Сквозь разбитое стекло

Практически половина из списка поручений от Дурслей были выполнены. Помыть окна, почистить ковер, убрать в гараже, подстричь газон, покрасить забор… Я делал все это полностью погрузившись в работу и стараясь не думать ни о чем, кроме работы. Я целый день что-то делал, не позволяя себе не то, что подойти к этой чертовой тетрадке с вопросами — я не позволял себе даже присесть. Ни на секунду. Потому что я знал, что как только получу минуту отдыха, в голову начнут лезть вопросы. Вопросы, на которые я боялся узнать ответ. Я знал, что этот самообман словно продление агонии. Прекрасно понимал, что я, все же живой человек, к тому же безумно уставший. И что долго отвлекать себя тяжелой работой не выйдет. Так и получилось. Вечер наступил отвратительно быстро. Сначала маленький городок начал утопать в сумерках, и с каждой минутой становилось все темнее. А затем, все неотвратимо медленно начало погружаться во тьму. Я видел в этом какую-то странную символичность. Ненавижу символичность. Я нехотя что-то съел. Вот серьезно, даже под угрозой Авады, я и не вспомню, что именно я ел. Мимоходом отметил для себя, что Дурсли еще не звонили — то ли устали в дороге и не захотели звонить, то ли попали в дешевый мотель, где нет нормального телефонного аппарата, то ли просто забыли. Вымыл посуду, принял душ и, надев пижаму, лег в постель. И все это время мои мысли крутились вокруг этой чертовой тетради. Точнее, я размышлял над последним вопросом, что записал в нее, как и над возможным ответом. Желание уснуть стало нестерпимым. К Мерлину все, уж пусть лучше этот кошмар. Потому что это будет уже лишь сном. Только лишь сном. Я знаю, я виноват, но… отчего-то мне, как оказалось, проще принять смерть Седрика, чем то, что Уизли… Откинув одеяло в сторону, я соскочил с постели и, подбежав к окну, распахнул его на всю ширь. Воздуха катастрофически не хватало, мне казалось, что я задыхаюсь. Я судорожно схватился за подоконник и, прижавшись к холодному окну лицом, старался успокоиться. Я дышал так, словно только что пробежал марафон. Сердце колотилось так сильно, что мне казалось, что я шатаюсь под этими ударами. Хотелось просто разреветься, как когда-то, далеко в детстве. Рыдать громко, навзрыд, пока нос не заложит, лицо не опухнет от рыданий, а слез не останется вовсе. Вот только слез не было. Была тупая, ноющая боль где-то в груди, была жуткая тошнота, был буквально удушающий жар. А вот слез, увы, не было. Я не понимаю… Я не знаю, о чем думать… Я не знаю, как не думать о том, что Уизли… Я едва успел добежать до туалета, прежде чем меня вырвало. Рвало долго. Сначала ужином, потом желчью. Рвало, когда было уже нечем. Потом появились и слезы. Они текли градом по лицу, застилая глаза, смешиваясь с потом. А меня бросало то в жар, то в холод. Била крупная дрожь. Сознание то уплывало, то возвращалось. Так я и провел эту ночь, в полубреду, на кафельном полу, обнимаясь с унитазом. Окончательно в себя я пришел лишь ранним утром, с первыми лучами солнца. Пришел в себя от телефонной трели, раздававшейся из коридора. — Поттер, наглый мальчишка, почему ты так долго не брал трубку? — раздался недовольный голос дяди Вернона. — Извините, — пробормотал я, пытаясь прийти в себя после резкой пробудки. Ругаться с дядей не хотелось, да и бессмысленно это было. — Поттер, — трубку взяла тетя Петунья. Голос у нее был какой-то странный, — ты еще дома? — Эм, да, — неуверенно ответил я, не понимая суть вопроса. — Я думала… Мы думали, ты сразу рванешь к своим дружкам. Ну, этим, ненормальным. Ну что ж, если ты дома, то нужно… — Нет. Эм, простите, тетя, но я… я могу пожить это время у своих друзей? — спросил я удивленно. — Да, конечно. Только разве тебя приглашал кто-нибудь? Разве ты не должен сидеть дома? — Думаю, я напишу своим друзьям и они не откажутся меня приютить, — добавил в голос как можно больше энтузиазма, — а может, напишу и крестному. Вдруг получится встретиться с ним… — добавил я, зная, как болезненно Дурсли реагируют на упоминание Сириуса. Не то, чтобы мне приятно было их пугать, но почему бы не облегчить себе жизнь? — Ты еще не связывался с ними. Почему? — спросила тетя, с каждым вопросом удивляя меня все сильнее. — Моя сова еще не прилетела и поэтому я пока не могу связаться с ними, — сказал я первое, что пришло в голову. — Прекрасно. А как твое здоровье? Все в порядке? Как твои кошмары? Сегодня снились? Аккуратно отвёл трубку от уха и посмотрел на нее недоуменно. Это точно тетя Петунья? С чего бы ей вдруг интересоваться моим здоровьем? Что вообще происходит? — Гарри? — раздался из трубки голос женщины, и я поспешил ответить. — Все в порядке, — сухо произнес я. — Великолепно. Не забудь переделать все дела, что мы тебе выдали, — сказала тетя и, не попрощавшись, повесила трубку. Это вообще тетя Петунья была?! Странный голос… Какой-то излишне спокойный, ровный. Я знаю голос тети с детства, она всегда была слегка… визглива. Сейчас же ее голос был глух и словно лишен эмоций. Странные вопросы… Тетя никогда, за все мои годы не интересовалась моим здоровьем. Даже когда меня избивали, она просто обрабатывала самые страшные раны и уходила, не сказав ни слова. Да и этот вопрос про то, почему я еще дома… Она что, хотела, чтобы я сбежал к волшебникам? Но зачем тогда нужно было расписывать задания, зачем они забивали холодильник едой, зачем оставили мне деньги на продукты? Да и этот вопрос о сегодняшней ночи. Почему она спросила именно про сегодня? Ей вдруг захотелось поговорить о моих кошмарах? Нет, что-то тут не так. Не просто так мне вчера стало плохо. Не просто она спросила про друзей и про ночь… О, Мерлин! Пожиратели! Волдеморт! Её ведь могли похитить! Поэтому и голос странный, и вопросы. Если человека держат под воздействием того же Империо, у него всегда голос становится именно таким — спокойным, будто даже безжизненным. А вопрос про ночь? Они снова пытались воздействовать на меня. Правда, странно как-то у них все выходит. Во время первого воздействия меня пытались не убедить в том, что мои друзья меня предают, а в том, что им нужно доверять. Не странно ли это? В этот же раз я вообще не ощутил никакого постороннего вмешательства в подсознание, хотя мне и было плохо. У них там, в Пожирателях Смерти что, дилетанты работают? Мерлин, сейчас не до шуток. Тетю похитили, а я ведь ничего не могу с этим поделать! Ни-че-го! Ни в полицию заявить, ни в Аврорат, ни даже написать и сообщить друзьям и директору. Как они могли оставить меня без поддержки на крайний случай? Не могли, что ли, дать что-нибудь на случай экстренных ситуаций! Что же делать? Что же делать? О, миссис Фигг! Уж если она как-то связана с волшебным миром, то какая-никакая, но связь у нее быть должна. Вот и проверим сейчас, так ли это. Но не успел я выскочить из дому, как за моей спиной раздался хлопок и в следующую секунду меня втянуло обратно в дом. — Сэр, Гарри Поттер, сэр, простите, сэр, — раздались причитания домовика. Передо мной стоял Добби. — Добби! Мерлин, как же вовремя! Добби, мне срочно нужна твоя помощь! Нужно спешить. Прошу, перенеси меня к Дамблдору! — Простите, Гарри Поттер, сэр, но я не могу. Но великий директор Альбус Дамблдор передал вам письмо. — Добби, это все потом. Понимаешь, мою тетю похитили Пожиратели Смерти! Нужно срочно сообщить об этом всем. Именно поэтому я прошу тебя перенести меня к директору. Или, хотя бы, попроси его переместиться сюда. Это очень важно, Добби. — Добби не может, Гарри Поттер, сэр. Добби поручили передать письмо. Теперь Добби должен выполнить свою следующую работу. — Работу? Но ты же свободный эльф? Кто тебя заставляет работать? — Никто, сэр, Гарри Поттер, сэр. Добби сам рад служить такому великому человеку, как Дамблдор. Великий человек Дамблдор, сэр, принял из многих домовиков выбрал Добби, сэр. Даже Винки отказал, и она теперь пьет, а Добби служит великому человеку Дамблдору. А она говорила, что Добби глупый и неспособный. А Добби теперь самый главный и личный домовой эльф, Гарри Поттер, сэр. А Винки пьет, и ей отказали, сэр — протараторил эльф, да так громко, что я едва не оглох. Помотав головой, чтобы избавиться от звона в ушах, я удивленно посмотрел на Добби. Работает на директора, значит… — Добби, мне нужно к твоему хозяину. Срочно. Иначе я доберусь другим путем до волшебного мира. — Нет-нет, Добби не может. Добби сказал много, Добби не должен был. А сэру, Гарри Поттеру, сэру, никак нельзя покидать дом. Простите, Гарри Поттер, сэр, Добби нужно себя наказать, — вновь запричитал домовик, после чего, дважды щелкнув пальцами, исчез. Выругавшись сквозь зубы, я отбросил письмо Дамблдора на журнальный столик и помчался к двери. Оставалась надежда, что миссис Фигг все же связана с магическим миром и я смогу… «Ничего я не смогу», — понял я через десять минут, обрабатывая сбитые в кровь костяшки пальцев. Добби знатно постарался — теперь я не могу выйти из дома. Вообще никак. Ни двери, ни окна, ничего. Все было заперто какой-то магией. Я даже не мог подойти к дверям. Зато к стенам мог, на них-то я и отыгрался. Бить по стене кулаками было плохой идеей. С одной стороны. С другой же стороны, я успел выплеснуть злость. А появившаяся боль привела в сознание и вернула ясность мысли. В итоге, я оказался на кухне. Отчего-то здесь было легче всего думать. А на столе передо мной лежал список дел, что поручили Дурсли, тетрадь с неудобными, болезненными вопросами и письмо Дамблдора. Да уж, к директору появилась еще одна претензия. И несколько новых вопросов. Сначала письмо. Вдруг оно сможет что-то прояснить? Развернув бумагу, я недоуменно посмотрел на свои пальцы. Следы чернил. Дамблдор что, не мог наложить заклинание? Просто обычно чернила довольно долго сушатся. И приходится использовать одно небольшое заклинание. Правда, неудобство его в том, что нужно быть предельно сосредоточенным, иначе довольно легко пропустить и не досушить какое-нибудь место. Конечно, можно использовать другие способы… даже маггловские. Можно даже подождать, пока чернила сами не высохнут. Вот только все же в Хогвартсе проще всего выучить именно это заклинание. Либо же поступить проще и пользоваться магловской ручкой. Прочитать письмо оказалось неожиданно сложно. Отчего-то, всегда ровный, каллиграфический почерк директора сейчас изменился. Буквы были неровными, словно недописанными, даже какими-то… острыми? Да, на ум отчего-то приходило именно это сравнение. А еще казалось, что записку писали впопыхах. «Дорогой Гарри, В мире сейчас весьма небезопасно. И не только в магическом. Поэтому, будь благоразумен. Сожалею, но тебе придется побыть у Дурслей до конца августа. За два дня до начала занятий за тобой придут. Мы только заботимся о тебе, поэтому я надеюсь на твое понимание. Постарайся не покидать дом своей родни. И не пытайся связаться с кем-то — это крайне небезопасно.

А. Д.»