Иллюзия жизни

«Нет никаких «Вторых половинок». Есть просто отрезки времени, в которых нам с кем-то хорошо. Три минуты. Два дня. Пять лет. Вся жизнь.»

Антон Чехов

*** Пустая квартира. Раскиданные вещи и полное опустошение. Вера в чудо от рук ведьмы ушло на нет. Время, словно застыло в этом богом забытом месте. Колдун видимо лжец. Юнги так и не видит призрака. Пустая квартира давно перестала быть просто местом жизни, уютным уголком. Она стала саркофагом, где медленно угасали последние следы жизни, радости, любви и прочих положительных эмоций и чувств. Воздух стоял неподвижный, тяжелый, пропитанный запахом остывшего кофе и былых надежд. Взгляд, ленивый и несфокусированный, скользил по раскиданным вещам, застывшим памятникам обыденного с недавнего времени хаоса. Рубашка, скомканная на спинке стула, застыла в немом крике. Одинокий ботинок у порога казался не вещью, а воплощением незавершенности, брошенным на полпути в никуда. Воплощение хозяина квартиры. Свет, тусклый и безжизненный, пробивался сквозь слой пыли на окне, окрашивая мир в гамму выцветших акварелей: грязно-серый, блекло-бежевый, цвет увядания жизни для Мина, а для других людей цвет пробуждения природы. Ведь конец марта гуляет под окнами, веляя бедрами, напитывая землю водой. Но этот свет не освещал, а лишь подчеркивал мрак, отбрасывая на стены длинные, искаженные тени от знакомых предметов, делая их чужими и неправильными. Такими неправильными. И сквозь это марево гаммы отчаянья проступало полное опустошение. Мнимая вера растворилась, как сахар в холодной воде. Мысли, если и появлялись,то были похожи на дохлых мух, они медленно ползли по стеклу сознания и затихали, не оставляя следа. Ведьма обманула. Два дня прошло, а Хосока, словно никогда не существовало. Юнги ищет в себе силы чтобы материть этого колдуна, что так грязно его обманул. Но вот и первое не понимание и чувство вины. Время словно застыло в этом богом забытом месте. Ни секунды, ни минуты не имели веса. Прошлое, настоящее и будущее сплавились в одну унылую, статичную вечность. Мир за стенами перестал существовать, растворившись в монотонном гуле далекого города, который доносился словно из другого измерения. Часы громко били по голове мужчину, подталкивая к действию. Юнги так и застыл с телефоном в руках. Нужно просто позвонить этой ведьме, он просто отменил своё заклятие. Мин сам виноват, он извиниться и все будет, как нужно. Но если этот владелец ателье уже закинул мужчину во все существующие черные списки? Тогда, что делать? Гудки длятся также долго, как час в этой квартире, также больно тягучий звук бьет по возбужденному сознание мужчины, что и так на грани. *** Укутавшись в теплый плед цвета кофе с молоком, попивая горячий шоколад, Тэхён ждет своего возлюбленного. Его мужчина сейчас в ванной комнате и всем известно, чем же он может там заниматься. Парень прихлебывал из своей керамической кружки розового цвета с сердечками, но взгляд его томный и полный вожделения, раз за разом скользил ко второй чашке, что стояла на столике нетронутой. Аромат ванили и растопленного горького шоколада с маршмеллоу витал в воздухе. С каждой секундой его собственная кружка пустела, а та, чужая, но по праву, в мыслях тоже его, манила всё сильнее. Он даже приподнялся, подумывая совершить маленькую кражу, отхлебнуть глоток и сделать вид, будто так и было. Но замер. В гостиную, окутанную вечерним сумраком, вплыла фигура его мужчины. Чонгук стоял на пороге. Белое полотенце, намотанное на бедра уж слишком низко, под выступающими тазобедренными костями, казалось ослепительно ярким на фоне его загорелой кожи. По рельефному торсу, проработанному до каждого мускула, медленно сползали уже холодные капли воды. Одни застревали в узкой бороздке пресса или терялись в пупке, другие устремлялись вниз, к тому месту, где полотенце скрывало все названное интимным местом. Его волосы, всегда уложенные с безупречной строгостью, теперь были мокрыми, тяжелыми и растрепанными от грубого трения вторым полотенцем. Тёмные пряди падали на лоб и брови, придавая его обычно собранному серьёзному лицу, какое-то дикое и почти первобытное выражение, слишком горячее. Тэхён замер, его янтарные глаза принялись медленно, с наслаждением скользить по разгоряченному телу мужчины. Он бороздил взглядом эту картину жадно, забыв и о пледе, что противно сползает с плеч. И о любимом шоколаде, остывающем в его руках. Он видел, как напрягся Чонгук, как медленно поднялась и опустилась его мощная грудная клетка. Инстинктивно розовый язычок Тэхёна скользнул по его собственной пересохшей нижней губе, оставив влажный блеск и желание. Чон поймал этот похотливый, пьянящий взор. Он медленно и хищно, стал приближаться, специально оттягивая сладостный момент желания прикоснуться к своему комочку в плюшевом пледе. Тэхён, знающий каждую тень в глазах Чонгука, каждую интонацию его молчания и дыхания, не стал дожидаться. Он сбросил с себя плед, теплая ткань бесшумно сползла на диван, обнажив его хрупкое тело. В ответ на это сильные, прохладные и влажные руки усыпанные рельефными, пульсирующими венами мужчины уже обвили талию парня, опустились ниже, вцепившись в нежно-медовые бедра сильной хваткой. Пальцы Чонгука впились в нежную кожу так, что на ней проступили белые отпечатки, обещающее скоро стать багровыми. Из груди Кима вырвался первый томный, сдавленный выдох, который прозвучал оглушительно громко в искрящейся, густой тишине гостиной. Чонгук склонился над парнем, его горячее дыхание обожгло шею. Влажный, шершавый язык прошелся по выпирающему кадыку юноши, заставив его сжаться, а затем пополз вниз, к хрупким ключицам. Оглаживая и заполняя влагой каждую впадинку острой кости. Тэхён вздрогнул, он таял, растекался от ласк горячим воском под этим напором. Желание переполняло его, похоть туманила сознание, застилая взгляд дымкой похоти. В миллионный раз за этот вечер он снова облизал губы, уже влажные, уже жаждущие. И в его взгляде читалась лишь одна, простая и древняя, как мир, мольба. Звонок оглушительно громкий разрушил всё таинство интимной атмосферы двух возлюбленных, а имя контакта отбило всякое желание игнорирования вызова и продолжения утех. — Слушаю. — Тэхён зло выдыхает в трубку одно слово. Он зол и разочарован. — Господин Ведьма, здравствуйте, извините меня, пожалуйста, — Юнги вновь нервничал, но был так рад, что парень его не заблокировал. — Два дня назад я так быстро убежал и я вам не заплатил, подскажите, куда перевести деньги и сколько? Моего любимого так и нет... Я не хотел вас обманывать и сбегать не заплатив. — Во-первых, я никакой не «Господин Ведьма», я вообще не ведьма! Я мужчина! На крайний случай, зови меня колдуном, но не ведьмой, — Во вторых, ничего не нужно мне платить, жди появиться скоро твой любимый. Не дослушав ответ своего клиента, Ким сбрасывает звонок, возвращаясь к кружке уже остывшего шоколада, раздосадовано фыркнув на удаляющеюся фигуру Чона в дверном проёме. *** Юнги думал, что время стоит и не собирается шевелить стрелки настенных часов. Однако, это лишь иллюзия время спешило. Оно, честно говоря, всегда очень торопиться и люди не успевают заметить, как всё становиться прошлым слишком быстро. Мужчина уснул, скорее всего устав держать тяжелые мысли и все эти переживания в голове. Сознание возвращалось к Мину медленно и нехотя, словно всплывая со дна темного, вязкого озера. Он открыл глаза. За окном, судя по густой, почти осязаемой тьме, царила глубокая ночь. В комнату пробивалось слабое, больное свечение уличных фонарей, как-никак никто не потрудился закрыть шторы. И теперь призрачный свет ложился на пол бледными, искалеченными прямоугольниками. С дивана, служившего ему ложем, Юнги поднялся с тихим стоном. Сон на нём было настоящей пыткой. Он был слишком коротким, безжалостно выталкивая ноги и их приходилось либо неестественно поджимать, либо свешивать с края. И диван был бы неплохим убежищем мира Морфия, будь он хоть немного мягок. Но нет, это был самый дешевый вариант, купленный на первую зарплату Юнги. Хосок так любил их совместные просмотры фильмов в гостиной, а одинокий стул и кресло были плохими соратниками в этой мнимой романтике Чона. Во рту пересохло так, будто он неделю шел через пустыню. Губы, казалось, срослись в единое целое и малейшее движение, шевельни он ими или попробуй издать звук, грозило разорвать иссушенную слизистую на части. Первое, что засек его затуманенный взгляд, это часы. Стеклянный циферблат с черными стрелками и одной красной хладнокровно сообщал: без пятнадцати три. Затем взгляд, скользнув по комнате, наткнулся на окно. И замер, переставая дышать. На подоконнике, силуэтом вырезанным в ночи, сидела фигура. Незнакомца? Нет. Нечто худшее. Заметив движение в глубине комнаты, фигура повернулась. И посмотрела прямо на него. Мир сузился до точки. Нет, не так. До лица парня. В висках застучала кровь, зрачки расширились от резкого выброса адреналина. Юнги с силой прижал ладонь ко рту, заглушая рвущийся наружу крик. Каждая клетка его тела, каждый инстинкт вылился в одну паническую мысль: «Беги! Сейчас же!». Врач начал пятиться назад, мелко перебирая ногами, не сводя с фигуры завороженного взгляда. Он пятился, боясь спровоцировать это видение, этот кошмар наяву. Но, не отрывая глаз от бледного лика в рамке окна, он споткнулся о фарфоровую статуэтку. Ту, что он в ярости швырнул на пол несколькими часами ранее. Грохот его туши прокатился по квартире, оглушительно громкий в ночной тишине. «Соседи...» — мелькнуло где-то на задворках сознания. Но какое ему было дело до соседей, когда, отползая и скользя по полу, опираясь на дрожащие локти, он видел, как с подоконника бесшумно спускается его умерший возлюбленный. Умерший два года назад. И теперь делает шаги к нему. Фигура остановилась, а после согнулась над Мином тихо произнося слова: — Ты видишь меня? — его шепот был оглушающим, как же сильно давил на ушные перепонки. Почти сразу перед глазами возникает это мрачное ателье, ведьма и его слова. — Ну же, скажи мне, что же ты хочешь, с чем тебе помочь? — губы растягиваются в улыбке. — Я хочу не представлять его, а видеть настоящего, — мужчина теребит пальцы, ковыряя кожу рядом с ногтями. — Вы же видите, как-то их. Я по телевизору видел, когда Хосок смотрел шоу про экстрасенсов... — А ты что же экстрасенс? — опять усмешка на его губах. — На самом деле, это возможно, но ты уверен? Ведь тебе придется забыть про счастливое будущее. Каждый день придется жить с фантомом, призраком. С тем, кто мертв, но душа не нашла покой и продолжает жить с тобой. — Да, готов. Я готов сделать всё, чтобы иметь возможность видеть его. — Юнги не сдерживает громкий, надрывный всхлип. И теперь его Хосок перед ним, как живой, он настоящий. С ним можно даже говорить. Его голос настоящий и такой родной, Мин так скучал. На него можно смотреть. Юнги поднимается на ноги, боязливо поглядывая на Хосока, он включает свет в комнате. И его любимый не исчезает. Он был точно таким же, каким остался в памяти два года назад, недвижимой скульптурой, отлитой из мгновений и теней. Взгляд Юнги, тяжелый и влажный, начал свой неспешный, мучительный путь. Он скользнул по волосам, подобным светлому янтарю. Каждый локон был отлит из жидкой меди. От них исходило призрачное сияние, словно от потускневшего солнца на закате. Потом взгляд, повинуясь неумолимой силе, спустился ниже, на губы. Они бледно-розовые, почти прозрачные, как лепестки чайной розы, были чуть приоткрыты в немом, незавершенном вздохе, а Чон ведь что-то произнес. Между ними виднелась узкая полоска темноты, обещание шепота.Ощущение незавершенности. Эти губы манили не страстью, а тишиной, своей хрупкой, незавершенной красотой, будто застывшей на грани между словом и молчанием. И снова, преодолевая несущую тяжесть, взгляд Юнги поднялся ввысь, к глазам. К этим чарующим глазам. Светло-карие, они были подобны застывшему мёду, пролитому в глубину старой стеклянной банки. Но это был не просто цвет это была целая вселенная Юнги. В их золотистой глубине таились целые пласты смысла: капельки большой звезды, утонувшие в темном янтаре, тихая грусть и бесконечное спокойствие, умиротворение, понимание и прощение. Они были глубокими, как колодцы, в которых утонуло целое небо и смотрели не просто на Мина, а сквозь него, в какую-то иную, непостижимую реальность. Как смотрит кот на стены поздним вечером. Его кожа была подобна первозданному молочному фарфору, матовому и безупречно гладкому, будто бы жизнь никогда не обрывалась об объятия с грубым асфальтом. Эта алебастровая белизна туго обтягивала исхудавшее тело, вытачивая его рельеф с безжалостной точностью. Из-под тонкой ткани пижамы проступали острые, трагически прекрасные ключицы, две хрупкие косточки, на которых когда-то держалась тяжесть громкого смеха и плавных движений. Это была та самая светлая пижама, последний свидетель его угасания, в складках которой, казалось, застряли последние часы его жизни, впитавшись в ткань, как неслышный запах табака, асфальта и тишины. И наконец, взгляд Юнги замер. На бедрах Хосока. Они, скрытые тканью, все равно дышали той же обманчивой жизнью, что и тогда. В их мягком изгибе, в нежной форме ягодиц, заключалась вся парадоксальность этого зрелища: понимание смерти, облачение в плоть души, и эта та, полоть, которая когда-то была объектом самого жгучего, самого острого желания. Бедра оставались желанными. Желанными, как сама жизнь Хосока, которая так безжалостно отсюда ушла, оставив после себя лишь невыносимые муки. Теперь же вожделение этим телом стало сильнее страха, вины и стыда. — Ты прекрасен, как тогда — ели слышно Юнги теряет слова, а взгляд все ещё блуждает по родинкам у колен парня. — Прости меня, я так тебя люблю. Я даже сейчас не могу ощутить вину перед тобой, я не могу рассматривать тебя. Не вспоминая наши горячие ночи, тебя... Ты всё для меня, Хосок. Ты моя жизнь. Теперь ты же никуда не уйдешь? Ты ведь не бросишь меня? Кажется, теперь Юнги окончательно сошел с ума, ведь никакого призрака не может существовать. Это научно не доказано. Но случись с вами потеря близкого, вы бы не стали больше верить науке.