Broken time

       В пещере было темно и сыро. Впрочем, тёплые карематы и маленькая походная горелка с радиатором на обогрев делали эту дыру в скале немного уютнее. И Никс, вжавшаяся в мою грудь, прогнавшая холод, была очень кстати. Плащ сох на вбитом ещё в прошлом году крюке, чтобы не допустить деградации кевлара от влаги, одновременно закрывая узкую щель входа, оставляя лишь небольшой просвет для вентиляции. А вот Петрович, сидящий на дощатом ящике для бананов, курящий самокрутку, в дворницкой яркой жилетке в картину привала не вписывался. Вообще. Но ему было наплевать: старик с довольной улыбкой прихлебывал чай из старого советского термоса с цветочками, в который трансформировалась его метла, запивая сизый дым самокрутки, над ёмкостью поднимался ароматный парок.       Старик неотрывно смотрел мне в глаза, не замечая моей правой руки на рукояти АУГа. Оникс, устав от неловкой тишины, подняла голову и вопросительно чирикнула, раздраженно щелкнув когтем об каменный пол. Дворник, не отрывая взгляда, поставил термос на пол, выбил из портсигара с красной звездой ещё одну самокрутку и ответил:        — Никс, душенька, ну что я могу сделать, если Лешик такой дурак? — Серьёзно? Этот дед несёт какую-то антинаучную чушь, творит тоже чёрт знает что, а дурак тут я, который пытается все это как-то понять, да?        — Дед, давай разговаривать нормально, а? Ты мне все время говоришь, что я, дескать, не человек, и что у меня теперь какие-то супер способности открылись, но ведь это же бред! И то, что ты делаешь, тоже бред! Все вокруг просто сраный глюк, я сошёл нахрен с ума, валяюсь в дурдоме и все это — галлюцинации моего больного разума!!! — от необдуманных действий с заряженной винтовкой меня уберегла пернатая лапа, вцепившаяся в моё предплечье пальцами и взовнованный клекот Оникс. Проследив взглядом движение, я тупо уставился на подернувшийся столь знакомым маревом автомат, да и плащ на входе дрожал, будто висел за костром. Петрович, растянув губы в торжествующей улыбке, подмигнул Никс и ответил, со смешинками в глазах наблюдая, как я пытаюсь вырваться из её цепкой лапки и отползти как можно дальше.        — Да, Лешик, мир, он и правда, коль так тебе понятнее, заглючиль. И мы, все трое тут, как вы, молодёжь, говорите, «бяки» в его коде из-за ентого глюка.        — Наоборот: Разлом баг, а мы — глюки из-за него. Ты это хотел сказать? — Петрович кивнул, молча давая мне возможность продолжить изливать мысли. Я, на секунду замолчал, глубоко вдохнул, успокаивая трясущееся от эмоций тело и безжизненным голосом продолжил:        — А этот отряд был послан отделом тестировки и наладки, приехали чинить сломавшийся мир. А поводом стал мой интерес к Разлому и то, до чего я смог докопаться: не высылать же спецназ без причины! А ты, Петрович, значит, у нас Самый Главный Глюк, который защищает и оберегает нас, маленьких и слабых лагов. И враги наши, судя по тому, что катастрофа спровоцирована искусственно, отлично разбираются во всем, что происходит. — и что дальше то, а?        — Ох, молодёжь, все через комплюктеры свои воспринимает, но ты все правильно понял, да. Нас, и так мало было, а сейчас и подавно: они знают, как нас убивать надоть, да. А нас мало, на весь Город наш только четверо, ежели девоньку твою считать. — Четверо?        — Макс тоже? Неужели, а ведь в дурдом меня сослать хотел! — дедок рассмеялся, отрицательно мотнул головой и ответил:        — Не-е, Виталька, ханурик заправошный, как его там теперь кличут? А, да лопух и хрен с ним, спился он, да и так никчемный был всегда, да-а… — охренеть, вот значит откуда у него все это?        — Ладно, поверю, окей, но что мы можем? Каковы наши способности? Ты чего только не вытворяешь: и ракеты из метлы пускаешь, и телепортируешься, может ты ещё по воде ходить можешь, воду в вино там, или есть ещё чего-нибудь такое, эдакое?        — Лешик, ты же мальчонка умный, сам понимаешь, всего и не рассказать, но ежели вкратце, то все, что с нами было там, тоже «грючит» и становиться другим. Оно как-бы не здесь и не сейчас, да и мы все существуем и не тут, и не там, да. Ты давно свой плащ стирал? А АУГ твой австрияцкий уже давно расстреляться вхлам должен, а ведь как новенький! Эти вещи, они теперь не твои, они это ты*. И Никс тоже, вернее вы два тела с одной душой, твоя вторая половинка, да-а. Ты ведь понимаешь? — Понимаю. Только нужно кое-что проверить! Вскочив на ноги, я в три шага добрался до плаща, расстегнул карман и вынул бронепластину, которую недавно менял. Тяжёлый высокотехнологичный кусок был как новый. Будто я только достал его из упаковки. И серийный номер, я точно помню его, он у меня был паролем к онлайн банку.        — С, Ю, Восемнадцать, ноль два, двадцать шесть, ноль ноль, сорок восемь, ноль, ноль слеш шесть слеш П двадцать пять. — Глаза выхватывали буквы и цифры, я ЗНАЛ эту последовательность! А ведь этой же весной я пластины новые вставил, уже постразломные, откуда в них восемнадцатый год?!        — Но ведь мы их на стрельбище хутора расстреляли, керамика высыпалась вся, а кевларом я себе потом штаны укрепил! — Петрович усмехнулся:        — Ну и дурак, значит, было бы у тебя два комплекта, да-а. Максику бы лучше отдал, или лапоньке своей что-то сваял, а так только матерьялы угробил, да-а! — Меня трясло от абсурдности диалога, от нервов, усталости, от холода: Никс так и осталась лежать на каремате, лишь следила за мной одним глазом, чистя перья. Дрожащими руками я всунул пластину обратно, застегнул змейку и рефлекторно упал на пол, когда до ушей докатился грохот выстрела, желая, чтобы нас каким-то чудом оставили в покое. Холод внутри вспыхнул морозным пламенем и плащ, подернувшись маревом, превратился в монолитный камень, слившись со стенами. Привстав на локтях, я оглянулся: динозавриха мутной тенью вжалась в щель между камнями, едва заметная в сумраке пещеры, а Петрович так и остался безмятежно сидеть, только вместо самокрутки крутил в руках пулю, следы от нарезов поблескивали в свете огня:        — А лапоньку твою ведь чуть не убили только что, да-а! — и кинул мне раскалённым кусок металла, обжегший мне ладони. С шипением выкинув тихо звякнувшую пулю на землю, я встал, лихорадочно соображая, что делать дальше. Оникс с тихим шелестом перьев кинулась ко мне и буквально сдавила в объятьях своих передних лап, которые мало что могли, кроме обнимашек, и принялась облизывать меня. Совершенно обессилев, я даже не отбивался, молча принимая ласку и нежность. А Петрович встал, встряхнулся, ящик от бананов превратился в какой-то странный аппарат, кружка и термос снова стали метлой. Взмахнув своим орудием труда пару раз, старик, а старик ли, заговорил:        — У вас есть час, чтобы намиловаться и подумать: они, точнее их лакеи, пришли за вами, а первое изменение всегда держится час и десять минут. Ты, Лешик, можешь и дальше пытаться быть человеком, послушно сдаться «властям» и смотреть, как твою половинку убивают у тебя на глазах. Или понять, наконец, что от людей у тебя остался лишь фантик. — пошуршав оберткой, он закинул в рот красный кругляш барбариски, скомкал целлофан и кинул в меня. Я попытался открыть рот, но Петрович зло зыркнул, и все слова остались в моём сжавшемся от страха горле. Не отрывая взгляда от моего искаженного в ужасе лица, дед продолжил:        — Их шестеро, ты справишься, вспомни, Лешик, когда ты последний раз промахивался из своего антомата? И не по пляшкам и банкам на стрельбище, а в реальном бою? То-то же, ни разу, вот и заморозь их кровь, а я пойду, у меня свои дела. И помни, Лешик, ежели выберешь не ту сторону, уже твоя кровь замерзнет, навеки. А твоя ласточка будет смотреть, и последнее что ты увидишь, будет уже её смерть. Не волнуйтесь, регенерационный патрон я потом заберу. — Оникс, отпусьившая меня и сжавшаяся в пружину рядом, прыгнула, заходя чуть справа и снизу, но фигура в спецовке лишь истаяла маревом, хищница едва успела смягчить свой удар о камень. И в нашем маленьком убежище воцарилась тишина, перебиваемая лишь звуками регенератора кислорода.        — Получается, Оникс, спасать нас больше никто не будет: лимит спасения кончился. — Привалившись к стене, я бездумно вертел только что набитый магазин к АУГу, злые белые, чередующиеся с зелеными носики** натовских БЗшек и бронебоек угрожающе просвечивали через молочный пластик.        — Уир-р-у? — взволнованный взгляд, чуть взьерошенные перья, поджатые под себя лапы, которые передние: Оникс тоже боялась. И искала защиты у меня. Она всегда так делала, с момента нашей первой совместной грозы.        — Потому что дурак я, вот почему. Знаешь, вполне вероятно, что это наш последний разговор, потому я хочу рассказать тебе все. И не смотри на меня так, ты же сама знаешь, что я всегда тебя прикрою. Дай только выговориться… — Оникс, и до того прижавшаяся ко мне, буквально обвила меня своим телом, и столько странного, неописуемого эротизма было в этом движении, что все мои сомнения, страхи и глупые мысли вынесло из головы.        — Знаешь, Никс, это так глупо, признаваться в любви тому, с кем провёл вместе столько времени вместе, делил постель, кров, еду, ванную, горе, радости, печали и холод. Но знай, я люблю тебя. Да, так, как в тех дурацких фильмах, что мы вместе смотрели. Я знаю, что ты меня понимаешь, всегда понимала. И думаю, что со всей этой хренью с совместимостью душ и тем, что мне Петрович рассказал, из марева я мог вытащить хоть космическую эльфийку, хоть нойзраптора, хоть Сашу Грей, будь они для меня идеальными партнёрами, так ведь? Ответь, я ведь знаю, что в твоей прекрасной голове мыслей больше, чем у большинства людей! — раптор кивнула и довольно заурчала, прижавшись ко мне сильнее, жар её тела, скрытого под перьями, бросил меня в пот.       Язык, горячий, шершавый и невероятно нежный, прошелся по шее от ключицы до мочки уха, оставив за собой холодеющую от её дыхания полоску слюны. Ещё раз, чуть увереннее, сильнее, резче, и я почувствовал, что тону в её терпком женственной запахе, жаре, прерывистой дыхании и перьях, нежных, мягких, родных… В штанах стало тесно, а Никс, видя моё состояние, начала мелко-мелко дрожать, как в лихорадке. И мне не нужно быть Максом Нефёдовым, чтобы понять, чего она хочет. Жаль только, что времени осталось мало: боюсь, что мы сейчас так увлечемся, что нас так и расстреляют вместе, сплетённых в комок любви. Чуть отстранившись, но тем не менее продолжая гладить все доступные мне части её тела, я хрипло прошептал:        — Никс, давай сейчас я просто сделаю тебе приятно, потом мы убьём этих мудаков, перебазируемся в другую нашу пещеру, ну ту, что шахтой хотели сделать, и вот там уже оторвемся по полной… — хищница обиженно укнула и лизнула меня в губы, я поймал зубами кончик её языка, не страшась острых, как бритва, клыков, способных дробить кости, и отправлен свои руки вниз, туда, продолжая играться с её прикушенным языком своим, чувствуя, как от каждого моего прикосновения Оникс начинает дрожать сильнее. Её тело было совершенно не человеческим, чужеродных, но вместо страха, ужаса и ненависти эта чужеродность вызывала восхищение, желание и нежность. Руки добрались до её самой интимной части, и принялись нежно массировать колечко тугой плоти, горячее, налитое кровью и желанием. И Оникс это нравилось: хвост метался из стороны в сторону, из горла то и дело вылетали клекочущие стоны, а когти передних лап без особенного сопротивления впились чрез футболку в мою спину. Больно. Я потерплю. Не первый раз меня в постели царапают! Пальцы лишь ускорили темп, заставляя динозавриху тонко взвыть, вытянуться на несколько долгих секунд в струну и обмякнуть, чтобы начать вылизывать слегка запачкавшиеся руки. Оставалось ещё тридцать семь минут… Наверное, мы бы успели и по полной развлечься: кто же знал, что у влюблённых дейнонихов hair trigger?! ***

***

       — Знаешь, Никс, любимая, раз уж так вышло, что вокруг происходит какое-то безумие, тогда давай вместе сойдем с ума? Как тебе идейка? А так как все приятнее делать под музыку, я спою для нас:

Are you waking up afraid Are you brave enough to glance behind the curtain To use the eyes inside Have you felt them in your sleep Have you seen them in a vision that's uncertain A dream outside your mind ****

Свернув карематы, я продолжил петь, набивая последние два пустых магазина.

Once come upon in an ancient land I've heard the tales of an unseen hand Myths of the otherside that took my breath away Out in the deep I've seen something real The mouth of the void that the waves conceal Speaking low, as my thoughts draw near the fray

Последний патрон вошёл в горловину второго магазина, хищный зелёный носик пули выглядывал, будто ища новую жертву.

When the currents carry on Lifeless waves we float along There's a solemn depth below Deeper truth I cannot know Our own hastened time has come In this death our minds are young When our bodies wash ashore Sorrow's children nevermore

Полный магазин с щелчком вошёл в АУГ, затвор загнал патрон в патронник. Предохранитель? К черту предохранитель! Марево, знакомое и чужое, поплыло от пальцев, захватывая оружие.

Are you scared to look behind Do you feel the breath of sunken apparitions Awake, impure, divine Now I'm sure they're coming soon In the blackness my unholy friend has spoken Through a shiver in my spine

Откинув вещи за выступающий камень, чтобы не побило пулями, я жестом указал Никс на укрытие и сосредоточился на холоде, не прекращая петь.

When the currents carry on Lifeless waves we float along There's a solemn depth below Deeper truth I cannot know Our own hastened time has come In this death our minds are young When our bodies wash ashore Sorrow's children nevermore

Камень, в который превратился плащ, был горячий и плыл под моими пальцами, как тесто. Холодно.

My own senses wash away I've let go of my eyes Grant me life beyond the veil For this humble sacrifice You're the next to float along As we all grow insane Let the dream pull you below No more watchers will remain

Зачерпываю пальцами преграду, камень обтекает меня, превращаясь обратно в знакомую мне тяжесть плаща, пока я выкатываюсь из пещеры, уходя вправо, в кусты земляники. Продолжаю приговаривать слова одними губами, чтобы не сорвать то чувство нереальности, возникшее внутри. Из зарослей по мне бьют, в вечерних сумерках огненные всполохи — отличные маркеры.

So bring me close to you I want to be consumed I'm transcending yet alive Grant me vision deep inside Transformed and unafraid This earthly vessel fades

Краем глаза замечаю метнувшуюся из расщелины входа тень, один нападающий поворачивается туда, выстрелы высвечивают забрало шлема, а в следующую секунду на каске вспыхивает огонёк попавшей БЗшки. Наплевав на скрытность, встаю на колено и бью в ответ, в темноту, по вспышкам, не чтобы убить, чтобы отвлечь их, дать шанс Оникс раствориться в подлеске и тенях.

When the currents carry on Lifeless waves we float along There's a solemn depth below Deeper truth I cannot know Our own hastened time has come In this death our minds are young When our bodies wash ashore Sorrow's children nevermore

В грудь и плечо будто ударили тараном, левая рука онемела, но все ещё слушалась, а вот вдохнуть уже не получалось. В проблесках выстрелов и неверном свете заката замечаю метнувшуюся между стволами к пню тень, взгромоздившую на него что-то длинное и неказистое. Звездочка трассера ушла куда-то в верхнюю часть бесформенной фигуры. Та взмахнула руками и завалилась на бок Взвизгнуло, ухо обожгло огнём, плевать, главное, я все ещё жив. А их осталось всего четверо, и, самое главное, Никс там, в тенях, а они отвлечены на меня. Вдох, ребра и лёгкие горят огнём, откатиться ещё чуть в сторону, прикрывшись отчасти стволом дерева, второй магазин с щелчком встаёт в автомат.        Они все же установили пулемет: длинные очереди перепахивали кусты и впивались в ствол дерева, за которым я прятался, благо толстая древесина пока держалась, но несколько неприятных толчков в плечо и бок я уже получил. Высунувшись, я пару раз выстрелил в мерцающий огонёк, но его внезапно повело в сторону, трассеры расчертили небо и огонь на секунду стих. Тени заметались в подлеске, кто-то протяжно, нечеловечески взвыл на одной ноте и резко затих, один из врагов выкатился на поляну, рывком вскочил и метнулся к кочке, но я успел: перебитая нога подломилась и камуфлированная фигурка упала, пытаясь откатиться в сторону. Вторая пуля вошла в бок, третья — в подставленный на перекате пах. Человек вскрикнул, упал на спину и больше не двигался. Но контрольный четвёртый, в каску, я все же загнал.       Два автомата лихорадочно зачастили, нападающие уходили все дальше и дальше вглубь леса, как один из них вдруг дёрнул ствол вправо, не прекращая стрелять, и упал. Второй рванул на помощь первому, но прогалина между двумя островками зелени была слишком уж большой: первая пуля попала в кисть руки и цевье, выбив из рук противника автомат. Следующий, бронебойно-зажигательный, попал точно под бронежилет, фигура споткнулась на половине шага и опала, нашаривая здоровой рукой пистолет и пытаясь ползти. Из кустов, стелясь к земле, длинным низким прыжком выскочила Никс, её зубы сомкнулись на каске врага, рывок, и она падает на бок рядом с уже окончательно мертвым телом: отсюда видно, что шея человека свёрнута так, что правая щека лежит на левой лопатке.        Встав, я окинул взглядом себя и местность, и обомлел: в мареве, в паре десятков сантиметров от моего лица и шеи, висело несколько пуль. Пули были везде: их росчерки таяли на плаще, края разрывов плыли, как расплавленный воск, стекаясь воедино, правая щека и шея были все в чем-то липком и мокром. Из дыр в плаще на груди сыпалась раскрошенная керамика и ошметки оболочек. Господи, как я вообще жив? Меня же должно было к чертам собачим изрешетить! Хотя и так было не сильно легче: ребра ныли, меня трясло, как в лихорадке, и холод, казалось, что ледяные когти медленно превращают мои внутренности в фаршмак. Добрев кое-как до иажело дышашей Никс, я рухнул на колени и обнял её. Когти внутри немного отпустили, достаточно, чтобы встать, поднять автомат и помочь динозаврихе встать. Так, опираясь друг на друга и пошатываясь, мы кое-как залезли в пещеру, я вытащил из расщелины карематы, кинул их на пол и прямо так, в плаще, завалился спать. Никс, приватизировав мой правый бок, принялась слизывать мою засохшую кровь. К черту, завтра со всем этим разберусь! Глаза закрылись сами и я провалился в сон…