглушительный гул, после которого наступает вакуумная тишина. Звук из внешнего мира доносится как сквозь толстое стекло. Доктор, словно говорит нечленораздельно. Конечности становятся ватными, земля уходит из-под ног. Сердце не бьется, а замирает, словно пытаясь отказаться работать в мире, где произошло такое. Кровь стынет в жилах, и по телу проходит волна ледяного жара, сменяющаяся тошнотворной слабостью. Руки сами собой сжимаются в кулаки, ногти впиваются в ладони, но боли нет, а тело в шоковом состоянии. Отрицание. Мозг отказывается обрабатывать информацию. «Нет, это не про нас. Он перепутал нас с родителями другого ребенка. Сейчас выйдет другой врач и всё объяснит». Взгляд родителей бешено ищет на усталых, скорбных лицах врачей хоть каплю надежды, тень другой, не произнесенной новости. Это инстинктивная защита, попытка отсрочить неминуемое. Следом идет бездна осознания. Когда защитный барьер отрицания трескается, наступает это состояние. Искажение времени и пространства. Коридор может поплыть, сузиться до размеров лица врача. Прошлое, где ребенок смеялся. Будущее, где он должен был пойти в школу, Всё это сминается в один невыносимый момент «сейчас», в котором его больше нет. Время делиться на «до» и «после». «До» было жизнью. «После» это то, что началось сейчас, и это уже не жизнь, а её мучительная имитация. И в этот ад врывается голос нейрохирурга. Юнги, которого профессия обязывает говорить невыносимое. Его слова: «летальный исход», «несовместимые с жизнью повреждения», «все возможные методы». Это язык другой планеты. Они кажутся такими сухими, такими бесчеловечными на фоне вселенской катастрофы. Родители слышат не медицинские термины, а приговор: «Ваш ребенок мёртв». Его усталость и его собственная боль, возможно, это самая тяжелая часть его работы. Он тоже проиграл битву, за которую боролся. Он видел этого ребенка не как чужого, а как пациента, чью жизнь пытался спасти. Его скорбь профессиональная, отстраненная, но от этого не менее реальная. Он несет бремя вестника смерти. И каждый такой разговор оставляет шрам на его душе. Он видит, как рушатся миры. И должен оставаться собранным, потому что должен объяснить, что произошло, и это его последняя обязанность перед ребенком и его родителями. У каждого хирурга своё кладбище, как говорят. Своя печаль от очередного проигрыша в этой войне с костлявой. *** Холодное отчаянье, что льется в квартире, заставляет не забывать о видео, сознанию, как будто нравиться мучить. И в этом вакууме, в этой немой агонии, его мозг цепляется за воспоминание. За ту девочку, Минжу, с ее испепеленным телом и несгибаемой волей к жизни. Она боролась. А он? Он просто сломался. И тогда, словно ядовитый росток, пробивается та безумная, унизительная для его врачебного разума мысль. Слова пациентки, брошенные вскользь доброй детской фразой при желание помочь, о какой-то гадалке, которая «может найти утерянное». Тогда он лишь снисходительно улыбнулся. Но теперь эти слова горят в мозгу раскаленным железом. «Самое важное. Вернет утерянное. Важное». Хосок. Ему нужен Хосок. Не тень, не память, а живой, смеющийся, дышащий человек. Это желание становится физическим, удушающим спазмом в горле. Мысли о том, что это возможно не такие и уже бредовые идеи. И вот его пальцы, эти пальцы, что держали скальпель и спасали жизни, теперь судорожно в темноте вечера, с отчаянной яростью шарят по клавиатуре. Свет экрана болезненно бьет в глаза, отражаясь в стеклянном, пустом взгляде. Яркие рекламные баннеры с кричащими заголовками: «Вернем любимого!», «Сниму венцы безбрачия!». Кажутся ему не абсурдом, а спасательными кругами в бушующем океане его потери. Он вбивает в поиск с маниакальной настойчивостью: «Гадалка. Сеул». Каждый щелчок мыши — это предательство по отношению к себе прежнему, врачу-скептику. Осталась лишь рана в груди, готовая ухватиться за любую, даже самую безумную соломинку. Лишь бы услышать его голос. Хотя бы один раз. *** Середина марта. Погода иной раз бывает невообразимо непредсказуемой. Горожане высунув головы из жилых комплексов, из своих уютных теплых квартир, смотрят на освященные фонарём огромные снежные хлопья, что спускаются с тёмного, затянутого тяжёлыми тучами, неба. Тишина за окном густая, звенящая, нарушаемая лишь воображаемым шуршанием падающего снега. Мир, наверное, замер, завороженный этим неожиданным возрождением зимы, ее последним, прощальным и таким мощным балетом. Люди такой красоты даже в середине декабря не видели. Но вот лицо Юнги подсвечено далеко не тусклым одиноко стоящим фонарём и отражающим свет девственно чистым снегом, а монитором ноутбука. Обнажает одержимость его бредовой идеи в темноте глухой спальни. Он смог найти спустя часы поиска, какой-то уж слишком простой рекламный пост. Однотонная картинка, без уже привычных картинок с красивыми яркими картами и свечами. Обычный монотонный, словно этот пост говорит о всей серьезности работы человека. Юнги представляет себе образ старой бабушки, которую соседи кличут «бабка-поведунья» или же «ведьма». Она опытна и сможет ему помочь. По указанному номеру Юнги не раздумывая звонит и через быстрых два гудка отвечает молодой парень, судя по голосу: — Добрый вечер. Ателье мадам Луны. Я вас слушаю.– голос отрешенный, словно это мантра после каждого сигнала телефона. — Я бы хотел попасть к вам на приём, когда это возможно? — мужчина нервно кусает губы и уже мысленно проклинает себя за глупую и стыдную идею. — Завтра в три часа дня свободно, записываю? — Д-да, конечно, — это слишком быстро развивается, слишком быстрый ответ оператора этого ателье, слишком быстрая запись, Юнги ещё не подумал достаточное время, что дать взвешенный ответ своим действиям и идеи. Но если не сейчас, то когда? — Мы находимся по адресу: Сеул, улица картинная двадцать четыре, вход с торца. — отстраненно произносит мужской голос, скорее всего будучи недовольным поздним клиентам. — Как ваше имя? *** Мин ненавидит себя всю ночь и полдня. Это всё глупо и совершенно бесполезно. Он сам себя отговаривает все это время, что было у него для размышлений. Но вот он стоит напротив этого ателье. Проходит в здание, как ему и говорили, с торца. Воздух встретил его густым, обволакивающим облаком: сладковатый дым сандала, пачули и ещё какой-то жженой травы. Всё как в его самых стереотипных представлениях. Идя по темному коридору, врач, чья железная логика начисто потеряла вес, уже мысленно рисовал портрет этой старушки: горбатой, в цветастом платке, с помутневшим хрустальным шаром и скрипучим голосом. Подойдя к темной, видимо дубовой, двери, он стучит по глухому, массивному дереву и, не дожидаясь ответа, заходит. Помещение было намеренно обделено естественным светом. Тяжелые, бархатные шторы цвета спелой сливы наглухо отсекали мир снаружи. Скудный воздух был густ и сладок, пах старыми книгами, воском и чем-то ещё. Сквозняк, что пустил с собой Юнги, заставил пламя на ближайшем канделябре качнуться. Несколько столов, укрытых темными скатертями до пола, стояли в беспорядке. На них теснились причудливые фигурки из темного дерева и камня, перья, наверное, вороньих крыльев и медные чаши с застывшим воском на дне. Полки, гнувшиеся под тяжестью книг в потрескавшихся кожаных переплетах и неясных прозрачных банок с непонятными содержимым. Повсюду, куда падал взгляд, горели свечи. Толстые восковые столбы и изящные резные формы, в простых деревянных подсвечниках и причудливых бронзовых канделябрах. Их колеблющийся свет дрожал на полированных гранях хрустальных шаров, отсвечивал в стеклянных пузырьках с разноцветными жидкостями. Казалось, сама комбинация света и тени здесь была магической, живой и дышащей. Мин был не то, чтобы удивлен всей атмосфере, мужчина был обескуражен. Всё как фильмах, книгах и тех, шоу, что смотрел Хосок. Те, про экстрасенсов. На кресле в конце этого таинственного зала сидел молодой юноша и курил, изредка скидывая пепел в шкатулку. Был одет не соответствующее этому месту. Белые джинсы, растянутая серая футболка с принтом котенка или собачки в розовой одежде. В мыслях проскальзывает понимание того, что это видимо тот, самый оператор, с которым юнги и разговаривал. — Здравствуйте, подскажите, пожалуйста, а где бабушка? — тихо произносит гость этого тайного мирка. Парень отрывается от телефона поднимая взгляд на клиента ателье, в глазах мелькает непонимание: — Здравствуйте, какая бабушка? — Ну как, какая? Ну старушка гадалка, — видя, что его не понимают, Юнги продолжает своё пояснение. — Как их называют? Бабка-поведунья или... Да, точно! — сильно нервничая, мужчина кивает сам себе. — Ведьма, вот. Нахмуренное лицо юноши медленно растягивается в улыбке, а после и вовсе незнакомец начинает смеяться. Громко и так заливисто и вовсе разрушая всё таинство и мрачность этого ателье. — Никто! — через смех громко произносит парень. — Никто и никогда не звал меня бабкой! Теперь взгляд непонимания ловит собеседник, а не Мин и чуть успокаиваясь, не убирая улыбку с лица поясняет: — Я владелец «Ателье мадам Луны» и её главный практик. Приятно познакомиться, «Мин Юнги запись на три часа дня».