Жизнь истинная

      Что делал Гриф в монастыре, они не знали. Зачем Филину в монастырь?.. Ответ был только один: его волновали судьбы его обитателей, а именно – судьбы Стаха и Артемия.       И да, Лары тоже.       Он слонялся по саду, где и был замечен Стахом, когда тот отводил малышей в комнату. Рубин не растерялся и отправил его к лазу, велел ждать их там. И первым делом, что сказал Гриф, было...       – Ну и какой чёрт вас в преисподнюю уволок? Я жду уж сколько дней, хожу, как идиот, записки оставляю. Дружбу старую забыли, а, дружочки?       Выглядел он отвратнее, чем обычно. Натянул на себя какой-то тулуп, на котором и застёжек не было – полы нужно было запахивать. Руки были все ободраны, под ногтями была видна грязь... земля, что ли? Да и лицо его было... не лицом, а рожей. Пакостной такой, с подбитым глазом.       Показалось Артемию, что Гриф постарел. Не повзрослел, постарел. Странно это было, в их-то возрасте.       – Лару пойму, мы с ней недолго друг перед другом раскланивались, она может нос воротить, – продолжал Гриф, разглядывая друзей. – А вы-то что?.. Ну и морды у вас сложные. Кормить вас перестали? Что похудели-то так?       Стах молчал. Артемий тоже. Одна Лара, согревая дыханием руки, смотрела вверх, в небо.       – Многое произошло, – так она сказала.       Артемий слов подобрать не мог. Ему было совестно. Да, произошло многое, да, они были сильно ограничены в последнее время, но стоило как-то исхитриться и прокрасться к лазу... Вон, Гриф беспокоился.       – Ага... вижу. У нас в городе тоже, скажем прямо, не курорт. Ну что молчите-то? Стах, воды в рот набрал? А ты, Медведь, чего лоб нахмурил?       Хорошо, что с Ноткиным всё было в порядке. Может, не совсем, но ему больше ничего не угрожало. А вот та алая душа... они были знакомы, очевидно. А у него, у Артемия, всё же получилось подсмотреть, что происходило там, на той стороне. Может, он мог бы найти там и отца?..       – Учитель убит, – только и сказал Стах. Произнёс то, что не мог сказать Артемий. Бедный Стах...       Лицо Грифа вытянулось, побледнело. Даже подбитый глаз приоткрылся чуть шире.       – ... убит? Кем?       – Кем? А вот знаю кем, – Стах не выдержал, не мог больше молчать. – Вот этими вот... Тычиком, будь он неладен, не даром он!..       – Стах, – ахнула Равель, и Станислав не договорил. Рукой только махнул.       – И мы виноваты. Не надо было уходить тогда. И ты, – Стах смотрел на Артемия зло, – его сын, ты должен был быть подле своего отца. Не надо было тебе уходить.       Лара заговорила сбивчиво:       – Ну что ты такое говоришь?.. Ты, в таком случае, виноват не меньше. Артемий, твой отец же был ему наставником... да? – она смотрела на него снизу вверх. И в глазах у неё застыл испуг, а синяя ниточка оплетала его руку, открывала её беспокойство и сожаление. — Если вы хотите винить кого-то, вините меня. Если бы... если бы я не попросила вас...       Всё перемешалось. В них вспыхивали разные цвета, в растерянном Грифе переливалось то же многоцветье, что и в Данииле: зелёные искорки, синие, алые и даже прекрасного янтарного цвета, как в Ноткине и в самом Артемии... просто между искрами не было борьбы. А, может, их просто было не так много, и они не сталкивались друг с другом. В Ларе и Стахе светились те же доминирующие цвета, к которым он привык, но всё равно проблёскивало сияние иное, и из-за открывавшегося смысла каждой искорки, болела голова. Много, слишком много. Он был ещё слишком слаб, чтобы понимать эту сложную систему.       – Даже если бы мы не ушли... мы всё равно не знали бы, что происходит. И не смогли бы на это повлиять, – наконец сказал он и потёр виски. Сияние в его ладони было едва заметным. Такова была плата за то, что заглянул туда, куда ему пока было не положено заглядывать. Да ещё и одному. – И не надо никого винить. А вот подумать надо.       – Ты о Лилич? – Стах успокоился. И не столько благодаря словам друга, сколько сиянию Лары, что текло и к нему. – Она правда хочет взять нас всех... я думал, только детей.       – Нет... не совсем. Только сирот, – Лара сделала робкий шаг к Грифу, но смотрела на него насторожено. – Нас перевозят... в монастырь приехали люди, которые должны защитить нас от войны.       А с Грифом и правда происходило что-то нехорошее. Никогда он не выглядел таким побитым, теперь и вовсе молчал, смотрел в землю.       – Гриф, а вы... не хотите уехать? – спросил Артемий негромко. Отец у Грифа был... своеобразным человеком. Очень. Ни Стах, ни сам Артемий ни разу его не видели, но он уже успел внушить самые неприятные чувства. Но не захочется же ему здесь оставаться и рисковать и собой, и сыном?.. Но, может, у них и возможности уехать не было. – Ты не говорил об этом с отцом? Ну... что он теперь думает?       Он ведь должен был беречь Григория, это был его долг... только так и должно было быть.       Гриф хмыкнул, поднял на него злые глаза.       – А нет отца. Кончился. Был да весь вышел, – только всё же взгляд у него вскоре стал почти обыкновенным, только уж больно блестящим, и он опустил голову. – Упился, теперь уж насовсем.       Они молчали. Артемий даже боялся что-нибудь сказать. Да что тут скажешь? Сочувствовать ему или немного порадоваться? Нельзя было радоваться смерти человека. Кроме того, подумалось, что Гриф всё равно мог любить своего отца. И, может... он пытался иногда сделать так, чтобы отец проявлял по отношению к нему больше тепла. Сам ведь иногда приносил ему бутылку, от этого тот человек становился добрее.       Сердцу было больно. Артемий по зову его взял Грифа за руку. И сказал то, что ещё не обдумал как следует.       – Может, поедешь с нами? Ты сирота, тебя возьмут. Ты ведь пока несовершеннолетний, верно?       Они все были примерно одного возраста, но вдруг Гриф был старше их на год и уже считался самостоятельным перед законом.       – Что за фантазии? – сказал Стах и схватился за плечо друга. – Он всё равно не из монастыря... ну, то есть...       И Гриф смотрел на Артемия какими-то совершенно несчастными и удивлёнными глазами. И это только добавляло решимости. Крохотные частицы света лились в золотящуюся тонкой сеточкой руку.       – И что, поэтому его не возьмут? Они должны его вывезти. Нас же хотят. Тебя тоже, Стах. Он же теперь считается беспризорником.       – Верно, – и Лара его поддержала, – нужно сделать что-нибудь, чтобы он тоже был с нами. Может... получится договориться? Ну, с той женщиной. А вообще, в городе же есть ещё беспризорники. Если примутся за всех, может, она перестанет мучить меня?       Перестанет допытываться, но только лишь пока их всех не увезёт поезд куда-нибудь подальше. Лара это наверняка понимала, но надеялась выкрутиться позже, если опасалась за своё будущее. А если Грифа взяли бы с ними... это было бы лучшим развитием событий! Но только Грифа, едва ли Лилич начала бы вывозить всех оставшихся сирот города.       Только... если с ней что-то случится... это не повлияет на их эвакуацию? Сколько их всего человек приехали, пятеро, шестеро? А ведь из неё сделали сад. Это ведь губит душу... разве нет?       Ноткин появился неожиданно. Артемий сразу это почувствовал и обернулся. Дух стоял в стороне, прижимая ладонь к бедру, там, где под кожей болезненно бился вражеский цвет, пробивался агрессивным алым свечением сквозь ткань одежды, словно сплетение нитей эфирных тканей не могло удержать его силу.       Дух не смел подходить ближе. Ожидал, когда разговор между друзьями закончится. Не хотел прерывать чужие размышления своим неожиданным появлением. Артемий почти слышал его мысли: он не хотел беспокоить своё Золотко помятым видом.       – Артемий, ты чего? – вздрогнул Гриф и посмотрел туда же, куда смотрел друг. – Там что, идёт кто?       Но никого больше не было. Друзья сразу напряглись и всматривались за стволы деревьев, ведь теперь они были более уязвимы: листвы было всё меньше, и больше голых ветвей. Их могли заметить.       Но Артемий с этой минуты мог думать только о Ноткине. Почему чужое сияние продолжало причинять ему боль? Это потому, что он ослаб, поэтому он не мог его исторгнуть? Беспокойство поднялось в груди и оковало его всего, только золотая пыль, вырвавшаяся вместе с выдохом, летела к духу, стремилось влиться в него.       – Надо расходиться. Долго мы тут торчим, вдруг эти пойдут, – прошептал Стах и обратился к Гришке: – Так, ты тогда... ну, с нами давай. Только чёрт знает, где мы будет тебя прятать.       Артемий отпустил руку рыжего Филина, всё потому, что тот вдруг попятился.       – Подожди, браток, подожди. Мне... мне бы свои дела в городе закончить. Да и...       – Возьми с собой документы, все, какие только найдёшь, вдруг они нужны будут. Какие-нибудь вещи... Только ты обязательно приходи, мы найдём способ тебя укрыть, хорошо? – Лара неловко потрепала его по плечу, хотела утешить, но не совсем понимала, как это сделать.       – Да я это... вы идите. Идите. Я приду. А то накроют ещё... – а Филин вдруг заулыбался растерянно, оглядел их всех и махнул рукой. А потом нырнул в проход.       – Идите первыми, – прошептал Стах, задвигая лаз досками.       Но Ноткин... Артемию нужно было с ним поговорить, немедленно. И он смотрел на духа, пока они с Ларой приближались к жилому корпусу, а уж там он поймал её за руку.       – Мне... отойти нужно. Ну, ненадолго. Ты не могла ты посмотреть за мальчиками?       Она согласилась. Всё же Лара была очень милой подругой. Той, что выручала в трудную минуту и не задавала вопросов. А Артемий кинулся обратно и немного наискосок, к скованной фигуре янтарного духа. Так бросился, что дыхание сбилось. Дух отходил немного дальше в тень. И всё же он догадался, что Артемий заметил чужеродное свечение. И поведение Ноткина изменилось. Он старался держаться ровнее, старался скопить те силы, что остались после стычки, чтобы не выглядеть уж слишком жалостливо. Не хотел он, чтобы юноша переживал. А Артемий встал рядом, молчал, только и смотрел с тревогой на Ноткина и на его рану.       – Ну что ты так смотришь, Золотце? Словно на котёнка худенького, – улыбнулся дух. Всё же силы у него ещё были. Только алые искры жгли. – Повздорил кое с кем, ничего страшного. Такое бывает. Ну, чего встал?       И он протянул руки вперёд к Артемию. Приглашал таким жестом в объятья, а на его пальцах уже во всю играли янтарные искорки. Ещё не отдышавшись толком, Артемий кинулся к нему в руки, сжал в объятии, понимая, прекрасно понимая, что Ноткину больно, очень больно, и прямо сейчас он не может справиться с этой раной. Почему она была такой страшной, у этой алой души была другая природа, отличная от предыдущего противника? Она была сильнее... наверняка. Поэтому оставляла в его теле этот губительный заряд?       – Она специально так, да? Чтобы тебе было больнее? Это же как застрявшая пуля... – Артемий прижался к нему крепче. Даже просто прикосновение к ноге духа вызывало ощущение жжения.       Ноткин осторожно положил руки на плечи юноши. В его касаниях ощущалась усталость, и цвет под кожей бился слабо. Только золотые всполохи насыщали духа. Он привлёк Артемия ещё ближе и уткнулся в его висок, прикрыв глаза.       – М? "Она"? – в голосе звучало удивление, но дух не спешил, не отстранялся, чтобы взглянуть в лицо. Он просто обнимал и от этого ему становилось легче. – О чём ты говоришь, Золотце?       Но Артемий не знал, как её назвать. У этих существ не было имён. Раньше были да забылись. И он не знал, как описать её.       Янтарные капельки цвета тянулись к юноше. Искрились на коже духа, даже в волосах проблёскивали оживлённо.       – Я видел, она появилась из ниоткуда, и это она сделала из Лилич сад! – он замолк, чтобы перевести дыхание, крепче обнял Ноткина. Всё не то, он говорил совершенно непонятно! И вообще, не с этого следовало начинать. – Я видел вас. Вы сражались, да? Мне показалось, она не враг тебе. Я беспокоился за тебя. Уснул и... нашёл вас. Я не хотел подслушивать, так само получилось.       И снова он говорил непонятно, совершенно непоследовательно. Отстранился немного, чтобы взглянуть в светящиеся янтарным светом глаза. Ноткин смотрел долго, молча, проникновенно. И стало остро ощутимым волнение янтарных искр.       – Видел, – повторил дух, а потом взглянул на Артемия уже более осознанно, сморгнул тяжесть с век. – Ты переместился во сне? Золотко!       И просиял, забывая о враждебном цвете, что приносил лишь боль. Он радовался тому, что Артемий становился сильнее, что у него получается заглядывать на Ту сторону.       – Ты невероятен! – дух расплылся в улыбке, глядя на юношу. От его радости спирало дыхание. Такой всплеск прямо под ладонями...       Но Артемий забеспокоился:       – Ты что, ты не отдавай, не отдавай так много! Ты лучше бери. Ты же... ты же ранен, – и посмотрел вниз, на ногу духа. Вот же злой цвет... поднялся выше к бедру, отравлял. И таял медленно, подтачивая силы Ноткина и мучая его. – Я... я не думал, что это ранение такое ужасное. Как тебе помочь? Скажи мне, что я могу сделать? Хоть что-нибудь.       То, что он смог увидеть, вернее, то, что он смог оказаться Там, теперь не играло для него никакой роли. Он, привыкший помогать, стоял абсолютно беспомощный и смотрел на духа виновато. Могло ли его сияние побыть анестезией? Могло ли унять боль?       Он переместил руку ниже, погладил по бедру Ноткина, куда доставали тонкие прожилки алого сияния. Дух положил ладонь поверх его руки. Улыбнулся, второй рукой поглаживая пальцами висок Артемия и ласково глядя в его глаза.       – Ты очень добр, Золотце. И ты должен знать, понимать, как устроена Та сторона. Каждая капля цвета с посылом навредить доставляет жертве боль. А это – пурпур... – Ноткин пальцами легко объял запястье, сместил золотящуюся ладонь и взглянул на ранение, – один из самых яростных. И он поражает раза в три сильнее, чем любой другой. Он воплощает в себе силу и гнев. Поэтому та стерва так меня и задела. Ну ничего, я просто буду рядом с тобой, и мне будет становиться легче. Одно это мне уже помогает. Я не смею просить у тебя большего.       На это можно было бы разозлиться. Но как он мог злиться на Ноткина, как?!       Дух отпустил его запястье и вновь прижал ладонь к бедру. Прикрыл глаза и прикоснулся своим лбом ко лбу Артемия. Он, наверное, многое чувствовал из того, что творилось в золотящейся душе. Но Артемий всё равно сказал:       – Она принесла с собой зло... ты знаешь, что она пришла сюда вслед за женщиной? Делает... уже сделала из неё сад. Только не опустошила сразу, берёт понемногу. Скажи, разве это не ужасно? – а ведь такое сияние могло сделать Ноткина раздражительным, вспыльчивым... но несмотря на это он был очень ласков. И золотистые переливы в его теле пересиливали любую злобу. – Я видел. Видел её, когда говорил с Лилич, но она не стала нападать на меня, хотя могла.       Если её сияние было таким яростным... что смог бы сделать Артемий тогда, как он мог бы ей противостоять?       Дух немного отстранился и покачал головой, заглянул в глаза.       – Это кошмарно. Она будет истощать её до самого конца, – и всё же чужеродный цвет повлиял на духа, пусть и немного. Он опустил руку на плечо юноши. Пальцы сжались на ткани подрясника под накинутой курткой, сильно, но не болезненно, а в янтарных глазах промелькнула алая вспышка. – Если она посмеет напасть на тебя... Если она тебя хоть одной каплей отравит... Я убью её.       И становилось ясно, что Ноткин теперь не на мгновение не оставит Артемия без защиты. Он будет его защищать до последней капли сияния.       Но хватка на плече ослабла. Мягкость золота вновь заблестела в его зрачках. И дух смотрел на юношу, улыбаясь благодарно. Он излечивался понемногу. Надо было всё же что-то сделать, помочь ему. Но вот как? Это же была не человеческая рана, которую... которую...       Артемий опустил тревожный взгляд.       – Это не дело. Я... подожди, позволь мне посмотреть.       И перед тем, как юноша опустился на колено, дух ухватил его за руку, взволнованно смотрел в глаза. В его кошачьих зрачках застыл немой вопрос: уверен ли был он в своём желании?.. А затем отпустил руку, больше не стараясь остановить его. Ноткин всё понял, он знал, но не хотел, чтобы Артемий хоть даже совсем немного почувствовал эту злость, этот гнев.       С трепещущим теплом в ладонях золотящиеся руки погладили по рукам духа. Да, сияния у него снова стало меньше... и тогда Артемий опустился на колено, тут же почувствовав влажность и холод земли, зато увидел больше.       Это напоминало шипы. Алые или... или да, пурпурные. Они прорастали внутри и гадко пульсировали. Но это было не всё: он видел сквозь ткань, видел рассечение полупрозрачной плоти. Крови не было. Но алый цвет можно было принять за сияющую кровь. А ещё по капелькам растворялось сияние янтарное – вот что действительно было кровью Ноткина.       От гнева перед глазами потемнело. Артемий с силой сжал кулаки, но тут же их расслабил и осторожно потрогал полупрозрачные края плоти. Ткань брюк расступилась, будто была соткана из частиц, и более не служила препятствием, в образовавшейся прорехе рана была видна ещё лучше. Уж Артемий столько ран успел повидать... и он бы испугался теперь, потому что прикасался к духу, но слишком сильно было желание помочь, слишком сильно было беспокойство.       – Я... я не хочу причинить боль, – он поднял на мгновение взгляд, – я осторожно.       – Я знаю, Золотце, я знаю, – дух мягко улыбнулся. – Ты... ты только сам будь осторожен.       И тогда Артемий коснулся алого сияния. Оно жгло, и он отдёрнул руку. Но ведь этот яростный клубок нужно было распутать, да и Ноткину было несравнимо больнее от этого цвета, он это чувствовал.       Инструментов не было. Их просто не могло быть. Железом до души не достать, у Артемия были только его руки. И он коснулся снова, ухватился за чужеродный росток и медленно потянул. Совсем немного, но тот поддался и ужалил пальцы сильнее. А Ноткин терпел. Терпел, когда алые искры впивались ещё глубже, сопротивляясь. Но было кое что посильнее этой боли. И это легко понималось через прикосновения.       Любовь была сильнее.       И дух беспокоился о юноше больше, чем о себе, думал о нём, о его благе.       Артемий тяжело сглотнул. Не получалось... не так надо было. Ему же было больно, больно! Как не причинить больше боли? Был бы у него острый скальпель, чтобы осторожно рассечь и вытащить!       – Прости, – пробормотал он, – ты... ты говори мне, если становится хуже.       Но лучше ему стало бы, если бы получилось вытащить эту заразу.       – Всё хорошо, Золотко, – голос духа немного дрожал. Но он терпел, терпел благодаря тому цвету, что давал ему Артемий.       Может, нашёлся бы другой способ? Как они это лечили, если были слабы? Или они терпели, пока след вражеского удара не испарится полностью? Артемий осторожно прощупывал плоть вокруг. Прослеживал пальцем янтарные сосуды. Но ведь были и пустоты... он потрогал призрачную кожу там и понял... понял с ужасом и чуть ли не благоговением, что золотящаяся подушечка пальца утопает в этой пустоте. Погружается прямо в неё, распыляя в теле духа золотую пыльцу.       Ни жив ни мёртв, Артемий замер и посмотрел вверх. Дух широко раскрыл глаза, смотрел удивлённо. А потом...       – Ой-ой, Золотце, ты решил проникнуть в меня? – и янтарные капли цвета засияли совершенно особенно. Вторили весельем и озорством хитрой, улыбающейся ухмылке Ноткина. – Что хочешь нащупать внутри?       И казалось, что теперь духа и вовсе не беспокоило алое сияние. Слишком резвы были яркие искры.       Лицу немедленно стало жарко.       – ... получишь по губам, – пробормотал он, опуская взгляд. Он чувствовал досаду из-за своего смущения, но вместе с этим в груди сделалось так тесно и горячо. Так же горячо, как и щекам. И он был сердит, потому что... не тем они занимались, это было лечение.       Ноткин только распалился и наклонился чуть вперёд, понизив тон, сказал:       – Не по попе?       Артемий осторожно вытащил палец. Янтарные искорки кружили в его ладонях... такие шустрые.       – Только не сейчас, – он поборол в себе чувство навязанного стыда и снова мог смотреть Ноткину в лицо. Погладил легко по тому месту, где тело раскрывалось под его руками. – Ты же ранен. Тебе... не было больно от этого? Может, я попробую сделать это так?       Если он бы у него получилось сделать так: безболезненно, осторожно, мягко! Он очень этого хотел.       – Боли стало меньше, – признался Ноткин, стараясь усмирить своё янтарное сияние, которое яркими всполохами так и бурлило внутри. – Можешь попробовать, Золотце, я не против. Думаю, что у тебя может получиться.       И дух мягко улыбнулся, глядя в глаза Артемия. Он ведь верил ему. Действительно верил. И это доверие нельзя было предать.       – Хорошо. Только постой смирно.       Он подумал: это ведь логично. Хирурги только и делают что раскрывают плоть. А сияние – инструмент духа, им и следовало действовать.       Стало горячо и рукам, очень горячо. Его желание наполняло ладони свечением, оно собиралось и нежно золотилось на кончиках пальцев. Он коснулся снова, но там, где в глубине особенно ярко и чужеродно выделялся алый росток. И думал только о том, чтобы не повредить родные сосуды.       Плоть раскрылась. Почти не дыша, Артемий чувствовал, как оказывается внутри этого чудесного тела. Он бы и подумать не мог, что можно врачевать душу – вот так. Было немного жутко. И восхитительно. Но думать нельзя было ни о том, ни о другом. Нужно было думать о чувствах Ноткина и алом сиянии. Вот получилось коснуться самой плотной алой прожилки глубоко внутри. Злое... сколько же в этом было злости. Ладони помогали держать плоть раскрытой, у него же не было расширителя. И пинцета не было... он снова схватился за алое сияние пальцами. Взглянул вверх. Ноткин зажмурился. Но даже из-под закрытых век, словно слёзы, брызнули капли цвета и теперь стекали по прозрачной коже и вновь впитывались.       Надо было не тянуть. Надо было расщепить. Он уже делал так в больнице: разрезал, чтобы получить доступ к осколкам, вынимал их не сразу, а один за другим, последовательно. И было больно. Он закусил губу и задышал шумно, но ни звуком не дал себе выразить эту боль. Росток жалил, пока не поддался и не разделился под сдавливающими его пальцами. Тогда Артемий потянул и вытащил его через то пространство, что раскрыл в теле духа.       Он весь вспотел. Кинул росток на землю, и тот медленно начал растворяться, но небольшие ожоги, алые крупицы, остались на его руках. А тело духа сомкнулось, и нельзя было сказать, что когда-то оно было раскрыто. Артемий положил ладонь на это место, там мягко сиял его подарок-анестезия. И вот, боль постепенно отходила. Испарялась из призрачного тела. Ноткин шумно задышал, но постепенно дыхание стало спокойным и ровным. Дух приоткрыл глаза, он проследил взглядом за тем, как тает алая отрава. Искры янтаря вокруг сразу же стали колкими, будто хотели наброситься на чужеродный цвет, атаковать. Но мягкое сияние, золотое, успокаивало. Заставляло те самые искры превращаться в тягучие капли.       – Фух... Так вроде ничего. Ничего ведь? Тебе легче? – Артемий с надеждой смотрел в лицо Ноткина и немедленно оказался единственным, на ком сконцентрировалось внимание янтарного духа.       – Золотце, – Ноткин перехватил золотые ладони, сжал их мягко, тут же стараясь избавить ласковые пальцы от болезненных ожогов. И он смотрел с таким волнением... – Ох... Сильно болит? Жжётся эта зараза, да? Ну ничего, сейчас пройдёт.       Он опустился рядом с юношей на колени, поднял его руки к своему лицу и поцеловал золотящиеся пальцы. В тонких губах вспыхнул тонкими нитями пурпур, но лишь на мгновение, на них сразу же заблестело крохотными частичками золото. И говорил он так, что в груди щемило:       – Мне легче тогда, когда с тобой, моё Золотце, всё в порядке, – и смотрел нежно, и улыбался так светло.       Но Артемию было не больно. Уж точно не больнее, чем Ноткину.       – Я не... мне... – и твёрдость, которую он хотел проявить, становилась жаркой, горячей волной. Какая там твёрдость... его расплавляла эта нежность. Но всё же, глядя в янтарные глаза, он смог сказать: – А мне легче тогда, когда ты в безопасности, когда тебе не больно. Это же всё, – он посмотрел на свои пальцы, – пустяки. Главное – помочь тебе. Так же будет лучше заживать?       Получилось достать самый толстый, переплетённый алый жгут. Но... то, что мелькнуло на губах духа, этот алый цвет... он же всё равно сделал больно. Даже если на краткий миг.       Артемий подался вперёд и мягко коснулся губами горячих губ.       Его немедленно овеяло дрожащим теплом. Ноткин словно растерялся, не ждал такого порыва. Но мгновение, и дух со всем присущим ему нетерпением прижался к губам юноши в ответном поцелуе.       В такие минуты... приходило больше сияния. Будто это жаркое соприкосновение влекло сверкающие капельки. Под закрытыми глазами мерцал этот цвет. Артемий не смотрел, но видел тёплую сеточку этого света напротив и то, как она... словно проникала в него. И губам становилось горячо и сладко, как никогда бы не стало от конфеты или сочного фрукта.       Но извне пожаловало другое. Лёгкое, как пыльца.       "Где же он?"       Это была... Лара?       Точно. Он же сказал, что ненадолго отойдёт. Просто рядом с янтарным духом забывалось всё на свете. И прикоснувшись к его щеке, поглаживая её пальцами, Артемий шумно выдохнул.       – Там... там меня ждут, – и согретые губы улыбались сами собой. Он ничего не мог с собой поделать, радость светилась в груди вопреки всему. – Жаль, что нельзя ненадолго остановить время.       Дух улыбался. Цвет вокруг него радостно сверкал, переливался оттенками янтаря и золота.       – Когда ты совершишь прорыв, Золотце, время будет нам подвластно. У нас будет целая вечность, которую мы посвятим друг другу. Уже посвятил... – Ноткин осторожно взял ладонь Артемия в свою руку и положил на свою грудь, где ярким огнём горело и билось большое сердце. – А теперь беги, Золотко. Тебя ждут.       И мягко поцеловал Артемия в щёку.       И как же, как же ему было найти силы, чтобы уйти? Сердце под ладонью дарило ему тепло, и он чувствовал, что оно бесценно. Пальцы дрогнули, плотнее прижимаясь к коже духа, расщепляя эфемерную одежду. Как он сказал? Он посвятил... посвятил свою вечность ему? Как же тянуло сердце. Как оно хотело отдать больше, подарить эту золотую кровь, эту силу, эту жизнь.       – Я... – голову вело. Артемий выдохнул, прикрыл глаза. Он никак не мог собраться с мыслями, и только тревога за Ноткина помогла ему наконец сказать: – Подожди. Она же не станет больше сражаться с тобой? С ней можно поговорить? Нельзя, чтобы она убивала Лилич, иначе детей не перевезут отсюда вовремя. Это же большой риск. И нас тоже... забирают. Но если с Лилич что-то случится... я не знаю, как это может повлиять.       Он говорил, не убирая рук, не прерывая обмена. Как он не хотел это прерывать! Только от слов становилось горько: он говорил так, будто жизнь человека сама по себе не представляла ценности. Но это было не так. И Ноткин наверняка это понимал, чувствовал, замер, обдумывал сказанное. Потом нахмурился, продолжая смотреть прямиком в светлые глаза. Но взгляд его янтарных глаз был всё равно ласковым.       – Не думай и не беспокойся о ней, Золотко. Я что-нибудь соображу. Если надо, я буду сдерживать её столько, сколько потребуется. Новая стычка вряд ли произойдёт, это всё-таки большая растрата... Она будет осторожна. Здесь у неё нет источников, а другие найти я не позволю... – едва на его лицо набежала тень, как хмурый изгиб бровей разгладился, и он вновь улыбался. – Но ты не думай, Золотце, не думай. Ступай к друзьям, а я буду рядом с тобой.       И горячая ладонь духа крепче прижала его руку к груди.       – Только ты должен быть осторожным, хорошо? Очень осторожным, – Артемий смотрел в янтарные глаза и не мог никак отпустить дрожащее чувство волнения. Нельзя ему снова вступать в бой. А если алая душа вдруг пожелала бы напасть?.. Ноткину нельзя было сражаться, не теперь, когда он был истощён. Правда, Артемий совсем не знал гостью. Может, она и вовсе не любила открытых противостояний. Но всё равно казалась сильной.       – И я буду, – пообещал дух. – Самым осторожным.       И только обещание позволило Артемию подняться на ноги. Ноткин в одно мгновение обратился котом, мяукнул и начал крутиться возле его ног. Тёрся и громко мурчал.       Ну и как ему нужно было возвращаться? Вот как? Артемий знал, что не наступит случайно на лапку или на хвост, и его всё ещё очень волновало ранение. И мысль пришла тёплая, он немедленно сделал то, о чём подумал. Наклонился, схватил небольшое кошачье тело на руки и прижал к себе. Вот. Чтобы близко к сердцу. Чтобы получилось подарить ему больше сияния, чтобы Ноткину не было больно, чтобы он почувствовал себя... защищённым. Пусть Артемий и сам понимал, что из него получился бы не самый лучший защитник.       Но это только пока.       – Мр? – кот удивлённо мяукнул, когда его лапы вдруг оторвались от земли. И морду усатую повернул прямиком к лицу юноши. Щурил яркие глаза и лизнул в уголок губ.       Небо темнело. Пришлось ускорить шаг, Артемий почти добежал до открытых настежь комнат, баюкая на руках духа в обличии кота и гладя его спину. Слушал его урчание и чувствовал его тепло и расслабленность.       – Ах вот куда ты помчался, – вздохнула Лара, стоило ей только его увидеть. – Вернее, к кому.       И в итоге ему даже не потребовалось никак объясняться.       Вечер наступил и прошёл быстро, никто даже оглянуться не успел. Они просто переваривали произошедшие события, дети успокаивались. Их даже приободрило то, что они покинут монастырь, он казался им слишком мрачным.       Странно было понимать, что ему в детстве так не казалось.       А вот перед сном вновь возобновился ритуал чтения. Дневник отца открылся там, где Артемий закрыл его в прошлый раз. Лёжа, чувствуя Ноткина рядом с собой, он читал.       "Все человеческие страхи реальны, насколько может быть реален любой объект. Они имеют свои тела, свои лица, иногда пасти и когти. По большей части они невидимы, но из моих наблюдений следует, что дети иногда могут взглянуть на них прямо, как не может ни один зрелый человек. Зрелость зачастую отдаляет человека от понимания простых вещей. И напрасно, ведь всё сложное состоит из простого. А недородки очень просты. Они почти не отличаются от зверей, руководствуются своими рефлексами и инстинктами. Им нужно только питаться, и они находят самые разные источники, но те, что сильнее, чаще нападают на людей.       Человек – сосуд. Когда он целостен, из него нельзя ничего добыть. Разбить у них не хватит сил. А это значит только одно: они ищут повреждённые сосуды. Тогда из таковых можно будет черпать, пока брешь не зарастёт. Недородки ищут сомневающихся, убитых горем, уставших, опечаленных. Находят и забирают то, что так хотят получить. Не знаю, могут ли они истощить человека до конца, но только очевидно, что они во многом виновны в ухудшении состояния... "       Далее следовал небольшой пропуск.       "Хотел написать «пациента». Он находит это даже забавным. Что ж, пусть будут пациенты. Это не имеет значения. Интересно, что эти существа могут навредить и на ментальном, и на физическом уровне. Но сила духа их пугает. Их пугает воля. Их пугает борьба. И, как ни странно, именно дети чаще учатся им противостоять. Там, где зрелый человек, отметая все предчувствия и не доверяя своему чувственностей опыту, не станет им противостоять... может, лишь поможет новыми своими сомнениями и сделает себя слабее, ребёнок же способен выстроить преграду или даже нанести ответный удар.       Жаль, я уже не помню детства, я уже стар, и судить по себе не смогу. Но я хорошо помню детство Артемия, и это наталкивает меня на новые размышления".       Отец называл недородками не людей, других созданий. Что-то... что было ближе к тому миру? Может быть, это была случайная жизнь. Могла же она зародиться и такой?       Прижавшись к ласковому духу, Артемий лежал и размышлял. Пока любая угроза казалась далёкой, он впитывал тепло и отдавал тепло. Этот круговорот дарил ему новые силы. И вспомнилось отчего-то и то, как рассыпался в мелкие частицы алый росток. Мир впитывал сияние. Оно тоже проходило свой круг, чтобы вернуться свободными капельками уже к другим существам?       Обретённые силы и заметки отца подталкивали его к новым мыслям.       – Ноткин? – прошептал он. Губы касались мягких медных волос, становились подвижнее под действием янтарные искорок. – Я подумал вот... есть же в том мире свои законы, почему сияние приходит и откуда. И куда оно уходит, когда мы действуем. Ты говорил: мы тратим его, даже когда просто думаем. Люди взаимодействуют друг с другом и передают друг другу этот свет. Но когда человек взаимодействует с миром, его впитывает мир? Он же должен его возвращать. Ведь... это, знаешь, как сахар. Сахар растворяется в чае, но не исчезает. Или как испарение влаги и дождь. А вот если... если мёртвые не исчезают просто так? И Тычик, и те, кто умирал в больнице. Они не смогли допрыгнуть, но если их частицы, их сияние мир впитывает по крупицам, может, потом он и возвращает их души? Это словно новая попытка. Это же честно, да?       Дух гладил его спину, лежал совсем тихо, а потом вздохнул.       – Нет, это не честно. Это милостиво. Потому что есть те, кто этого не заслуживает.       – Но это возможно?       Свет взметнулся внутри весело, голову повело, и захотелось прижать духа теснее к груди. Вот прямо туда, где билось это свечение.       – Я не знаю. Думаю... думаю, да. Мы узнаём это вместе, я обещаю тебе.       Тёплая рука поднялась и коснулась головы Артемия, влажных после душа волос. И тепло их высушило. Успокоенный обещанием, Артемий закрыл глаза и очень скоро заснул.       Всё откроется. Надо было только подождать.       Гриф вернулся через пару дней. Побитый хуже прежнего, с какими-то тюками и бумажками в старом портфеле. Но всё же пришёл! И хотя Артемий до последнего не верил, что непоседливый Филин сможет прятаться так, что о нём и подозревать не будут, у того... получалось. Очень хорошо получалось скрываться. Он был достаточно юрким и быстрым, чтобы нырнуть под кровать или затаиться за так и оставленным в комнате монастырским скарбом, убранным в угол. Старые свёрнутые ковры, тумбочка со сломанной дверцей... Артемий и глазом не успевал моргнуть, как Гриф нырял к стене и оказывался скрыт от глаз наблюдателей.       А ведь люди эти часто приходили к детям, наблюдали, оценивали поведение. И если их приближение было заранее известно во время прогулок, то Грифа можно было предупредить. Но не когда они оставались в комнатах. А с каждым днём становилось всё холоднее, и в сад они с Ларой выпускали подопечных ненадолго.       Лара вообще была большой умницей, она и принесённые Грифом бумаги хранила, заглядывала к ним, в комнату мальчиков, чаще, успокаивала малышей, сделавшихся непоседливее из-за влияния Гришки. Нередко они объединялись все в одной комнате. И тогда становилось... очень светло и тепло. Вокруг витали облачка света, и через людей прокладывались цветные, искрящиеся ниточки – линии.       Наблюдая, Артемий думал, что стал лучше понимать эти процессы. Но его очень беспокоило... что Лилич, та, что была главной среди наблюдателей, страдает из-за алой души. Сколько ей осталось?..       Ноткин уходил часто, но иногда совсем ненадолго, он внимательно следил за тем, что делает с этим маленьким закрытым миром пришелица. А вот Артемий следил за другом.       Самой сложной частью укрывание Грифа можно было считать вовсе не трапезу, когда все отдавали по чуть-чуть, почти ничего не теряя, Гриф получал свою порцию. Гораздо сложнее было отводить его в душевые, потому что именно в такие моменты его могли заметить. Но и тут помогал Ноткин, приходил и высматривал монахов и других послушников. А потом, в маленькой комнате, когда они наконец оставались одни, приносил записи отца.       "Сегодня Он показал мне их. Именно из-за подобных существ людям снятся кошмары. Да, во многом исследователи правы: наши сновидения, вернее, их эмоциональный окрас зависит от того, что происходит в человеческой жизни. Страхи, потаённые желания, фобии, любой стресс может найти отражение во сне. Но только никто из ныне живущих не знает, что есть механизмы, которые и запускают в нас эти процессы, процессы видения кошмаров. Это... зависит от того, что нам дали и что у нас забрали. И как. Это борьба за жизнь и свободу. И это нечто большее, чем принцип «чем больше заберёшь, тем сильнее будешь».       Главное – развиться в нечто полноценное, целостное. Но это получается не у всех".       Ноткин оставался рядом, но не был спокоен. Его рана зажила, но он внимательно слушал: вспыхнет ли в монастыре страшная алая сила, взметнёт ли красные ядовитые искры. Иногда он уходил ночью. Артемий тогда просыпался, и какое-то время не мог уснуть. Он ждал его возвращения, и на душе было неспокойно. С Лилич надо было что-то решать. Можно ли было её спасти или хотя бы помочь спастись? Ему казалось, что выход был один – нужно было внимательнее взглянуть на неё и поговорить. И чем скорее, тем лучше.       Днём, когда он отвёл детей в комнаты, с тем, что удалось взять с собой из трапезной, они все собрались вместе, и он хотел попробовать её найти. Даже если Ноткин был где-то там, далеко, отводил беду и не мог подсказать, где же искать Лилич.       Гришка лопал то, что ему принесли, с ногами залез на кровать. Дети столпились вокруг него, смотрели так, будто он был каким-нибудь зверьком, которого они прикармливали.       Гриф даже пошутил:       – Что, ребзя, котёнка приютили? Кушать-то кушаю, а гладиться не дам.       Дети рассмеялись.       А Артемий подошёл к Ларе и сказал тихо, что хочет поговорить с Лилич. Она, конечно, сомневалась в том, что у него что-то выйдет, но и отговаривать не стала. И он ушёл.       Мог ли он слушать мир так, как это делал Ноткин? Он видел цветные нити и искорки, но как он нашёл бы страшные пустоты в теле? Ноги понесли его сами. И куда – он догадался не сразу.       Ворота были приоткрыты. Не впервые он замечал это, но теперь был достаточно близко, чтобы понять причину. Никаких машин и людей... Артемий подошёл ближе, но и голосов не услышал.       Но пахло сигаретным дымом.       Он шагнул за ворота, придержав двери, и тут же увидел Лилич. Она курила, прислонясь спиной к монастырской стене и смотрела на него. Слышала шаги, наверное, в её лице не было удивления.       – Здравствуйте, – проговорил он негромко. От такого взгляда стало не по себе. Он нерешительно подошёл ближе.       – Здравствуйте, – ответила она и затянулась. Артемий видел, как с выдохом выходит дым и... будто чёрные хлопья, лёгкие как пепел. Маленькие, но они всё равно очень нервировали.       Это было похоже на болезнь.       Из женщины тянулся росток, багровел в предплечье и у шеи, прорастал сквозь руку. Он был меньше, чем в прошлый раз, это значило одно: она сделала это как раз тогда, когда Артемий впервые увидел её. Брала совсем немного, мучая. Если бы она забрала всё сразу, Лилич наверняка сразу бы умерла.       – Вам что-то нужно, Бурах? Это Юлия сказала вам, где меня найти? – она выдыхала этот чёрный воздух. Отравленная...       – Я... да нет, я случайно... не думал, что вы здесь, – признался он неловко. – Но я хотел с вами поговорить.       И он замолк – увидел, что из тех ужасных борозд пустоты в её теле заискрилась одна крохотная искра. Вспыхнула и двинулась в пустотах к ростку в плече.       – Вы будто призрака увидели. Я так плохо выгляжу? – усмехнулась она.       Отвратительно. То, как она была изуродована, было просто омерзительно. Неправильно. Так не должно было быть.       – Ужасно, – Артемий просто не мог сказать иначе, это была бы самая большая ложь.       Лилич снова приставила сигарету к губам, но так и не затянулась. Рука замерла, а её взгляд изменился. Она всё так же смотрела на него, но вдруг поменяла положение. Больше не облокачиваясь о стену, она достала из кармана тёмного пиджака латунно-блестящее тонкой рамочкой зеркальце и взглянула в него, хмурясь. Нет, она правда была красивой, и выглядела даже не очень бледной, и тени под глазами были не так уж заметны... или это была маскирующая косметика? В любом случае, никто и не сказал бы, что с ней было что-то не так.       Что видела Лилич в отражении? Она сжала губы, прикрыла глаза, спрятала зеркальце обратно в карман.       – И? Что меня выдало? – и она вздохнула устало. Затушила сигарету о каменную стену и достала спичечный коробок. Как оказалось, он был полон окурков, и их количество пополнилось ещё одним.       Она двигалась изящно, Артемий бы и слова другого не подобрал. Разве что в её жестах он не замечал прежней собранности.       – Всё, – и для ответа он не мог подобрать другого слова. Для него было очевидно её ужасающее положение.       – Прямо всё? – она подошла ближе, отряхнула пиджак, поёжилась. Почему же она ничего не накинула на себя? – Впервые я слышу подобное. До этого мне казалось, что это незаметно. Буду надеяться, что это просто вы такой наблюдательный, Бурах.       Если бы она не была так искалечена, смог бы Артемий уловить её сияние? И каким бы оно было? Но пока он только снял с себя куртку и шагнул вперёд, чтобы накинуть её на плечи женщины. Лилич застыла на краткий миг, а потом хотела остановить его, но почему-то передумала. И её поднятая рука вновь опустилась.       – Простите, если это покажется вам... нетактичным, – сказал он, разглядывая тем временем её плечо. – Но... что у вас с рукой? Она болит? Тянет?       Они были с ней одного роста. Лилич была высокой... но если бы не было каблуков на её сапожках, она была бы немного ниже.       В её тёмных глазах что-то промелькнуло. Как вспышка. Или ему только показалось.       – Хм. Вы эмпат, очевидно. И, видимо, много почерпнули, работая в больнице. Из вас получится хороший специалист... Хотя мне сложно представить эмпата-врача. Если вы хотите знать – я не травмировала руку.       – Но она болит, – настаивал он. Прислушивался к её пустоте: вдруг что-то услышит? Не могло же оно не болеть, не могло же?       – Она... иногда колет. Иногда тянет, да. Случаются приступы острой боли. Что вы предполагаете, растяжение? – усмехнулась она. Как-то ужасно грустно у неё это получилось.       А он молчал, а потом поднял руки и коснулся её предплечья. Главное – не сделать хуже, ему нельзя было ей вредить, даже случайно. А он ведь и не понимал, как внутри человека можно было так нарушить линии-сосуды, по которым циркулировало сияние, чтобы добиться... вот такого. Вдруг он просто отдаст часть себя, не помогая, а копя силы в этом отростке, который потом сорвут?       Он видел сквозь ткань одежды. И ему не составило труда, взяв её за руку, коснуться темнеющего корня. Она вздрогнула.       – Скажите, если будет больно.       Прощупывая и вглядываясь в изорванную душу, он исследовал. От предплечья выше, к плечу. Лилич молчала, только сжала губы и придержала край куртки. У самого ростка Артемий остановился. Он помнил, как во сне сорвал и поглотил один росток. Сделал это не специально, он ещё был совершенно неумелым. И потому коснулся очень осторожно той части корневой системы, что почти выглядывала наружу и обращалась в светящийся стебель.       – Вам больно? – спросил он. Смотрел, как из его пальцев отделаются золотые частички и плывут... но вовсе не к ростку. Они текли обратно, к корням.       – ... Это странно.       – Что странно?       – Я... я не знаю. Я ещё не поняла.       Может, можно было обернуть эти процессы вспять? Он осторожно прощупывал эту систему, думал. И увидел, что вместе со своими частицами отдаёт... невольно, конечно, но искры изумительно синего цвета.       Сияние отца.       Сперва стало ужасно жалко. Он не хотел отдавать, это было даровано ему отцом, было бесценно... но казалось неправильным отдавать сияние Ноткина... Этого он тоже не хотел. Но синие искры уже подсказали: попробуй вот так. Будто отец наставлял его даже в этот миг. И только поэтому Артемий начал действовать.       С особым усилием, с особой болью сквозь его пальцы в чужую плоть проникли нити. Он мог вести их мыслью, как иглой. И он попробовал, пропуская сквозь то, что осталось от плоти души, пронзив и сам росток, потянуть его обратно. Будто он его вшивал назад. Алый стебель был гибок и началом своим ушёл глубже в те пустоты, что так тревожили своей неправильностью.       Лилич резко выдохнула и отдёрнула руку, сама схватилась за неё и прощупывала.       – Простите. Я сделал вам очень больно?       Но она молчала, только хмурилась и трогала плечо. Потом перевела на него обеспокоенный взгляд.       – Нет... нет, не совсем больно, но... – и замолкла.       Золотая нить в ней удерживала больше сияния. И Артемий вдруг понял, что рад этому как удачно прошедшей операции.       – Если вы мне расскажите больше о том, как и когда это началось... может, я смогу вам помочь, – вдруг он и правда может излечить и этот недуг? Только... подумать только, он пытался лечить не тело – дух. Раньше бы его такая дерзость ошарашила. Но благодаря Ноткину он был куда более уверен в себе, в своих силах.       Лилич поправила куртку, что чуть было не упала, приоткрыла порозовевшие губы, но тут что-то капнуло сверху. Артемий почувствовал это, почувствовала и она. Начинался дождь.       – Идёмте, Бурах, вы же промокните.       Они быстро вошли на территорию, Лилич заперла ворота, оказалось, при ней была целая связка самых разных ключей. Закапало чаще, и они вместе быстрым шагом дошли до основного корпуса и нырнули под козырёк. Вот тогда-то небо совсем потемнело и на землю обрушился ливень.       – Спасибо, Артемий. Вам холодно, должно быть, возьмите обратно куртку.       – Да мне не...       – Возьмите, – велела она сурово.       Оставалось только подчиниться. Но он не знал как заговорить. Его так удивила и обрадовала способность врачевать людей таким образом, что он растерял мысли. Но куртку накинул, пускай его и согревало нечто иное – весёлое и ласковое, неизменно тёплое. Свет его духа-спутника.       – Вы хотели о чём-то спросить? – она обнимала себя руками, а видя его замешательство, подсказала: – Аглая. Так вам, кажется, будет проще.       Но мысли пока ещё не совсем собрались.       – Аглая, а вы.. увезёте всех нас?       – А вы решились ехать?       Решился... да не решился он, просто следовал по течению. Да и что теперь держало его здесь? Воспоминания о детстве тускнели перед воспоминанием о потере отца. Да и война...       – Да. Думаю, да. В случае Стаха... то есть, Станислава Рубина это не помешает?       – Мы не можем выйти на связь с его матерью. След обрывается в женском монастыре дальше на востоке. Не понимаю я эту женщину... Да и не хочу понимать. Важно то, что у меня чёткая задача: увезти из вашего монастыря всех несовершеннолетних. Так звучит указание. Подозреваю, речь шла именно о тех, кто попал сюда недавно, но так же формулировка позволяет мне вытащить и вас... и признаюсь, я этому рада.       А всё же она была лучше, чем он сперва думал. Просто... очень уж несчастна и измучена.       – А когда нас вывезут? Просто вы не сделали этого сразу. Это из-за документов?       Лилич усмехнулась, качнула головой.       – Документы? Это всё вторично. Нет, Артемий, проблема в поездах. Нам пока не на чем ехать. С поездами... большая проблема. Но я надеюсь, что в скорейшем времени всё разрешится. Постойте, а с кем остались ваши подопечные?       – Ну... с Ларой. Я попросил её... думал поговорить с вами.       – Чудной вы всё-таки молодой человек.       Она снова поёжилась. Да ей было откровенно холодно, а Артемий и не знал, что ещё стоило сказать.       – Заходите скорее, а не то вы замёрзнете.       – Да вот, сейчас. Вам вынести зонт?       – Нет, что вы, я добегу, – улыбнулся он, – сейчас поутихнет немного. Вот уже тише льёт.       Аглая смотрела на него внимательно, но даже с каким-то теплом. Значит, в ней ещё оставалось что-то тёплое и живое.       – Хорошо, делайте как сочтёте нужным. Но вы можете попросить помощи в любое время.       Она не спеша открыла дверь и скрылась за нею. Артемий остался под козырьком один.       Но ненадолго.       Он почувствовал их ещё до того, как смог увидеть. Воздух загудел, стало очень неспокойно, и Артемий весь напрягся. Ноткин всегда рассекал пространство иначе, не так. Как... как острый клинок. Но на этот раз по цветной сеточке, пронизывающей всё вокруг, будто ударил молот. И показалась она. Алая. Пышущая нехорошим жаром, какой может мучить только в лихорадке. Босые ступни показались на мгновение, пока она ступала, и подол платья колыхнулся. Взгляд притянуло янтарное тусклое свечение в её боку. А после он наконец смог хорошо рассмотреть её лицо, немного вытянутое и какое-то резкое.       Она говорила, не размыкая губ:       – Оставь наконец. Это раздражает. У меня хватает гордости, чтобы не брать то, на что уже кто-то положил глаз.       Это о чём она говорила? Но в любом случае, тепло Ноткина немедленно успокоило замершего на месте юношу. Он словно бы спустился сверху, вальяжно ступающий на землю.       – Ха, – усмехался он, – я не поэтому за тобой таскаюсь, – руки он держал в карманах брюк, края пиджака были распахнуты. – У тебя не хватает чести, чтобы не использовать человека в качестве сада. Присосалась как пиявка.       Ноткин глядел на неё колко, холодно. Но только он перевёл взгляд на Артемия, в глазах его сразу появилась мягкость, блеснули золотые искорки в глубине зрачков, и губы растянулись в ласковой улыбке.       И сам Артемий не мог не улыбнуться. Да и, как он понял, ничего страшного не должно было произойти, они искрили, огрызались друг на друга, но не сражались.       – Чести? – зашипела она, заправив за ухо тёмные длинные пряди волос. – Что ты знаешь о чести?       И это очень возмутило Артемия. Вот кто-кто, а Ноткин не опустился бы до того, чтобы вытворять подобное с живым существом. Потому что... ну кем только надо было быть, что нужно было сделать, чтобы заслужить подобное?       И он встрял в их перепалку:       – Но то, что ты делаешь, это неправильно. Тебе же не нужно питаться, так почему...       И её взгляд, светящийся гневом, устремился прямо на него. Будто он только сейчас перед ними появился, а не стоял тут всё это время.       – Как ты смеешь говорить со мной как с равной? Я не с тобой разговариваю, куколка.       Что? Куколка?       Ноткин мгновенно оказался перед Артемием, закрывая его собой.       – Он тебе никакая не куколка, – и его поза была уже не такой расслабленной как раньше. – Он живой. И благородный. А ты ничего не понимаешь.       И голос его звучал гордо. А она вскинула голову, процедила:       – Куколка. На бабочку не тянет пока. Крыльев не вижу. Красок немного. С фантазией и той – туго.       – Ты за языком-то следи. А то гляди, бочок-то, поди, до сих пор тянет. А?       Артемий предостерегающе схватился за его руку, тепло сжал пальцы: не надо, не распаляйся. Он и сам старался успокоиться. Нельзя было допустить ссоры.       – Мы не хотим воевать, – сказал он как можно спокойнее. – Нам надо поговорить.       – Заткнись, будь любезен. Мне мешает твой грубый голос. Мне мешает твой мерзкий Цвет. Что он?.. пыль. Излишняя мягкость, наивность, прощение... – она будто разбирала его на части. Всматривалась, прищурив тёмные глаза. – Хм... удивление. Ярость. Ого, даже такое существо умеет сердиться!       Он был зол. Не за себя, конечно. Ему не нравилось то, как она говорила с Ноткиным. А сам Артемий... он и сам понимал, что пока не может быть равен им.       Золотые капли потянулись вверх по ладони духа, по светящимся в руке сосудах. Ноткин выдохнул, слегка сжав руку юноши.       – О, не будь этой мягкости, дорогуша, – огрызнулся он лениво. – В другом твоём боку красовался бы ещё один осколок. Так сказать, для симметрии. Я посмотрел бы, как бы ты потом запела. И он обернулся к Артемию, провёл рукой по его плечу. – Не обращай на неё внимание, Золотце. Она просто ничего не понимает. Она лишена той радости, что есть у нас.       Сияние сочеталось в них, мерцало то нежно, то игриво. Артемий подумал вдруг, что только теперь их связь видит кто-то ещё. До этого они оставались незримы для чужих глаз. И это... это давало столько сил! Сжимая мягко ладонь янтарного духа, Артемий чувствовал, что никакие слова алой души не смогут его ранить. А она смотрела, скривившись. Ну и пусть. Он чувствовал, что сейчас они сильнее, их же двое. Ноткин смотрел в его глаза, улыбался радостно. Даже уже, казалось, позабыл о неприятельнице за спиной.       И Артемий заговорил иначе, увереннее:       – Тебе придётся говорить со мной. Я вижу тебя, я слышу тебя. Тебе придётся со мной считаться. Если ты думаешь, что я пока этого не заслуживаю, так не сомневайся, заслужу потом, – обязательно. Это не ставилось под сомнение. И Ноткин в это верил. – Но ты, раз сама говоришь о чести, должна понимать, что поступаешь отвратительно.       – Не тебе судить о том, как я поступаю, – процедила душа. Она не приближалась к ним, держалась поодаль и взглянула на Ноткина. – Значит, вот что это было, да? Я-то думала, что за вредность, почему это ты так тщательно следишь за этой территорией. А у вас заговор. Ну и что, ты тоже размяк? Пожалел её? И зря. Такое не стоит жалеть. Оно не достойно жалости.       Дух нехотя обернулся, всё так же держа юношу за руку.       – Ну что ты, что ты? – ухмыльнулся дух. – О каком заговоре речь? Ничего такого. А вот тебе стоит оставить её в покое на какое-то время.       На какое-то время... да, им это очень нужно было. Хотя бы на время. Но, может, потом получилось бы её спасти? И что такого могла совершить Аглая, чтобы вызвать такую ненависть?       Может... это было давно. Когда алая душа была ещё скована материей. Или не так уж давно, она была юной.       Но Артемий так ничего и не смог сказать. Да только и слова не нужны были, он почти видел чужие мысли. Мысли Ноткина грели его тёплыми лучами, а вот её – продолжали разбирать. И она понимала. Понимала многое. Сияние не обманывало. И скрыть его было нельзя. Истинная суть вещей и процессов раскрывалось перед смотрящими. Алая душа была беспощадна, её не интересовали люди сами по себе, она преследовала лишь свои цели.       И он заметил в ней что-то, что его сильно потревожило. Это было сияние иного рода, не присущее ей, но всё же хранимое. Его было немного, но он видел. Такое... серебряное. И вот, извне пришла серебряная капелька, будто упала с неба вместе с водой, впиталась в подол платья.       Где он мог видеть подобное?       – Хм, – она повернулась, встала боком к ним и будто раздумывала. – Значит, у вас тут свой интерес. Я не прочь помучить её подольше. Но просто так уступать не хочу... я пока присмотрюсь. Тут происходили интересные вещи. Посмотрим ещё, что с этим можно сделать.       Странные вещи... вознесение отца? И присутствие древнего сильного духа?       Догадка заставила его дыхание замереть, а пальцы крепче сжали ладонь Ноткина. Мог бы... мог бы этот серебряный свет принадлежать Ему? Мог ли Артемий видеть серебряную пыль в отце?       Но душа уже растворилась в воздухе. Алая взвесь замерла, прежде чем пространство смогло впитать этот след. Ноткин фыркнул недовольно:       – Вот стерва. Но она всё же отступит на какое-то время... Она не из тех, кто ломится вперёд, сломя голову, – он улыбнулся и обернулся к Артемию и промурлыкал: – И она ушла. Теперь я весь твой.       От него так и веяло теплом. И это раздразнивало.       – Да? Только теперь? – сами собой вырвались игривые слова, пока руки обвили фигуру духа. Артемий положил подбородок на его плечо, выдохнул шумно. – У нас получится. Я уверен.       Ноткин обнял в ответ, улыбаясь, прижался теснее.       – О, Золотко, – продолжал в своём духе он. – Я навсегда твой. Конечно у нас всё получится. Не сомневайся.       Но в самом деле, могла ли она нанести удар неожиданно, в приступе гнева прервав жизнь Аглаи? Думать об этом было грустно, и он всеми своими чувствами отдался приятным чувствам. Ничего, у них и правда всё получится. Главное, что они получили передышку, и что она не собиралась развязывать войну. Значит, не станет нападать на Ноткина.       Но вот...       – Ноткин? – прошептал он. – Она знает Его? В том мире всё так тесно связано...       И дух совсем легко и мягко поцеловал его в висок, а затем прижался щекой.       – Связано. Тесно и крепко... И да, она Его знает. И очень чтит Его волю, не пойдёт против Него. В них даже угадывается что-то родственное... но я не знаю ни о чём, что могло бы их связывать до Прорыва.       Его слова дарили надежду на то, что она в конце концов им уступит. Этот древний "Он" был здесь из-за отца... может быть, эти нити-связи помогли бы им.       Пока он позволил себе не думать и не загадывать наперёд. Что будет, когда алая душа отступит, удастся ли спасти истерзанную женщину, что будет их всех ждать после того, как они покинут монастырь. Артемий просто закрыл глаза и обратился в чувство. Гладил руками плечи и спину Ноткина. И отдавался этому течению цветной силы в их сердцах. Но только пока дождь не утих, и редкие капли не могли считаться предлогом для задержки. А он и так слишком часто пользовался добротой Лары.       На этот раз дух не стал оборачиваться котом, и просто держался чуть в стороне, сохранял дистанцию для того, чтобы быть наблюдателем, и чтобы между ними сохранялась ощутимая, почти зримая связь.       И Артемию правда хотелось, чтобы это продлилось как можно дольше, но чем ближе был вечер, тем настороженнее был янтарных дух. Он ушёл. Лёгким касание передал, что ему нужно уйти и что он скоро возвратится. И через свет Артемий узнал и то, что уняло его беспокойство. Просто духу нужна была пища. Он должен был возвращать сияние своим сердцам, должен был быть уверенным в своих силах и возможностях.       Получилось успокоиться. Немного. Но думать о Той стороне он не перестал. И даже в одиночестве, собираясь ко сну, он не мог не воскрешать в памяти ощущения и мысли, что посещали его Там. И потому, ещё до того, как он открыл глаза, Артемий осознал вокруг себя иное пространство. Оно было пронизано силой, той самой, что за последнее время стала так ему знакома.       Когда же он разомкнул веки, его догадка подтвердилась.       Он проснулся не в своей монастырской комнате. Более того – он и не просыпался. Но знал, что очутился на Той стороне. Это случилось снова… он снова провалился сюда, и вновь без Ноткина… Это потому, что буйный и неугомонный дух показывал, проводил его в этот диковинный мир раньше, едва ли бы Артемий справился бы с эти сам. Слишком сложен был этот мир, мир, наполненный почти волшебными силами, ключу ко всему сущему. Эти нити, связи… Он стал лучше их ощущать. И то, что было скрыто от других людей, он чувствовал. Не телом. Это был его дух, наполненный волей. И он хотел отсоединиться от хрупкого земного сосуда, чтобы прорваться сквозь бесцветную толщу и оказаться в бесконечном, наполненном цветом пространстве.       Артемий поднялся, ощущая под стопами мягкость травы. Он опустил голову, разглядывая прозрачную кожу ног, наблюдая, как по светящимся сосудам в землю уходят маленькие искры цвета – плата за действие.       Он побрёл вперёд сквозь осязаемые и видимые воздушные потоки, мимо лихо закрученных деревьев и их яркую, ни на что не похожую светящуюся листву. Это место хотелось изучать, рассматривать, осязать, чтобы запомнить и отпечатать в памяти. Чтобы и после пробуждения сохранить ощущение лёгкости и вдохновения в своей душе, наполняя ими всё тело.       С мальчишеским интересом он, совсем прозрачный и лёгкий, наблюдал за движением непонятных существ, недородков. Они казались безобидными, эдакие плавающие по воздуху крупные и толстенькие светлячки. И им было безразлично то, что за ними наблюдают.       Но воздух вокруг становился плотнее, насыщеннее. Потоки вокруг эфемерного тела вибрировали, наполнялись уже знакомыми янтарными всполохами. Артемий улыбнулся. Делал вид, что не замечает, что за ним тоже наблюдали. Словно вовсе и не ощущал приближения его янтарного духа. Но вот яркая сущность, подкравшись со спины, мягко повалила его на землю, и сила его объяла, предостерегая от удара. А у уха раздалось уже совсем привычное, родное:       – Наконец я нашёл тебя, Золотце, – промурлыкал Ноткин, обнимая ласково прозрачное тело.       Наконец? А разве он почувствовал появление здесь Артемия? Может, и чувствовал... он так много знал и понимал, читал в цветных искрах, как строки в книгах.       И свечение янтарное окатило волной.       – Нашёл, – сказал Артемий с улыбкой и удивился звучанию собственного голоса. Он стал... ниже. Так странно и ново, но определённо – это был его голос. Его так меняло пространство? Ладони сами легли на спину духа и... Артемий понял, что изменилось не только его звучание. Он сам будто немного изменился. – Ноткин?.. Я чего-то не понимаю.       Почему ему казалось, что янтарный дух стал ещё изящнее, и его стан был уже? А не потому ли, что его руки стали больше, ладони – шире. Будто снова его тело совершило скачок и выросло. Только это было вовсе не тело... тело не поспело пока за его духом.       И вот он лежал, обнимая Ноткина, широко раскрывал глаза и удивлялся, а сияющий дух над ним улыбался. Немного коварно и хитро щурил глаза, осматривал его.       – Ох, мой милый, – промурлыкал Ноткин, нависая над Артемием. – Ты ведь одним телом не ограничен.       Он выдохнул, склоняясь ниже, прижимаясь лбом ко лбу послушника. И всё так же сверкая янтарём глаз, смотрел в глаза напротив.       – И более того, Золотце, – зашептал вдруг Ноткин. – Твоя воля определяет тебя. Стремление и сила наполняют, преобразовывают, показывая тебя истинного. Такого, какой ты и есть.       – Это поэтому я такой... здоровый какой-то? – пробормотал Артемий. И вдруг понял ещё, что они были так близко и оба – обнажены. Казалось бы, какими они ещё могли быть, два духа? Но он всё равно неуверенно замолк, и руки на спине Ноткина дрогнули.       – Что такое, мой хороший? – заулыбался дух ещё более коварно. В его волосах блестели переливами янтарные капли. Смешивались с золотыми искринками и, словно мёд, становились тягучими, мягкими. – Неужто застеснялся меня вдруг?       – Нет. Я... не тебя. Себя, – он чувствовал себя иным. Тело не тянуло вниз, не было его тяжести и слабости, но он всё равно чувствовал желание. Желание наполнения и опустошения – круговорота их взаимодействия. – Просто... я не знаю, имею ли право тебя касаться, могу ли... потому что я совсем не знаю, каким могу быть с тобой.       Он ведь и не думал, что когда-нибудь будет прикасаться так к другому существу, что будет целовать и... испытывать те чувства, что он испытывал.       Ноткин хохотнул. И ласковый смех его разлетелся в пространстве и затих, стоило только звуку достигнуть краёв янтарных всплесков.       – Ты, мой милый, можешь быть нежным, страстным, – дух опустился ещё ниже и легко, игриво коснулся губами губ Артемия, слегка прихватывая их. – Потому что сочетание у нас с тобой такое, Золотце.       Лицу снова было горячо. Из-за янтаря? Из-за этого волнения? Каким могло быть желание души? Это... это оно и было?       Ладони огладили спину духа. Под кожей вспыхивали очаги удовольствия и всё больше дразнили, а в бесплотном теле самого Артемия забилось горячо золотящееся сердце. И лицо Ноткина было так близко...       – Я люблю тебя, – прошептал он то, что так и просилось быть произнесённым, что переполняло его. – Люблю.       Вот золотые капли побежали по светящимся венам прямиком к бьющимся в теле духа сердцам. Вспыхнули там так ярко, так тепло... Ноткин замер, смотрел в глаза Артемия, даже не моргая.       – Я тоже люблю тебя, Артемий.       И от его сердец отсоединились капли его свечения. Так же резво побежали по прожилкам и передались другому духу, чтобы тоже вплестись в живое сердце. Да, сияние не обманывало, его нельзя было скрыть, нельзя было спрятать, нельзя было утаить того, что оно в себе несло. И то, что они отдавали друг другу... то, какой отклик это вызывало, расцветало внутри цветными прожилками. В голову ударило, янтарный свет пьянил и дарил самые лучшие чувства.       И вот от неуверенности и робости не осталось и следа. Они куда-то делись. Растаяли от такого жара, не иначе. Потому что Артемий не мог никак объяснить ни себе, ни Ноткину, откуда взялся этот порыв. Но вот, что-то случилось, в теле вспыхнула сила, и Артемий прижимал духа ближе к себе, приподняв голову, целовал уголок губ, подбородок и прижался губами к шее – как раз над тонким золотым обручем. Там... он чувствовал близость сосудов, и в них стремился влить больше себя, больше своих чувств. Через это касание, через свои губы, чтобы золото лилось в это тёплое тело. Дух подался в ответном порыве. Мягкий, податливый, ласковый. Он словно кот, издавал похожие на довольное мурлыканье звуки. Неужели пребывание в теле зверя так на нём отразились? Или... наоборот, просто никакая другая форма не подошла бы ему так же. Как бы то ни было, Ноткин отдавал свет, принимал. Прижимался губами к щеке Артемия. И в искорках янтаря застывал его радостный смех. Он чувствовался в воздухе, в теле, везде... И сам Ноткин словно был везде. Его цвет проникал всюду. Веселил, пьянил, радовал. И яркими брызгами кричал: "Люблю!"       И было так радостно, так весело и горячо. Получая то, то отдавал ему дух, Артемий и сам хотел отдать больше, больше, больше! И через прикосновение руками и губами, всем своим телом, Артемий хотел наполнить его. Ему казалось... это был путь к их истинному единению. И понял, понял с особой ясностью и остротой: он бы правда этого хотел. Он знал, на что был способен Ноткин. Он понимал, кто он такой. И хотел этого всем своим сердцем. Но вот только почти тут же он почувствовал, какая накатила слабость. Руки... становились всё слабее...       Волнение проскользнуло в воздухе. Янтарные всполохи, как ласковые язычки огня лизнули тепло прозрачную кожу. А дух беспокойно заглянул в лицо.       – Милый, ну что ты так раздаёшь себя, – Ноткин прижался в поцелуе к губам Артемия. – Золотце, ты щедр, но береги себя. Ты пока ещё слаб... хоть и обрёл свою истинную форму.       Рука духа ласково провела по щеке, прижалась, передавая цвет.       Но ведь Артемий раздавал себя не кому попало, а тому самому существу, которому он доверял, который внушал ему такие благородные и благодарные чувства. Он хотел быть способным на самый настоящий обмен, на то состояние, когда он сможет отдавать, не чувствуя себя таким слабым. Только собственных сил в нём почти не осталось, только сияние Ноткина и держало его, и питало, и грело. Без него он не продержался бы в этом месте и пары секунд. Вот и глаза уже... глаза закрывались. Он проваливался в дрёму, обратно в тело. Правильно сказала алая душа... он был ещё куколкой. Ему пока не хватало сил и времени, чтобы стать... Таким, как они.       Рука стала неловкой и тяжёлой, но он поднял её, чтобы прикоснуться к щеке Ноткина, коснуться едва заметных следов его прошлой жизни. И смотрел, смотрел, пока ещё мог держать глаза открытыми. Смотрел, потому что сказать ничего не мог, мог в мягких, немногочисленных каплях света передавать свои послания. Губы шевельнулись лишь раз, чтобы подарить отклик на сладостное прикосновение.       Поверх ладони Артемия легла ладонь духа. Прижала к щеке ещё плотнее, крепче и теплее. И вновь производя тот самый обмен.       Ноткин улыбался, глядя в глаза.       – Спи, Золотце, – он совсем легко поглаживал руку Артемия. А затем и вовсе прижался к пальцам губами, ласково перехватывая ладонь. – В твоём мире тебе ещё нужно спать. А я буду рядом и буду охранять твой сон.       И наклонился, чтобы поцеловать юношу в лоб и коснуться губами его закрывающихся век.       Каждая искра, каждая капелька света говорила: "я рядом", "я с тобой".       И как бы Артемий ни хотел остаться здесь подольше, подольше чувствовать себя таким невесомым, он всё больше тяжелел. Уже перед самым пробуждением, пока он одной ногой ещё оставался в том мире с Ноткиным, он подумал: почему так? Ведь внутри у него было сияние. Янтарное, тёплое, живое. Почему этого было недостаточно, чтобы быть там столько, сколько хотелось? Он проснулся, едва шевелясь под одеялом и чувствуя, что тепло никуда не исчезло, а он вновь был таким тяжёлым и неповоротливым... Артемий обхватил духа руками, уткнувшись лицом в его плечо.       Может, и правда должно было быть именно так: свет другого существа поддерживал, но это было неправильно. Нельзя было жить за чужой счёт, это было как паразитизм. Нужно было обрести больше опыта и сил, чтобы стать соратником, партнёром. И, раз у него получалось самостоятельно, хоть и ненадолго заглядывать Туда, он был на верном пути.       Тёплые руки тут же в ответ обхватили его. Обняли крепко, но нежно.       – Доброе утро, Золотце, – прошептал Ноткин почти у самого уха. По голосу, да и в воздухе, в его силе, было понятно, что он улыбался. Радость наполняла его, его свечение. И цвет духа вновь тянулся к юноше, чтобы греть, чтобы оберегать и защищать.       В то время пока он был ещё таким слабым...       – Я постараюсь прорваться скорее, – сказал он негромко, обнимая духа крепче. И там, он чувствовал, он сделает больше, чем смог бы за эту земную жизнь. Он наконец поймёт очень многое. И никогда не будет одинок, он пройдёт по этим цветным линиям вместе с Ноткиным. И увидит отца. Только... провести бы туда тех, кто был рядом с ним здесь, в этом мире. Но пока он слабо себе это представлял и был очень сонным – его истощило посещение Той стороны.       Ноткин провёл ладонью по волосам юноши. Улыбнулся, целуя его в висок.       – Прорвёшься, Золотко, – прошептал вновь дух. – Обязательно прорвёшься. Я буду ждать.       Их уединение было прервано и совершенно неожиданно. На пороге его, заспанного и ничего не понимающего ждала женщина, из группы наблюдателей, представилась Айзой Клёниной и попросила скорее спуститься вниз.       Ноткин не предостерегал о плохом, только приободрял. И ничего страшного и правда не произошло, его спрашивали о том, где сохранились детские вещи. Их ведь немного было, но всё же хоть что-то. Большая часть вещей была разобрана при первом распределении монастырских гостей, эвакуированных людей. И Артемий попросил их подождать.       Умывался и одевался в спешке. Да ещё и Ноткин вдруг забеспокоился. Ему пришлось уйти. Артемий на время остался один.       Как оказалось, его внимание в этот день было отдано не только наблюдающим, его помощи, возможно, последней, просили старшие монахи монастыря. Они уже готовились к зиме и никто из них, казалось, не думал о войне. Но следовало многое сделать: небольшой ремонт, перестановка вещей. Это была необходимая и простая работа. И Артемий делал её, надеясь, что Гриф будет благоразумен и не попадётся никому на глаза.       И Филин не попался. Ни в этот день, ни на утро следующего дня, когда Артемий вновь должен был отлучиться. Ноткина всё не было... и это вызывало беспокойство. И работу Артемий делал медленно, вслушиваясь в себя и в пространство. Но было тихо. Даже безмятежно. Мог ли он уловить подсказку из вне? В надежде на это он не переставал слушать и после, когда уже готовился возвращаться, шёл по коридору, изучая в стенах и полу тонкие цветные линии, правда, очень тусклые.       И у него не было в планах подслушать чужой разговор. И, конечно, он бы и не стал, если бы дело не касалось их отъезда. И Артемий приник к стене, чтобы услышать лишь одно и понять: когда они уедут, скоро ли, как провести с собой Грифа? Но он услышал гораздо больше.       Нити, пронизывающие пространство, были похожи на паутину. А он прикасался к ним и слушал.       Где-то там, за ещё одной комнатой говорили двое.       – ... только одного понять не могу. Как вы можете вмешиваться в нашу работу. Вероисповедание никак не решает, кому какая власть дана. Не вмешивайтесь.       Это говорила она.       – Власть? Не берёте ли вы на себя слишком много? – отвечал он. – Во всяком случае, все молодые люди находятся под опекой монастыря и...       – Данковский, война для вас шутка? Вы ради своих амбиций... ради какой-то своей правды готовы подставить их под удар? Ради вашего расследования? Это всё вторично.       – Это преступление. И вы, как представитель закона, должны понимать, что нельзя это оставлять безнаказанным. В конце концов, все, кто вписан в ваш список, дали согласие на отъезд? Они имеют право отказаться.       То, что происходило, было поразительно. Бой противоположностей, разговор переполненности и пустоты. Артемий закрыл глаза, чтобы понимать больше. А вдруг они... как-нибудь навредили бы друг другу?       – Убийства совершаются везде. Знаете, сколько было совершено в городе за последнюю ночь? Поинтересуйтесь. И, Данковский, повторю ещё раз: все, кто внесён в список, уедут. Это не подлежит обсуждению. Дышите ровнее, среди них нет вашего убийцы, ищите в другом месте.       – Но это снижает шансы!       – И? Только вдумайтесь: вы просите меня пересмотреть решение только лишь потому, что это дело для вас важно. Только почему это должно иметь для меня хоть какое-то значение?       Ненадолго они замолкли. Можно было бы предположить, что Даниилу не составит труда нанести последний, завершающий удар и прервать жизнь Аглаи. Но она была так спокойна, так невозмутима, что это даже вызывало восхищение. Даниил сколько угодно мог сыпать искрами и искажать пространство своей внутренней борьбой, пустоте от этого не стало бы хуже или лучше. Пустоте всё было нипочём.       Послышался горький смешок.       – Как звучало распоряжение? Увезти перенаправленных сирот.       – Формально с меня никто не спросит за то, что увезу я не только их.       – А сирот из города прихватить не хотите?       Вот тут у Артемия что-то ёкнуло. Гришку же нужно было выручать.       – Это, было бы, пожалуй, слишком.       – Ах, вот как. Слишком. Я просто пытаюсь понять: зачем тогда? Ответьте мне честно. Что стоит за вашим решением?       Аглая молчала. Скрипнули половицы, за окном стих даже ветер.       – Спасти всех не получится. Но сделать немного больше, чем нужно было... Данковский, вам, как человеку веры, не приходило в голову, что так я искупаю собственные грехи? Всё, идите, вы меня утомили. Решения я не поменяю.       Под шагами снова заскрипели доски пола. Артемий открыл глаза и отошёл дальше от стены, потом и вовсе быстро завернул к лестнице. Никому из них попадаться на глаза не хотелось.       Ноткину действительно приходилось много времени проводить где-то там, у границы между этим миром и тем. Чем больше Артемий думал, как относиться к той стороне и этой, тем чаще на ум приходило сравнение: шкатулка. Их мир как небольшая вещица. У неё есть дно, стены, крышка. Поэтому так просто и не получилось бы выбраться. Но шкатулка эта хранилась в большой комнате с множеством всяких мелочей. А сама комната... в ещё большем доме? Воображение рисовало многоуровневое пространство. А мысли о том, что такая шкатулка может вмещать в себя больше, чем просто их землю, но и небесные светила, порождала озноб. Это было жутко. Невероятно жутко. Какой же огромной была Та сторона?       Цветные Линии указывали на многое. Артемий спустился вниз, прошёлся бездумно по коридору, услышал, как Даниил спустился и вышел на улицу. В небольшом окошке промелькнуло чёрное одеяние мужчины, отрывистые движения всколыхнули цветные пылинки. Артемий подставил ладонь, и некоторые осели на руку, рассказали об опустошении и огорчении, позвали его к этому человеку.       И Артемий, слушавший теперь очень внимательно этот мир, пошёл следом, но и подумать не мог, что увидит Даниила... таким. И что тот вообще позволит увидеть себя в подобном состоянии, и это было страшнее всего. То непримиримое буйство света в нём улеглось, тускло искрило, и подобное казалось противоестественным. По крайней мере для этого человека. Он сидел на скамье, голова была опущена, и руки были сжаты в кулаки.       Могла ли на него повлиять пустота Аглаи? Артемий подумал было, что это могло быть из-за той алой души, но прогнал глупые мысли прочь. Нет, она была здесь ни при чём. Это всё – внутренние процессы.       Артемий приблизился не спеша, ступал почти неслышно по влажной траве, Даниил видел его, но никак не поприветствовал, и Артемий сел рядом.       – Как вы?       Даниил невесело усмехнулся. Прищурил глаза, глядя в его лицо.       – Как? Вы знаете сами. Я подавлен, потерян, почти уничтожен.       Артемий не смог ничего ответить. Сперва. Потому что любые заверения о том, что всё не настолько плохо, как этот человек мог бы подумать, его не утешили бы. Может, вызвали бы даже гнев.       Даниил покачал головой.       – Вы едете, не правда ли?       – Еду, – подтвердил Артемий. И только теперь понял, что... пора было бы уже перестать носить подрясник. Он ведь покинет это место. И, может даже, навсегда.       Цветные искры Даниила взметнулись и осели в еле светящихся прожилках внутри его тела.       – Полагаю, в том, чтобы переубеждать вас, нет никакого смысла.       – Я не думаю, что окажусь вам полезен.       – Но именно на вас я надеялся, – мужчина вздохнул и уставился в землю. – Вы – единственная нить, которая связывает меня с разгадкой. Можете посмеяться над этим, но я буквально это чувствую. Не Станислав, не записи покойного Тычика, и даже не убийца вашего отца. Вы.       Его было жаль. Этот человек не мог найти объяснения тем явлениям, с которыми столкнулся. Да никто бы на его месте не смог.       – Но как же ваш орден? Не отчаивайтесь, – попытался приободрить его Артемий, и провёл тонкую золотую ниточку – как знак участия, – вы сможете найти другую зацепку. На этом же всё не кончится. Вот вернётесь в столицу...       – И что? Вам известно, Артемий, что?.. Да, нет, откуда вам знать. Но я вам скажу. Наш орден переживает самые худшие свои дни. Я недавно получил письмо от друга и соратника, и уже сомневаюсь, что приеду и не застану просто... развевающийся по ветру пепел наших трудов. И тут... тоже не добился никакого результата. Уехал. Взял на себя этот крест. И я ведь попытался. Пытался понять, что здесь произошло. Делал всё так, как нужно... А в Столице разразилась буря.       Так вот откуда в его взгляде взялась такая горечь. Даже если бы Даниил сорвался бы немедленно, чудом смог бы сесть на поезд и приехать, это не было гарантией спасения того, чем он дорожил. И Артемий не придумал ничего лучше, чем укрепить золотую нить, чтобы свет лёг на чужую душу успокоением и надеждой. И отклик был, пусть и слабый.       – Но в любом случае... хотя бы перед вами, Артемий, моя совесть будет чиста, это меня утешит. Нет ничего лучше чистой совести, не правда ли? – его самого, казалось, позабавили эти слова. – Я ведь не сказал вам кое-чего важного. Важного для вас.       – Важного... для меня?       – Вы практически сказали это сами: ваши братья по вере знали, что Исидор пал жертвой еретических убеждений, и Тычик покрывал убийц. И вы были отчасти правы. Но едва ли вы знали, что они опасались подобного... исхода ещё тогда, когда ни вы, ни ваш отец не были частью братии. Я говорю не о самом убийстве, конечно, а о факте совершённого вашим отцом преступления. Преступления против веры.       Артемий тяжело сглотнул, нахмурился. Как же так? Но как, откуда Даниил это знал?       – Я не понимаю.       – Исидор искал здесь укрытия. Он уехал из города, поражённого этой заразой, с вами на руках. И он искал здесь утешения. Об этом знал Оюн, ваш наставник. Об этом знал Тычик. Ваш отец был искренним с ними с самого начала. Они знали, откуда он приехал, поверили в его желание спасти свою душу. И так он остался здесь.       Значит, это для них не было тайной... и, может, поэтому их испугало то, что отец начал отступать от правил монастыря. Они опасались, что в нём прорастут сомнения. Что контакт с внешним миром пробудит в нём воспоминания, а затем и размышления.       И... они не были уж так неправы. И иеромонах Алексий тоже наверняка знал... многие могли знать.       – А когда об этом узнали вы?       Даниил отвёл взгляд.       – Признаться... почти сразу. В первые же дни. И я рассматривал версию о том, что братья могли преступить заповеди и... убить вашего отца. Но я беседовал с ними со всеми и понимал: ни у кого не хватило бы духу. Разве что Тычик... но судя по его неотправленным письмам, он хотел найти на Исидора другую управу. Убивать бы он не стал. А Оюн убит горем. Единственное, что сейчас его занимает, это, кажется, ваше благополучие. Вы говорили с ним? Что он об этом думает?       Оюн... Артемий даже не мог вспомнить, когда сталкивался с ним лицом к лицу в последний раз. А не говорили они толком с того самого дня, когда убили отца, произошедшее отдалило их друг от друга.       – Я не знаю.       – А известно ли ему, что вы собираетесь уехать? Это даже жестоко с вашей стороны, он же был вам наставником всё это время.       Может, он и знал. Этот человек-бык не был дураком, чтобы ни говорили люди.       – Вы правы, я должен был с ним поговорить. Ему тоже тяжело... я найду его в ближайшее время, – он был слишком увлечён другой стороной, слишком поглощён изучением того, что открывалось ему каждый новый день. Он... ему казалось, что одной ногой он уже был где-то там.       – Вам не придётся долго искать. Он часто остаётся в храме, приходит заранее, перед службами, и молится.       – Благодарю, Даниил. И... не отчаивайтесь. Всё ещё может обернуться самым необычным образом.       – Хотел бы я разделить ваш настрой.       Нить испарилась, Артемий поднялся и вернулся по тропинке к основному зданию. Оглянулся. Даниил продолжал сидеть на скамье, сцепив в руки в замок. Сам не свой, один, без уверенности в будущем.       Артемий поднял руку.       – Даниил! – крикнул он и подождал, пока мужчина поднимет голову. – Помните, что всех нас может ждать другая жизнь. Вы же верите?.. в жизнь истинную. И там найдутся все ответы.       Он отошёл слишком далеко, чтобы увидеть выражение тёмных глаз, зато он увидел, как взметнулся в нём свет. Артемий возобновил путь и завернулся за угол, вышел на дорожку, которая вела к храму.       Вот он вроде бы... ляпнул бессмыслицу, но мыслями возвращался к своим же словам и понимал, как это получилось точно. Он ведь всю жизнь слышал лишь то, что эта жизнь, та, которую он проживает, лишь подготовка к чему-то большему. Что будет итог всему, но не конец.       И ведь так оно и выходило.       Артемий поднял взгляд к небу и замер. Ненадолго. Он вновь продолжил путь, но всё равно смотрел вверх. Темнело рано, небо постепенно наливалось синим цветом, и в нём он видел чудесные переплетения. Будто и правда нити пролегали через, а может, и сквозь, весь небесный свод. Ему показалось, что если он всё же подпрыгнет, собрав все силы, то сможет коснуться вот тех, самых далёких, но так красиво сияющих нитей.       Хватило бы этого прыжка на нечто большее?..       В храме было светло, но холодно. Артемий тихо приоткрыл массивные двери и вошёл. Оюн и правда был тут, молился перед вечерней службой, пока остальные или заканчивали свою работу, или тоже готовились, приводили мысли в порядок, но каждый в своей комнате.       Как же чужеродно смотрелся наставник в этом месте. Огромный, в тёмном одеянии, он стоял на коленях и показался сперва статуей, так был неподвижен. Артемий приближался, рассматривая. То, что сохранял в себе дух, он видел в переплетении искристых прожилок, но их было немного. Что было в нём? Вот красные такие, тёмные, а вот густые капли изумрудных скоплений. А ещё... чудного лазурного цвета быстрые и редкие частицы.       Это осталось Оюну от Исидора Бураха.       Артемий сглотнул и остановился за неподвижной фигурой.       – Артемий? Артемий. Я чувствовал, что ты придёшь, – наставник едва голову повернул. Потом тяжело поднялся на ноги. – Ты хочешь говорить.       – Да. Я... – и слова вдруг растерялись. Он не знал с чего начать, неловко сжимал и разжимал кулаки.       – Уезжаешь. Знаю. Не буду спрашивать, вернёшься ли, потому что я всё равно не увижу этого.       От него веяло обречённостью.       – Почему? – спросил Артемий. Выражение боли и вины в глазах наставника находили в нём слишком сильный отклик. Этот человек был знаком ему всю жизнь, он наставлял, помогал, советовал, объяснял. Пожалуй... он был первым, после отца и Стаха, с кем Артемия связывали по-настоящему крепкие узы. И немедленно стало гадко из-за самого себя, из-за того, что Артемий не стремился поддержать эту связь, что он не попробовал наладить общение с избегающим его наставником.       – Предчувствие. Я предчувствую итог своего пути, – этот человек всегда был твёрд и говорил прямо. Но не теперь. Он казался хрупким и скрывал переживания в себе. И совсем, совсем не принимал сияние Артемия. Оно ведь тянулось к нему, при том так привычно, будто так протекало всегда, но вот наставник не давал ему лечь в душу, отклик его тоже был очень сух. – Пусть он бы и не одобрил то, что я хочу тебе сказать, но я скажу. Учтёшь ты мои слова или нет, однако моё наставление будет таким: ты обязан следовать пути веры, неотступно. Не здесь, так в иной обители. Это спасёт тебя, спасёт людей вокруг и... может, часть его души и моей.       "Его души" – это было от отце. Артемий понял это немедленно, уточнять не потребовалось.       – Я услышал, – ответил он кратко. Обнадёживать напрасно того, кто был ему так близок, казалось низостью. А сказать правду о том, что направление для своего пути Артемий избрал другое, было бы жестоко. Так он и балансировал на тонкой черте между двух зол.       – Славно, что ты пришёл сейчас. Мы можем помолиться. Здесь всегда так красиво... в храме замирает время. Здесь мы признаёмся в своих поступках, каемся в своих грехах. Очищаемся от ошибок. Мы помолимся за упокой его души, и будем верить, что посмертие откроет ему истину и путь в иное царство.       Артемий тяжело сглотнул. Вот они стояли рядом, смотрели на алтарь, на то, как освещают лики и мозаику свечи.       – Я могу говорить об отце только с вами. Ты был другом моему отцу, Стах был его учеником. Скажи... он не говорил тебе ничего в последние дни? Ты... знал?       Не мог не знать раньше. И теперь, когда об убийстве знали все, не мог это скрыть.       – Знал. Я этого боялся.       – А ты, – спросил Артемий ещё тише, – думал, кто мог бы его?..       – Тише. Не произноси. Не надо.       И они стояли молча, две странные фигуры. Артемий чувствовал, что Оюн боялся. Может... это было естественно в их обстоятельствах. Исидора не только убили, позже, как они все думали, кто-то украл его тело. И никто не мог найти этому объяснения.       Должно быть, это правда было очень страшно.       – Мы с твоим отцом, – но Оюн всё же заговорил, – хорошо ладили. Он умел понимать других. Умел уважать их. Я не почувствовал угрозы, когда он приехал сюда с тобой на руках. Он был опечален и растерян, но спокоен. И все его приняли. То, что зрело в нём долгие годы, стало для всех нас ударом.       Он замолчал. И без того говорил с трудом, насильно выталкивал из себя слова. Силы, вероятно, кончились.       Двери храма отворились, в него вступили другие монахи. Безмолвные, чёрные тени. И Артемий понял, почему на них и правда не каждый хищный недородок мог напасть: они были и правда очень скупы. Держали проблески сияния глубоко внутри себя и почти им не обменивались. Оюн выделялся среди них тем, что всё же отдавал больше.       Может, поэтому отец когда-то и назвал его другом? Потому что чувствовал настоящую отдачу.       Начались приготовления к службе. Артемий недолго простоял среди братии, слушая первые вознесённые молитвы и стройный хор. Это всё... будто отдалилось от него. И он стоял почти равнодушный, и единственное, чего ему очень хотелось, так это научить этих людей тому, что сам он увидел и узнал.       Он выбрался осторожно, двигаясь вдоль стены, и вышел из храма, когда уже темнело и столкнулся с Даниилом лицом у лицу. Ничего не было сказано, они просто прошли мимо друг друга, подумалось только: он припозднился, но не пропустил служение.       А вот перед храмом...       Артемий оказался среди двух огней. Огня ранящего, жаркого, как в кузне. И яркого, греющего, как солнечный свет. И Артемий приблизился к ним, не в силах унять улыбку и не сдержался, взял Ноткина за руку. Он скучал. А духу даже не нужно было что-то говорить, его радость от встречи с Артемием витала в воздухе, окружала и мягко окутывала.       Цветные Линии под ногами будто с самого начала выстраивались так, чтобы пересечься и сплестись. А вот почему они оказались тут?.. Артемий смотрел на алую душу, на то, как в ней вспыхивал алый свет, и свет этот подсказал: её привлекло разноцветье Даниила. Она стояла задумчивая, настороженная и заинтересованная.       Он взглянул на Ноткина вопросительно, будто хотел понять, верны ли его предположения.       – Приглянулся ей этот ваш, – дух кивнул в ту сторону, куда ушёл Даниил. Сжимая крепче его руку, улыбнулся: "Я тоже скучал, Золотко".       Алое сияние на мгновение неестественно замерло, а после она посмотрела на них, держащихся за руки. Артемию показалось, что сказанное могло её пристыдить, ведь Даниил был... тоже куколкой. Но она не стала ничего говорить. Да и насколько хорошо она успела узнать о том, что произошло в этом месте? Теперь она была настроена дружелюбнее? Если на Той стороне у них была клановая система, общество связанных душ, возможно, из уважения к Нему, серебряному, она бы не стала им мешать.       И держась крепко за руку Ноткина, он решился снова с ней заговорить.       – Может быть, ты видела моего отца? Если ты связана с Ним, то могла бы, Он же был рядом, когда мой отец прорвался Наверх, – но ответа не дождался. Да и алая душа смотрела уже не на него. Кажется, зря он попытался зайти издалека и вызвать хотя бы отголосок симпатии. И потому вновь заговорил о Лилич. – Ты... можешь её отпустить? Пожалуйста, пойми, от её жизни могут зависеть жизни других. Ты сказала... что можешь подождать. Прошу, оставь её пока.       Она взглянула на него с неохотой.       – "Пока"?.. Я ещё не решила.       Но всё же, что такого могла Аглая сделать? Это было что-то ужасно личное, что-то... что-то почти родственное. Он думал об этом, и, видимо, мысли его стали ей известны. Она наконец повернулась к ним, гордо держала голову.       – Ты же не надеешься, что когда-нибудь это узнаешь? Это не твоё дело и никогда им не было.       Ноткин вновь встал чуть впереди Артемия: мало ли что могла выкинуть она, как могла повести себя, рисковать он не хотел.       – Ха, – вставил язвительно дух. – Да кому они нужны вообще, ваши семейные разборки? Вы с "братцем" оба повёрнутые какие-то. Стоите друг друга.       И его слова подняли в ней раздражение.       – А тебе лишь бы хоть как-нибудь задеть? Безродный, избегающий связей. Ты нападаешь из зависти к нашим чудесам?       Они и правда были знакомы. Встречались раньше... сколько же было там душ, в этом мире?       – Да был я в вашей секте, – спокойно ответил Ноткин, – не понравилось. Убеждения ваши мне не по душе. А связи... – он оглянулся на Артемия, улыбнулся. – По-моему, мы создали прекрасную связь. Яркое, живое сияние тому подтверждение. И на Той стороне мы никогда не будем одиноки.       Они искрили, и от тех смыслов, несказанных слов, обрывков мыслей, что передавало их сияние голова наполнялась звоном. И там было много личного. Эта душа в своём гневе выдавала больше, чем хотела бы показать. Она и Аглая действительно были раньше связаны. Но в это ему и правда не следовало лезть. К тому же, он совсем не знал ничего о тех душах и о тех существах, о тех связях, что они обрели Там.       Он мог знать только то, что его связь с отцом не прервана, и ничто не могло этого изменить, и то, что его связь с Ноткиным столь же тепла, живительна и прекрасна.       Связи...       – Связи, – проговорил он, впав в какое-то особое, задумчивое состояние. – И свет – кровь, которая связывает нас воедино.       Он ничего не знал о том, какой она была Там, какие цели преследовала. Но то, что она сотворила с Аглаей...       – Ты пыталась связь разорвать. Только рвёшь грубо, неправильно. Не так надо.       Она отступила, перестала искрить.       – Ты ещё будешь учить меня, горе-лекарь? Может, прекратишь уже совать свой нос туда, где тебе не рады, и пытаться заново связать то, что должно быть разорвано?       – Но ты продолжаешь вкладывать в неё свет, разве нет? – его будто озарило. – Не посадив семя, не прорастишь цветок. А ты растишь. До сих пор. Ты хотела связь разорвать, но даже этого сделать не можешь, ты медлишь. И продолжаешь удобрять почву и даёшь ей потом от себя отдохнуть. Это неправильная связь, ты же сама себе делаешь плохо.       Она молчала. Смотрела угрюмо, не пытаясь больше его заткнуть. Значит, он был прав? Артемий шагнул немного вперёд, чтобы стоять с Ноткиным плечо к плечу. Он не опасался Алой души, даже предчувствовал её побег.       Да, не уход – побег.       – Сын своего отца, я смотрю, – наконец сказала она. – Вот с ним об этом и поговоришь, а я не собираюсь это продолжать.       И она ушла, уязвлённая, в одно мгновение исчезла, даже не оставив цветного следа. Странно это было, и на душе стало тяжело и печально. Он повернулся к Ноткину.       – Это ведь так? Связь связи рознь, есть неправильные, а есть... как у нас с тобой.       – Так, Золотце, так, – Ноткин мягко улыбался, глядя в светлые глаза. Казалось, он никак не отреагировал на всплеск алой души. Его она более не волновала. Всё внимание духа было устремлено лишь к Артемию. – И наша с тобой связь будет только крепнуть, – Ноткин потянул юношу в сторону общежития. – На улице вечереет и будет холодать. Пошли, Золотко.       Он думал теперь и о том, мог ли отец передавать ему что-то через сияние. Его оставалось совсем немного внутри, Артемий старался его беречь, но зачастую оно само жило в нём. Это было подобно... диалогу. Или, возможно, такое на него оказывали влияние прочитанные записи.       А ведь их оставалось всё меньше, ещё немного, пара отрывков, и нечего было бы уже читать.       "Что значит быть живым сердцем? Живое сердце. Насколько такой термин вообще применим к человеческому органу? Как хирург, не могу не понимать, что подобное высказывание сомнительно, потому как любому врачу кажется очевидным: то сердце, что может исполнять присущие ему функции и поддерживать в теле человека жизнь, и есть живое. Мёртвое оно тогда, когда мёртв человек. И это с оговорками, трансплантология позволяет запустить сердце в другом теле, если родное ему отказало. Но всё это никак не относится к сердцу живому.       Это нечто иное, думаю... Сегодня я спросил Станислава, что он думает об этом. Он подумал и сказал, что это сердце, которое способно гореть. И я не могу сказать, что в этом нет доли истины".       Дальше следовал отступ, достаточно большой, чтобы можно было подумать о начале новой записи, если бы не смысл строк.       "Я хочу спросить у Артемия. Думаю, он должен знать. В отличии от большинства и, как это ни прискорбно, меня самого, он умеет думать сердцем.       Иначе я этот процесс описать не могу".       После очередного чтения Ноткин взял тетрадь, взглянул на Артемия опечалено, коснулся его щеки: пора было уходить. Он чувствовал приближение алой души.       Засыпать одному было ужасно одиноко. В голове вихрились тревожно мысли, что-то побуждало подняться и заняться чем-нибудь. Рукам не было покоя. Но всё же сон его сморил, а после он чуть было не проснулся, когда почувствовал возвращение.       Снилось что-то, но оно забылось немедленно. В полудрёме Артемий прижался к тепло искрящемуся духу, и отключился сразу же, будто кто-то щёлкнул выключателем. И так сладок этот сон, так чудесен. Слушать, как бились сердца духа, чувствовать, что всё тело обволакивает эта сила, хотелось больше, дольше.       Залил дождь. И впервые за долгие годы Артемий понял, что не хочет подниматься. Ему хотелось насладиться тем, что было ему даровано.       И он перестал винить себя за это.       Но всё же поднялся, потирая ладонями лицо. Ему нужно было подняться, нужно было скорее одеться и спуститься вниз, выйти на холодный осенний воздух.       – Мр, – но вот кошачья лапа на бедре, тот же искрящийся взгляд и мягкость медной шерсти обещали быть рядом.       – Ты пока не уходишь? – спросил Артемий, поднимая на руки Ноткина, склонился и упёрся лбом в кошачий лоб. И немедленно к теплу прибавилось и мурчание, и ответное бодание.       Так спокойно и хорошо было, пока Ноткин оставался рядом.       За окном было серо и темно. Обитель уже ожила, но он не чувствовал больше себя его частью. И всё же поймал себя на мысли, что по многим вещам будет скучать. И по многим людям, даже если люди эти не были так уж ему близки. И он бы хотел, чтобы война прошла от обители стороной и никак не коснулась тех, кто здесь оставался. Они ведь... оставались по своей воле. Они хотели остаться.       По привычке он всё же надел подрясник. От этого следовало отвыкать, но пока это было частью утреннего ритуала. Как холодная вода в лицо, как бритва в руках и зубная щётка.       Он спустился вниз и вошёл в детские комнаты, когда все члены братии ушли на утреннюю службу. Малыши капризничали и не хотели идти умываться, пришлось их уговаривать. Сперва, как обычно, девочек, потом мальчиков. Гриф ещё лежал в ворохе тёплых вещей на двух постеленных матрасах, но вроде бы уже не спал, и Артемий не стал требовать от него немедленно вылезти на свет.       Вот только Ноткин, потеревшись о ноги, растворился где-то за иными гранями. Ярко переливались его частички где-то внутри: он обещал скоро вернуться. Артемий понимал. Пока алая гостья не соглашалась пойти им навстречу, за ней стоило присматривать. И тепло янтарного духа не испарилось тут же, оно продолжало согревать.       Девочки толпились в душевых. Артемий выдал им чистые полотенца и ждал в коридоре у двери. И показалось ему, что тишину нарушили голоса. Предчувствие было нехорошим. Артемий слушал, но ему мешал шум воды в старых трубах.       Но что-то происходило. И когда они вернулись к комнаткам, он понял что. Там были наблюдающие. И в руках они держали грифовы притащенные в рюкзаках и сумках вещи. Лара тоже это видела и схватилась за его локоть.       – Он же успел спрятаться? – прошептала она, бледнея. Ей было страшно. Но им всё же пришлось подойти ближе.       Из комнаты мальчиков вышла Аглая. Такая же, как и всегда, собранная, аккуратная, сосредоточенная. И одновременно с этим кто-то сказал:       – Он улизнул где-то у стены. Я не успел его догнать.       И сразу же стало очевидным: Грифа они видели, но тот не попался им в руки. И Артемий не знал, и хорошо это было или плохо. А взгляд Аглаи обещал ему серьёзный разговор.       – Подойдите сюда, – велела она.       Ларе пришлось отпустить его руку. Артемий подошёл. Страшно не было, но было тревожно. Он думал, что будет говорить сразу со всеми этими людьми, но Аглая прошла дальше от комнат, взяв в руки порванную, всю в заплатках, сумку и никто за ней не последовал. Кроме Артемия.       – Что это, – спросила она, поднимая найденное выше. – Отвечайте.       Она... пожалуй, злилась. Сложно было сказать: слишком мало сияния осталось у неё внутри. Радовало лишь то, что росток в плече оставался нетронутым. Ноткин был очень внимателен и путал пути алой души так, чтобы та не могла преследовать свою жертву.       – Это вещи, – сказал он честно.       – Чьи вещи? – настаивала она.       – Вещи Григория.       – Так, – она опустила руку. Но пальцы, обтянутые кожей перчаток, не разжались и не выпустили сумку. – Значит, вы всё знали. И потворствовали, не так ли?       Да, она злилась. И взгляд её снова сделался холодным и колким. Но почему-то тревога развеялась. Возможно, потому что он всё так же видел в ней измученное существо. Потому что всё это время знал, какая борьба и какие силы прилагаются для того, чтобы её больше не мучали боль и кошмары.       Он ведь даже не сомневался, что ей снились кошмары.       – Это была моя идея, – выдохнул он. – Григорию нужна была помощь.       – Вот оно как. Григорий, значит. И сколько дней вы его тут прячете? Не день и не два, вероятно.       – Не день и не два. Почти столько же, сколько живёте здесь вы.       А сумка всё-таки упала на землю. Аглая вынула из карманов пачку сигарет и зажигалку. А он стоял и ждал, когда она раскурит сигарету и что-нибудь скажет.       – А я ведь полагалась на вашу сознательность. Думала, что на вас... можно рассчитывать.       – Вы хотите сказать, что я предал ваше доверие? – разве это было так?       – А что, не предали?       – Если бы я поступил иначе, то точно бы передал. Предал дружбу.       Она затянулась. В пустотах её тела рождались волнение, гнев и... что-то ещё.       – А теперь рассказывайте. Сейчас вы в том положении, в котором обманывать нет смысла.       – Я и не хочу обманывать. Он правда пришёл в монастырь, когда и вы приехали. Ну... потом всё равно в город ушёл, но вернулся.       – Вот с этим? – она указала на сумку, которая теперь напоминала просто цветастый перешитый и полупустой мешок.       – Да. И спал он у мальчиков. Ну... еду делили. Он мало ел, потому что много спал и мало двигался.       Аглая тяжело вздохнула.       – Кто он такой и какие цели вы проследовали, укрывая его здесь?       – Он – Григорий Филин. Мы со Станиславом знаем его давно, он из городских ребят. Просто он теперь тоже сирота. Вот я и подумал...       – Подумали, что могли бы протащить его с собой?       Она угадала. Возможно, это было даже очевидно. Артемий опустил голову.       – Да. Он остался без защиты и мог попасть в беду.       – И он объедал вас и тех, о ком вы заботитесь. Вы подговорили детей обманывать нас. Хороша дружба, нечего сказать. А вы подумали о том, что он может быть вором? Что он, неблагополучный молодой человек, может не просто оказать на ваших подопечных дурное влияние, но и совершить что-нибудь?       – Нет, – возразил он твёрдо, – это исключено. Он хулиган и шалопут, но не мерзавец.       – О как, – она затянулась. – Каков ваш план теперь?       Только просить. У него не было другого выхода, власти не было, не было ничего, на что он мог бы торговаться. Он мог только попросить.       – Прошу вас, позвольте ему уехать с нами. Я отвечаю за него, поверьте, вам не нужно ждать от него неприятностей. Просто... едва ли он сможет выжить, если здесь рядом будут воевать.       Карие глаза со странно-холодным отсветом, следили за каждым его движением.       – Хотите, чтобы я поверила вам?       Он не смог ничего сказать. У неё и правда не было оснований для того, чтобы верить ему.       – Я понимаю, в каком я положении. Мне не остаётся ничего другого, кроме как принять от вас любой ответ.       – Он ведь убежал. Этот ваш друг, – её тон немного изменился. Холод пропал. Она успокоилась, и казалась даже задумчивой.       – Я думаю... думаю, он вернётся, чтобы посмотреть, что здесь стряслось, – сказал он неуверенно. – И ему некуда больше идти.       – Три условия. Я должна познакомиться с ним лично. Проход будет замурован. И больше никаких тайн. Вы меня поняли?       Он... не верил своим ушам. И смотрел на неё изумлённо, неверяще. Но он так обрадовался. Золото так заискрило в нём, что он даже при свете дня увидел этот свет.       – Ну что, – она усмехнулась, – довольны? Сама не верю, что это происходит. С вами... и правда будто Бог. Посылает вам своё благословение через чистых ангелов. Но! Я делаю исключение только для него. Никаких больше дружков. Я использую свои полномочия, чтобы посадить его на поезд.       Неужели она и впрямь могла заслужить то, на что её обрекла алая душа? Она ведь и правда хотела помочь.       Даже если видела в этом искупление.       – Я понимаю. Всех не спасти.       – Рада, что вы понимаете.       – Аглая, спасибо вам. У вас... кто бы что ни говорил, у вас есть сердце.       Она замерла. В ней вспыхнуло... он никогда бы не подумал, что она могла испугаться. Тем более таких безобидных слов. Но это точно был испуг.       – Дело не в сердце. Я уважаю волю. У вас воля есть. У вас есть... принципы. Кроме того, едва ли я буду осуждена за то, что приняла решение оставить этого вашего Григория. Значит, так: ведите детей мальчиков в душевые, потом всех в трапезную, а затем займётесь этим вашим Григорием.       – Понял.       – Вот и хорошо.       Что бы она не говорила, а это было сердце.       Артемий вернулся в комнаты за мальчиками, которые выглядели ужасно виновато, рассказал Ларе, что опасаться нечего. Вот она не поверила.       Он не знал, слышал ли что-нибудь Стах, занятый рутинной работой. Не сидеть же сложа руки всем, кто решился уехать, они не были к такому приучены. Но, может, и правда услышал, просто прийти не мог. Артемий уловил, как негромко говорят о том, что лаз собираются завалить так, чтобы никто не мог им воспользоваться.       Потом пришла Юлия Люричева, женщина с удивительными, умными глазами. Велела идти вместе с ней. Лаз и правда хотели заложить, но по указанию Лилич они должны были подождать: Гришка если бы и вернулся, то только так. И ждать пришлось долго, ещё и в тишине, разговор не завязывался.       Уже стемнело, когда они услышали копошение, и чья-то лохматая голова показалась из отверстия в стене. Было плохо видно, но движение улавливалось. Гришка понял, что рядом кто-то стоит и настороженно замер.       – Это я, – приободрил его Артемий и протянул руку, помог ему подняться. Заметил вблизи, что Грифа мелко трясло. А друг заметил Юлию. – Всё хорошо, ты поедешь с нами.       К Грифу вернулась дрожь.       – Поздно, – просипел Филин.       – Что? – не понял он.       В темноте блеснули Гришины глаза.       – Сюда едет армия.