Жизнь истинная

      Всё то время, пока Грифа расспрашивала Аглая, Артемий сидел в коридоре, смотрел на свои переплетённые пальцы. Как-то... пусто стало вокруг. Тихо, бесцветно. Это было очень тревожное затишье.       – Бурах?       Он поднял голову и взглянул на Юлию. Она тихо подошла, глядя на него совершенно спокойно.       – Вы слышали? – спросил он по-глупому. Конечно слышала, она же стояла рядом.       – Да. Но вы не волнуйтесь. Едва ли они останутся в городе, мы и вовсе уедем раньше. Вы бы лучше легли спать.       – А как же... – как же дети, хотел он сказать. Надо было их навестить.       – Это вне зоны вашей ответственности. Вы очень помогаете нам, бесспорно, они к вам привыкли и доверяют, к чужим людям относятся пока настороженно, но уже не так дичатся. Всё с ними хорошо. А вот вы идите отдохнуть.       Он взглянул на дверь, за которой не видел даже цветной сеточки, и потому прислушаться не мог.       – Хорошо.       Но он едва смог подняться, тело закостенело. И под вдумчивым взглядом её глаз он чувствовал себя пойманным, скованным и совершенно растерянным. Только потом он понял, что было не так в этой спокойной женщине. Понял, даже не увидев цветных искр, но почувствовав их. Она подсчитывала шансы. Но едва ли её спокойствие было вызвано итоговой обнадёживающей цифрой... А он даже представить себе не мог, чем обернётся для них приезд военных. Не тех, что были ранены и нуждались в помощи. Должны были приехать другие. С оружием.       Он сглотнул, вышел в сад, замер под тёмным небом, и не знал, какими словами назвать свои чувства. Только стало спокойнее и светлее на душе, он повернулся, предчувствуя появление духа-спутника. И немедленно тот шагнул на землю, поправляя пиджак и при этом хмурясь.       – Чёрт, они близко. И ведь туча какая... – Ноткин замолк, сморгнул, и всё лицо его преобразилось. – И снова здравствуй, Золотце. Что с тобой, мой прекрасный?       – Ты о войсках? – предположил Артемий, немедленно шагнул ближе, чтобы оказаться в тёплых объятиях. Первые слова духа осели внутри холодком. – Это... очень страшно?       Страшно, конечно страшно. И почему он такие вопросы вообще задавал? Сам видел... что война делала с людьми, с их телами и душами.       Ноткин же смотрел удивлённо.       – Войска? – но почти тут же он всё понял и усмехнулся. – Ах войска... теперь понятно, на что они слетаются.       – Так ты говорил не о них?       И Артемий замолчал. Долго гадать не приходилось, он представил себе полчище некрупных существ, почему-то воображение рисовало их похожими на насекомых, что слетались на капли сияния. Недородки.       Приближающаяся война не могла не привлечь паразитов.       – Ты всё понял. Да... нелёгкое времечко сейчас. Но ничего, ничего. Только не бойся никого и ничего, – ладони духа показались горячими. Он обхватил ими лицо Артемия. – Никогда не бойся.       Но если он боялся не за себя? Что... что тогда было делать?       У него ведь всегда была надежда. В новые силы, в правду, в добро... Даниил говорил, что избрал своим жизненным путём поиск истины. Артемий же в таком случае стремился к теплу и искренности, желая обрести их и поддерживать в душах других людей. Его радовал труд и то, что он мог быть помощником. Это же было так важно, чтобы в трудную минуту нашёлся тот, кто придержит, если человек оступился, кто даст облокотится на себя, если нужна передышка. И вот это сострадание, эта любовь и была в его представлении Богом.       В комнату он не вернулся. Вместе с Ноткиным они пошли к детям, печальным и соскучившимся. Лара спрашивала о том, как же повернулись их дела, и Артемий отвечал. Но вот о военных он ничего не сказал. Не мог слов подобрать. Только малыши чувствовали тревогу, и это читалось в их глазах. Они чувствовали: он что-то знает, но не говорит. И потому были очень тихими, прислушивались к чему-то, будто это помогло бы им понять.       Артемий и сам не понял, как всё пришло к тому, что они вместе вышли из детских комнат и пошли мимо корпуса общежития к храму. Но вот почему это происходило, он понимал хорошо, им нужно было пройтись, слишком много страхов скопилось в обжитых ими помещениях, развеяться было непросто. Но вот такая прогулка, в которой, по сути, и страшного ничего не было, их расшевелила.       Они шли небыстро, обступая грязь и лужи. Темнота сгущалась, но не казалась опасной, ведь над головой необычайно ярко сияли звёзды. Да и сам Артемий успокоился, Ноткин шёл плечом к плечу, и его пальцы обхватывали мягко едва золотящуюся ладонь.       Да... и теперь надежда не покинула его, а знание, подлинное, укрепило уверенность в том, что вопреки подсчётам Люричевой, всё разрешится благополучно.       В храм они не заходили. Остались у порога и смотрели через приоткрытую дверь. И Артемий удивился тому, как много монахов присутствовало на бдении. Но... наверное, удивляться не стоило. Густой золотистый свет лился сквозь приоткрытые двери. Оттуда веяло теплом и благовониями, и дети замерли, раскрыв рты и глядя туда: где горели свечи, где в ответ на них смотрели лики в золотых обрамлениях, где передвигались и замирали чёрные фигуры, вздрагивали и осеняли себя знаком веры.       И он тоже смотрел, будто видел такое впервые, но ведь и сам был участником всех ритуалов, пока... пока... Где же был этот переломный момент? После смерти отца? После того, как его заботам поручили сирот? Или после встречи с ним? Артемий взглянул на Ноткина. Дух уловил это, тоже посмотрел на него и улыбнулся.       Или... переломный момент произошёл тогда, когда Артемий впервые пошёл вслед за отцом, оставляя позади и монастырскую жизнь, и устав?       На самом деле, понял он, не было никакого переломного момента. И внутри он не так уж сильно изменился. Просто стал... вдумчивее, может, немного умнее. И сильнее стал. Возможно, даже если бы не война, не убийство отца, если бы не встреча с "демоном", о которой теперь Артемий вспоминал с теплом и радостью, он всё равно пришёл бы к тому, кем был сейчас, в этот самый миг. Просто ему понадобилось бы больше времени.       И тогда не было бы ласкового взгляда и улыбки, которые так его утешали и радовали.       Артемий крепче сжал руку духа.       Когда все они возвратились, Гриф уже лежал на матрасе. Он казался уставшим и опечаленным, но даже не дёрнулся, услышав шаги и голоса. Обернулся только, осмотрел их всех и лёг обратно. Страха в нём не было. Была горечь. И он почти сразу же отвернулся, буркнул, что хочет спать. Да и дети безропотно разошлись по своим кроватям и замерли под старыми одеялами. Но Артемию ложиться не хотелось. Он поднялся, не отпуская горячей руки, держащей его так же крепко. И сел на кровать, рядом с ним, и вновь принял тетрадь отца.       Состояние было удивительно подходящим для того, чтобы все прочтённые строки легли в душу, будто для них там заранее было отведено место.       "На самом деле всё обстоит иначе. Мне казалось, что этот цвет, какой бы он ни был, – есть та сила, что одухотворяет, что есть ценно и живительно само по себе. Я считал, что это самостоятельная сила, и лишь то, что мы можем её коснуться, делает нас значимее и могущественнее. Только это не так. За годы, проведённые в монастыре, я привык думать, что над человеком стоит некая высшая сила, и теперь пришла пора снять шоры. Цвет – и правда всего лишь ресурс. Необыкновенный, чудесный, но ресурс. Творцы и создатели, вершители – это мы, слабые, сомневающиеся, хрупкие и подверженные изменениям. Цвет бесполезен, если его не направлять. А направляем мы. Вольно или невольно. Мы не просто посредники, деятельность которых едва ли может как-то повлиять на мироздание. Те, кто его меняет, – как раз мы. Поэтому цвет течёт в нас. Без нас он ничто".       Без них оно ничто. Ничто.       Мысли текли лениво. А Артемий смотрел на свою ладонь, в ней мерцало, переливалось сияние двух цветов, золотистое и янтарное. В раскрытой тетради остались только пустые страницы. После этой записи текста больше не было.       Хотелось спать, ужасно хотелось. Горячие пальцы духа держали его запястье, на плечо опустилась медноволосая голова.       – Тебе... тебе важно сейчас туда не ходить. Пока. Там опаснее, чем здесь, там ты более уязвим. Золотко, ты слышишь? Не проваливайся туда.       Губы только шевельнулись. Артемий и сам слабо понимал, как это происходило. Он оказывался Там, когда у него была цель. Но пока Ноткин был рядом, он не мог представить себе, зачем ещё ему нужно было уходить на ту сторону. Отца бы он всё равно пока не сумел бы найти. Он ведь не знал, к чему вели цветные пути-линии.       Или...       – Мой золотой, ты слышишь?       Артемий рассеяно кивнул. Закрыл наконец тетрадь и лёг, руками обхватывая фигуру духа, потираясь щекой о мягкие волосы на его макушке. Глаза закрылись сами.       Ему снилась какая-то мешанина из образов и фраз. Будто события нескольких дней кто-то нарезал, перемешал и высыпал ему в голову. Только перед пробуждением он услышал надтреснутый голос Грифа: "Сюда едет армия". И он проснулся.       Армия приехала.       Поначалу казалось, что монастыря это изменение никак не коснётся. Но вскоре оказалось, что люди в кирпично-ржавой форме и с винтовками решили буквально захватить монастырь. Артемий увидел их днём, во время обеда. И Лара, и уже не скрывающийся ни от кого Гришка. Ворота были открыты, на территорию заезжали машины. Нужно было увести перепуганных детей, а не стоять и рассматривать пришельцев.       Рыжий кот ступал на мягких лапах прямо за ним, но зоркие янтарные глаза следили внимательно за каждым движением прибывших. Потом Ноткин ушёл.       Лара стала сама не своя. Вздрагивала от любого шороха, Гриф был мрачнее тучи. Стах приходил к ним, ругался, да в таких выражениях, каких Артемию от него слышать ещё не приходилось. Просто ему тоже было страшно.       – Какого чёрта сюда?! Их же отсюда выгонят, вышвырнут. Им здесь делать нечего, им... да им сюда нельзя! – он метался из угла в угол, потирал ладонью бритую голову. А сам ведь раньше тянулся к образу бравого солдата.       Да и так было понятно, почему всё это происходило. Как же, кто их отсюда выдворит? Была бы война такая, где люди защищали бы свою землю, свои дома, родных от натиска чужеземцев, монастырь бы только раскрыл объятия для отступающих. Ведь стены толстые, крепкие. Сам монастырь стоял на возвышении. Он был крепостью. Лучшей стратегической точкой в этой местности. Чтобы обороняться, нельзя было придумать места лучше. Но шла гражданская война. Кто был прав, кто виноват, – этого, может быть, доподлинно не знал никто. И уж тем более не они, запертые здесь в течении долгих лет.       Военных приняли, потому что не могли ничего противопоставить железному натиску орудий, выстроившихся на тупиковых путях железной дороги. Их даже было видно из некоторых окон обители. И вот как же нужно было относиться к этим людям? Артемий сочувствовал раненым, потому что видел их страдания, их уязвимость. Они казались ему пешками в чьей-то жестокой игре. Но те, что пришли... они были здоровы, холодны и опасны.       Скоро в монастырском саду начали разбивать палатки. Военные не заходили в жилые корпуса, не показывались в трапезной. Они ничего не забирали и ничего не просили. Только в качестве редкого исключения какой-нибудь офицер проходил, чеканя шаг, по коридорам рабочих комнат. Иногда слышался голос Даниила.       Через день в комнату, где собирались все дети, пришла Аглая. Она взглянула в глаза Артемия и сказала просто:       – Подготовьте заранее свои вещи. Только необходимое, чтобы потом не тратить на это время.       Выглядела она задёрганной и уставшей, но в ней витали крупицы света. Он не видел больше алую душу, Ноткин больше не приходил, но иногда... будто издалека доносилось тёплое дуновение. От него. Как тёплый привет или посланный воздушный поцелуй. И впитывались эти крупицы с жаждой, все до единой.       Артемий вышел вслед за Лилич из комнат – нечего было тянуть со сборами. Разминулись у дверей общежития, и он поднялся в сумерках наверх. Замер. По коридору, оглядывая ряд дверей, ходил солдат. Заприметив Артемия, он подошёл.       – Бурах? – спросил солдат, осматривая его с ног до головы.       Артемию захотелось выпрямиться, и невольно он расправил плечи. И вдруг оказался выше подошедшего офицера. На самом деле он не был уверен, в каком чине служил стоявший перед ним мужчина, летом Артемий едва ли присматривался к отличительным знакам, он смотрел исключительно на раны.       – Бурах, – подтвердил он.       Солдат вновь окинул взглядом всю его фигуру.       – Старший лейтенант Стрельцов, – представился он, после чего спросил прямо в лоб: – Вы имели дело с пулевыми ранениями? С ножевыми?       Сдуру захотелось ляпнуть что-то вроде "конечно, имел", будто это было чем-то самим собой разумеющимся.       – Да. Я очищал и зашивал раны.       – Пройдёмте со мной, – солдат развернулся на каблуках и уверенно двинулся к лестнице общежития. Артемий пошёл следом.       Они прошли в тот закоулок, где давно уже следовало сделать ремонт, это была старая, не обновлённая часть обители, старая настолько, что казалось, камни стен были заложены первыми монахами, пришедшими на эту возвышенность и пожелавшими поставить здесь монастырь. Дверь – непрочная, с выщерблинами, старая, такая, которую было не жалко ставить здесь, она была приотворена.       И Артемий, стоя за спиной солдата, смог почувствовать, какой воздух веял в этом пространстве. Лекарства, чистящие средства, запах тела и бинтов. И он тут же понял, зачем его привели. И едва не прослушал, что обращались к нему, он даже и воспринять не мог, о чём говорили там голоса. Он чувствовал страх и тревогу в этих летающих в воздухе крупицах.       – Проходите.       Артемий оказался внутри.       Эхо чужих мыслей звучало в голове, он был в растерянности. Взгляд выхватывал отдельные детали: койка с накрытым шерстяным одеялом человеком, двое у окна, горящая керосиновая лампа, раскрытый чемодан с инструментами, саквояж, и чьи-то пронзительные голубые глаза.       – Исидор Бурах, хирург? – спросил человек, который так внимательно на него смотрел.       – Нет, его сын. Бурах Артемий.       В голубых глазах он прочитал огорчение.       – Мне доложили, что в этих стенах живёт только один Бурах.       – С недавних пор. Мой отец... его нет с нами.       И только теперь, после того, как волна разноцветного света улеглась, он смог рассмотреть внимательнее этого человека. Мужчина лет... примерно тридцати пяти, темноволосый, с высоким лбом и крупным носом. Под глазами – тени, щёки не бриты несколько дней. На нём не было шинели, но на плечах лежало грубое шерстяное одеяло, как то, каким был накрыт человек на кровати.       – Я вас понял. Мы надеялись, что... не важно. Можете быть свободны.       Но теперь он просто не мог уйти. Да, он не был столь же умел и опытен, как отец, и у него не было тех знаний, что были доступны Исидору, но это не значило, что он совсем не мог помочь.       – Я могу осмотреть его. Я работал в больнице летом, ассистировал при серьёзных операциях... а... где ваш медик? – почему-то этот вопрос пришёл ему на ум только теперь. И верно, где их медик, где полевой хирург? Где другие санитары?       – Несчастный случай. Нам больше не на кого рассчитывать, – сказал мужчина, всё ещё не отводя взгляда. Хотел углядеть что-то в собеседнике.       Но почему тогда они не оставили раненого в больнице?.. воспоминания ожили, и перед глазами встали те дни, когда санитары и медсёстры не могли найти для всех пациентов кровать, когда люди с тяжёлыми ранениями лежали прямо на полу. И вопрос застрял в горле.       – Я вас понял. Так могу ли я... – Артемий не договорил, одна из фигур у окна зашевелилась и придвинула ближе саквояж, мужчина раскрыл его. Внутри лежали опиаты, антисептики, только сваленные в одну кучу, их никто не систематизировал. Может, потому что собирали в спешке.       Условия здесь были не такими, к каким он успел привыкнуть. Но на полях же как-то работали люди. Работали. И он ещё не представлял, что же нужно было сделать, какая предстояла работа.       Оказалось, у мужчины на кровати была гнойная рана, её очищали, но не ушили. Под откинутым одеялом, под слоями перевязи, которую и до Артемия солдаты разрезали, сохранялась тампонированная рана, не слишком большая. Без лишних слов, используя то, что было ему передано, Артемий очистил руки, инструмент. Стоя на коленях перед кроватью, дожидаясь, когда боль пациента уснёт после укола. Вот, теперь можно было работать.       Рана была обработана единожды, несколько дней назад. Артемий полагал, что ею начали заниматься, но... что-то у них случилось, пришлось отступать и эвакуировать раненых. Надо было закончить дело. В сумке с препаратами, к счастью, нашёлся порошкообразный Трипсин.       – Где вы учились? Почему решили бросить обучение и уйти в монастырь? – спросил этот же уставший человек с внимательными глазами. Артемий решил, что он из старшего офицерского состава.       – Я здесь вырос. И учился здесь, – голос был приглушён из-за чистой тряпицы, послужившую маской, и звучал незнакомо. Пока он доставал тампон, иссекал оставшиеся мёртвые ткани, заканчивая работу хирурга, который занимался больным до него, ссыпал средство, рассчитывая количество порошка согласно надобности.       – То, что я слышал о вашем отце, позволяет мне сделать вывод, что он был выдающимся врачом.       – Так оно и было.       И так оно, Артемий был уверен, и будет. Дух – особая субстанция, и её тоже можно было лечить.       Тот солдат, что держал лампу и помогал таким образом, зашипел – неприятно ему было смотреть на то, как тампон с зажимом опускается прямо туда, в тело. Вздрогнул и раненый, но никто из них не нарушил тишину. И это было хорошо, иначе бы то, что Артемий чувствовал с прикосновениями, смешалось бы с тем, что передали бы ему люди вместе со своими словами. А ведь он был занят важным делом. Но сияние всё же не мешало... Теперь он видел лучше, чётче и не беспокоился о том, что по ошибке мог оставить часть мёртвой ткани внутри. Живое от мёртвого он смог бы отличить, даже если бы сильно сощурился.       – Есть ещё кто-то с такими ранами? Кого... кому нужна помощь? – спросил он негромко.       – Есть. Но среди всех, это самый тяжёлый случай.       Подумалось вдруг: человек же мог мёрзнуть из-за потери крови.       – А вы? Вас осмотреть?       Мужчина за спиной вздохнул.       – Нет. Мне оказали хорошую помощь.       В комнату кто-то вошёл. Оборачиваться было нельзя, Артемий же не мелочь перебирал, он касался, пусть и сквозь перчатки, нутра человека.       – Вашсокбродь, – выпалил скороговоркой вошедший, – разршьте обр...       – Тише, – остановил его мужчина. – Что там у вас?       Зашуршали бумаги. Артемий оставил рану и склонился над небольшим подносом, на котором уместились обработанные им же инструменты. И вот тогда он покосился на фигуры, на раскрытый конверт.       – Понятно, отправим немедленно, – наконец сказал мужчина и сбросил одеяло. Он надевал шинель. Но Артемий вновь отвернулся к солдату на старой металлической кровати. Он теперь видел только живое. Можно было зашивать. – Стрельцов, после сопроводите хирурга к палатке.       – Слушаюсь, – коротко сказал лейтенант, но мужчина уже вышел.       Что это была за палатка, Артемий не знал. Но Стрельцов догадался пояснить:       – Все бойцы, получившие ранения, живут в одной палатке.       Значит, их было немного. Это приободряло.       – Хорошо. А... а кто это был? – спросил Артемий совсем тихо, пока вдевал нить. Ведь ушедший мужчина ему так и не представился, не до этого было.       Затянувшееся молчание заставило его поднять глаза. Стрельцов ответил:       – Это был генерал Александр Блок.       Артемий замер на несколько мгновений. Сглотнул.       Генерал Пепел. Вот каким он был. Значит, если он был здесь, дела... были плохи.       Совсем скоро он успокоился и смог завершить работу, не каждый день удавалось увидеть людей-легенд, но подобное никогда не могло быть оправданием для ошибки. Кроме того... кажется, ему начали симпатизировать.       – Те бойцы, что не могут держаться на ногах самостоятельно, определены в больницу. Там, конечно, похуже, чем в аду, но получше, чем среди взрывающихся снарядов, – Стрельцов уже начинал казаться нормальным человеком. И разговаривал нормально, держался расслабленнее. Он помог собрать инструменты, взял саквояж, вёл Артемия в сад. – Мы поэтому не хотели там Ромку оставлять. Ходил же, бегал с ранением своим. Не сильно оно ему мешало.       И говорил о понятных вещах. В таких условиях солдаты вполне могли скрывать боль и неудобство, лишь бы... лишь бы их не положили на пол между койками, где со всех сторон доносились стоны боли, хрипы и тяжёлое дыхание. Где пахло бинтами, кровью и гноем.       Артемий вдруг приостановился.       – Бурах? – замедлился и Стрельцов, и ещё один солдат, что безмолвно шёл за ними и раскуривал самокрутку.       Пришедшая в голову мысль не давала покоя. Так и крутилась, пока он не смог выразить её в словах.       – Я мог бы... мог бы уходить в больницу, – сказал он, и вдруг по спине пробежали мурашки. – Я знаю, что там может происходить. Я могу помочь.       Взгляд Стрельцова изменился. Но что получилось уловить с кристальной ясностью, так это волну его свечения, передавшуюся по воздуху.       – Это можно.       Двигаясь между разбитыми палатками, они вскоре оказались возле той, где толпились приятели раненых. Приободряли, посмеивались. Его представили как врача, и Артемий, чувствуя себя странно из-за такого внимания, осмотрел раны солдат. Сияние подсказывало ему, где стоило ожидать опасности, где плоть была сшита не так, когда мёртвое оставалось в живом. Двух пришлось оперировать.       Но как же это было странно. Когда говорили "врач" и "Бурах", Артемий думал об отце. Только речь шла о нём самом. И от него ждали вердикта, ждали его указаний, доверялись ему одному.       Но ради справедливости...       – У моего отца есть ученик, он многое может. Станислав Рубин учился всему вместе со мной. К нему может обратиться каждый из вас.       А пока он перебирал и раскладывал все препараты согласно их назначению, наводил порядок, его не покидало такое... тяжёлое чувство, тяжёлое, но щекочущее где-то внутри. Он будто принял наследство. От... от отца ли или... или от погибшего полевого хирурга.       Артемий закрыл саквояж.       – Это бритый, что ли? Высоченный такой, – сказал один из окружающих его людей. – Он крутился тут недавно.       Значит, Стах присматривался к ним.       – Это не бугай ли? – спросил опасливо другой.       – Какой ещё... бугай?       – Ходит тут здоровенный такой. Огромный, старый, ручищи – во, – и говоривший раскрыл ладони, показывая величину этих самых ручищ.       Гадать, кто же это был, долго не пришлось.       – Это Оюн, он монах, – и зачем-то Артемий добавил: – Мой наставник.       Но, наверное, бывший наставник. Так было бы правильнее. И честнее.       На него посмотрели так, будто он сказал что-то удивительное или забавное.       – Вас тут по росту подбирают? По комплекции? – пошутил солдат, что до этого молчал.       Артемий сам усмехнулся. Забавно, наверное, это было. И сам ведь не мог представить, чтобы под началом Оюна работал бы кто-нибудь щупленький и низкий.       И вдруг кто-то спросил:       – И сколько ты тут сидишь? Все двадцать?       – Не понял, – Артемий закончил и наконец распрямился.       – Ну, говорю, если ты тут с малолетства, то сколько уже здесь живёшь?       – Ну не двадцать же лет. Мне самому до двадцати ещё жить и... – он осёкся. Он вдруг понял: они думали, что он старше своих лет. А если так, вдруг это помешает ему приходить в больницу? Был бы отец здесь... но то отец. Теперь Артемий был один. Бурах. Хирург-недоучка. – Мне не так давно исполнилось семнадцать.       И немедленно стало очень тихо. Стрельцов отвёл взгляд, вздохнул. Потом взглянул на него вновь и спросил:       – А второму ученику?       – Мы ровесники. Но нас знают в больнице, спросите кого хотите, персонал подтвердит. Польза от нас будет. Кроме того... мы же идём туда по своей воле.       Стрельцов прищурился.       – В ад по собственной воле не идут.       – Даже те, кто до этого готовились к монашеству? – спросил он в ответ. Артемий же знал, видел. Он заглядывал в этот ужас. И даже подозревая, что в больнице теперь всё могло быть только хуже, не собирался менять своего решения. Он ведь мог помочь спасти чью-то жизнь. Разве это не было достаточной ценой?       Лейтенант смотрел в его глаза долго и внимательно.       – Генерал будет уведомлён. И монастырь вы покинете только с его позволения.       Артемий вернулся в полутьме к основному корпусу и был пойман Рубиным. Друг схватился за его руку, приближая к себе чуть ли не рывком.       – Ну?       – Что "ну"? Стах, ты чего? – от неожиданности он мог бы испугаться, но сноп алых искр он увидел ещё раньше, чем самого Рубина.       – Чего они хотели? Они заставили тебя что-то делать?       – Нет... нет, ты что. Им просто нужна была помощь. Они просили.       Друг помолчал. Подумал.       – Идём отсюда, – и потянул его к детским комнатам.       Артемию казалось, что это не самое лучшее место для выяснений, он не хотел пугать детей ещё больше.       В одной только комнате горел свет. Гришка лежал на матрасе, сам не свой, притихший. Лара сидела на кровати, окружённая самыми младшими детьми. И что сразу он понял, и что его насторожило – она горела изнутри. Не говорила ничего, и лицо её было спокойным, но глаза были больные, нездешние, страшные. И внутри неё горело ровное и сильное синее пламя.       Знал ли лейтенант, что ад мог спокойно поместиться внутри одного человека?       И глядя ей в глаза, без предисловий и объяснений, он сказал:       – Я буду уходить из монастыря. До тех пор, пока не уедем отсюда.       Стах, впрочем, понял без уточнений.       – Они тебе так сказали?       – Нет, я сам решил.       Гришка заёрзал на своём матрасе, поднял голову.       – Ты же понимаешь, что я иду с тобой? – Рубин вот немного успокоился. Сел на одну из кроватей. – Учитель поступил бы так же. Ну... что-то ещё? О чём нам следует знать?       У Лары были очень большие, несчастные глаза. Артемий сказал негромко, не думая о том, какой эффект могут произвести его слова.       – Генерал Пепел здесь.       Стоило только произнести, и сразу же он об этом пожалел. Недоброе предчувствие холодным комком упало в желудок. Но Лара уже закрыла глаза и по ним невозможно было что-то прочесть. Своим светом она за этот вечер так и не делилась.       Встревоженные мальчики и девочки спрашивали о том, зачем он должен будет уходить. Не понимали: ведь в больнице должны работать врачи, а он... он Медведь, и он оберегает их, вот какая у него работа. Артемий чувствовал себя виноватым, потому что сам не сопровождал их на ужине, но тут уже ничего нельзя было поделать.       Он вышел из комнат ночью, когда все легли по кроватям, а многие уже и уснули. Шёл нетвёрдым шагом.       – И куда же мы такие красивые, молодые идём? Такие задумчивые и невнимательные? – дух воплотился прямиком перед юношей, уже привычно вспыхивая янтарным свечением. Только вот… одежда на нём была совершенно непривычного вида. Ноткин стоял в чёрной кожаной куртке, скрестив руки на груди. Довольно улыбался и щурил яркие глаза. И, казалось, вот-вот и выпалил бы какую-нибудь шутку. Что и сделал. – Это вас так, молодой человек, и похитить могут. Какая же удача, что вы повстречали на своём пути именно меня!       Он выглядел иначе. И Артемий не сразу смог ответить, потому что разглядывал духа, примечал все изменения. Тяжёлая куртка вместо франтовского пиджака. Вместо жилета и рубашки – тёмная кофта. Не брюки со стрелками были на нём, а потёртые штаны. Даже волосы у него были короче, как тогда, когда он примеривал на себя облик послушника-ровесника. Вид у него был обаятельно-бандитский. Обаятельно, потому что в глазах у него сохранялись всё те же тепло и ласка, и улыбка была игривая, как и прежде. Ещё и царапины на лице, неизменные, как будто изначально должны были быть частью этого облика.       И что тоже осталось действительно таким же, совершенно... так это ошейник.       – Ох... – выдохнул Артемий, но всё никак не мог насмотреться. Но радость впорхнула в грудь и заискрила там, оттесняя печаль и тревогу. И он даже негромко рассмеялся. – Ты... ты такой необыкновенный. А что, ты меня похитить не хочешь? А? А если по своей воле пойду за тобой?       Руки к Ноткину так и тянулись. Так и норовили прикоснуться. И Артемий дотронулся до его плеч. Так непривычно и волнующе было чувствовать очертания под такой курткой. Дух только шире улыбнулся. Приблизился медленно к юноше, одной рукой приобнимая его за талию и увлекая ближе к себе.       Заглянул в глаза.       – О-о, – протянул он, переходя на шёпот. Ладонью Ноткин коснулся щеки Артемия. Провёл большим пальцем по скуле. – Разве ты уже не в моей власти? Как я в твоей.       Дух потянулся вперёд, прикрыв глаза и целуя в губы. Так нежно и тепло, отдаваясь целиком и полностью этому чувству, делясь безвозмездно своим цветом. И как будто они оказались... где-то в другом месте. Далёком от тех бед, что иссушали людей этого мира. Артемий чувствовал, как душа раскрывалась, точно побег на сухом, голом стебле, и как ей тесно становилось в теле и хотелось ей, расширившись, наполнившись, заполнить собою это место, всех этих несчастных людей, прекрасного янтарного духа. И подарить любовь.       Из него вместе с чувствами перетекали в токе золота и мысли. Всё, что содержала в себе память, и что хранило сердце. И принимая сияние янтаря, быстрого и будоражащего, он понимал Ноткина.       Не был ранен... не был. Как хорошо. Сил потратил много, но смог немного восполнится. А это... это... В частицах угадывалось и иное. И что-то... знакомое, земное. Как обыкновенная человеческая жизнь. Это она и была? Жизнь Ноткина, та, уже почти позабытая?       Руки смыкались за спиной духа, под кожаной курткой, чтобы больше чувствовать, обнимали крепко. На губах сохранялась сладость. Артемий ещё раз прижался к тонким губам с неизбывной нежностью и взглянул в светящиеся глаза.       – Ты... ты вспомнил? – прошептал.       – М-м, – вновь получив сладкий поцелуй, дух приоткрыл глаза. И прошептал в ответ: – Вспомнил. Но лишь немногое.       Его объятья стали крепче, жарче. Но руки оставались всё такими же нежными. Прикосновения были лёгкими, такими, что никогда не причинили бы боли. Этого Ноткин себе бы не простил – передало сияние.       – Отголоски прошлого, осколки былой памяти. События, лица, имена, – дух улыбнулся. Вновь провёл ладонью по щеке Артемия. – Но нашу с тобой встречу я не забуду никогда.       А тот заулыбался, ему становилось так легко, когда дух был рядом. Но улыбка померкла, подумалось о том, что будет с ним самим, с памятью, когда он окажется Там. Он ведь... он точно не забудет? Стаха, Гришку... Лару, всех людей, которых знал. А как отец? Он ведь... он ведь вспомнит своего сына?       И он тряхнул головой. Конечно вспомнит. Ноткин же вспоминал, память не была утеряна безвозвратно.       – Хорошо. Ну, то есть, я надеюсь, что это хорошо, что тебе не грустно, – ведь он вспомнил наверняка не только хорошее, но и что-то печальное. Только в янтарном свете не ощущалось горя, только тёплый след. – А... что ты вспомнил?       Ноткин ловил, почувствовал. Сочувственно взглянул в глаза и объял лицо Артемия двумя ладонями, взглянул в светлые глаза.       – Не тревожься, Золотце. Самые важные и яркие воспоминания сохранятся с частицами твоего цвета, – Ноткин улыбнулся. – Но ты ведь и сам это знаешь.       И его ладони опустились на плечи, а затем обняли, прижали к горячему эфимерному телу. Артемий обнял его и ждал продолжения.       – Мне не грустно, хоть я и вспомнил некоторые печальные события. Всё это осталось в прошлой жизни. А в нынешней – у меня есть ты, – Ноткин коснулся губами лба Артемия. Поцеловал легко. – И вспомнил много хорошего тоже. Например, своё имя, которым меня называли на земле. Своих товарищей, с которыми я рос и общался. Вспомнил своего отца.       Дух говорил и поглаживал юношу по волосам, и пальцы с янтарными искорками иногда зарывались в прядки.       Но Артемий всё равно был взволнован.       – Имя? А... как тебя звали?       Он сказал, но сам понимал, что теперь едва ли прошлое имя могло вместить в себе то, кем Ноткин был теперь, будто он из него вырос. Но пусть оно и оставалось в прошлом, хотелось узнать. Хотелось узнать ещё многое, но для подробностей нужно было больше времени. Возможно, позже, когда монастырь тоже окажется в прошлом? А пока он мог хотя бы узнать, как назвали Ноткина тогда, когда тот ещё был ограничен телом.       Ноткин засмеялся радостно, прижимая юношу крепче к себе. И янтарные искры вокруг него зазвенели в такт его голосу, так же звонко и весело.       – Любопытства тебе не занимать, м? – дух через хитрый прищур взглянул на Артемия. А в зрачках плясали озорные огоньки. Но играться он не стал и поэтому ответил честно: – Дмитрий.       Артемий застыл, смотрел, как мерцает свет в глазах духа.       – Дмитрий, – произнёс он. И голос собственный показался ему каким-то таинственным. Таинственным, но тёплым. – Дмитрий.       И Артемий обнял его крепко-крепко, зажмурившись. Одержавшие его чувства были такими чудесными. Было и волнительно, и щекотно, и смущённым он себя чувствовал. И обрадованным. Это была лишь частичка прошлого, но она особенно грела сердце. Через ладони духа перетекал тёплый свет. Просачивался сквозь одежду, проникал под кожу. Он стремился наполнить, дать сил.       – Не жалеешь себя, Золотце, – вздохнул Ноткин. – Не доедаешь, не досыпаешь... Тебе силы нужны. Очень нужны. А ты вновь собираешься туда идти?       Он немного отстранился, чтобы взглянуть в лицо. И, наверное, хотел серьёзно об этом поговорить. Это было видно по напряжению в его лице. Но взгляд смягчился, на губах появилась улыбка.       – Какой же ты чудесный у меня. Прям сама святость, – пошутил Ноткин, прислонился своим лбом ко лбу Артемия и прикрыл глаза. – Береги себя, хорошо?       Артемий молчал. Но вовсе не потому, что ему нечего было сказать, просто он чувствовал чужое волнение, и сказанное породило в сердце тянущее, сладкое чувство. Дух не отговаривал, уважал его выбор и стремление, и Артемий был бесконечно благодарен. Немного боднувшись в ответ, он пообещал:       – Я буду действовать с умом. Я буду это контролировать. Но ты тоже пообещай, пообещай, что будешь осторожен и осмотрителен. А если... а если тебя ранят, приходи ко мне. Пожалуйста.       Пусть он был ещё пока недостаточно силён, он бы хотел сделать для Ноткина всё, что только будет в его силах.       Ноткин хмыкнул, звук вышел очень мягким, стоял всё так же, прикрыв глаза. Но улыбался и, казалось, жался к юноше лишь ближе. Словно у него могли отнять то тепло, что рождалось из их взаимодействия.       – Обещаю.       И это обещание замерло в воздухе вокруг них. Гудело и переливалось плотным цветом. Дух приоткрыл глаза. Гладил лицо Артемия и совсем тихо сказал:       – Тебе нужно идти спать. Поздно уже. А завтра много дел.       – Да, ты прав. А пока... ты не уходишь? – спросил Артемий, стараясь, чтобы надежда не так отчётливо слышалась в голосе. Он не хотел просить Ноткина остаться, если тому нужно было уходить. Не хотел его расстроить или опечалить. – Тебе нужно идти?       – Да куда же я от тебя уйду? – весёлые искорки вновь воспрянули, вспыхнули ярко. И дух шутливо потёрся носом о кончик носа Артемия. – Как же я без тебя буду? М? Как ни глянь – весь твой.       И Артемий светло улыбнулся, жмурясь от этой нежности.       Так, вместе, они поднялись в комнатку. Спать и хотелось, и не хотелось. Вот чего хотелось точно, так это провести с Ноткиным больше времени, но усталость становилась всё сильнее. Он лёг, обнимая духа и проводя к нему золотые ниточки. Рукам, смыкавшимся за спиной Ноткина под курткой, было так тепло...       – Спасибо, – шепнул он благодарно и понял, что закрывшиеся глаза никак не желали открываться. Но он всё же смог приоткрытб один и потёрся щекой о медные волосы у виска. Теперь, когда они стали короче, они легко щекотали кожу.       – И тебе спасибо, Артемий, – Ноткин шептал. Или... его голос доносился через цвет? Вот так протекал сквозь кожу и достигал самого сердца. – Спокойной ночи, любовь моя.       – Спокойной... любовь... – пробормотал Артемий, погружаясь в сон.       Ноткин оставил ему подарок. Он грел изнутри и продолжал поддерживать эхо тёплых признаний. Артемий проснулся, полный сил, пусть и один. Но постель хранила в себе янтарное тепло, возможно, духу пришлось уйти незадолго до того, как он проснулся.       В душевых он столкнулся со Стахом. Тот нервничал, даже казалось, мог пораниться – брился же. Но его руки были умелы, и на коже, обтягивающей череп, не появилось ни царапины. Друг боялся, что несмотря на их решимость идти, их не отпустят. А тогда что делать? Проход был теперь закрыт не просто досками, монахи позаботились, чтобы никто просто так не прошмыгнул. Ломиться через главное ворота? Неумно, не в их положении.       Вниз спустились они вместе, но там их ждали Аглая и Люричева. И ни на мгновение Артемий не подумал, что они оказались здесь случайно. Он наблюдал Аглаю, будто она и правда была его пациентом. В первую очередь с облегчением взглянул на то, как постепенно в ней оживали обычные человеческие процессы, а росток в плече уменьшался, как бы втягивался назад. И потому заговорил первый, без задней мысли.       – Здравствуйте, как себя чувствуете?       Но Аглая смотрела строго.       – И что же вы этим хотите сказать? Задобрить решили? – но она наверняка отметила, какая озадаченность проявилась в его лице. – Ясно. По доброте душевной собрались.       – Нас не отпустят? – заволновался Рубин и сделал шаг вперёд, словно демонстрируя свою готовность идти немедленно.       А вот Люричева молчала и смотрела на них своими необыкновенными, умными глазами.       – В городе до недавнего времени процветал разбой. Вы думали о том, как доберётесь до больницы, как будете возвращаться? – продолжала Аглая.       До недавнего времени... не до приезда армии ли?       – Мы будем осторожны. Мы же хорошо знаем этот путь.       Она вздохнула, покачала головой.       – Удерживать вас я не могу. Могла бы – удержала бы. Блок одобрил ваше решение, он не может упустить такой ресурс, не теперь, а чтобы воспрепятствовать ему открыто... не хватает полномочий. Но только если вы усомнитесь и передумаете, я с ним объяснюсь. Вас эксплуатировать он не имеет права, вы под моей опекой.       Зря она об этом говорила. Теперь они знали, что могут идти, что им не станут мешать, и всё остальное не казалось важным. Только вот Артемий, вспоминая генерала, не мог представить, чтобы их со Стахом даже без защиты Лилич могли принудить к работе. Не такой это был человек.       – Мы идём, – повторил Рубин.       Аглая прикрыла глаза.       – Сержант передаёт распоряжение лагерю на станции, вас подкинут на машине до перекрёстка. Идите.       И сама она развернулась и вышла. Стах поторопился тоже выйти в утренние сумерки. Артемий шёл следом, но его остановили слова Юлии.       – Знала я одного человека, который говорил: нет проку в твёрдой руке, если сердце мягкое. Подумайте над этим.       Он обернулся, несогласно и упрямо мотнул головой.       – Только мягкое сердце и нужно, какой бы ни была рука.       – Скажите, мне интересно... это долг для вас? Не подумайте, что я сейчас вас отговариваю, мне правда хочется понять.       Долг? Да. Если его участие могло немного снизить нагрузку врачей, хоть немного повысить шансы на успех операции, он не не мог не явиться.       – Наверное. Просто так говорит сердце.       – Я заметила, у вас оно вместо головы. Ну, идите.       У ворот стояла армейская машина. В полутьме нельзя было угадать её цвет, но, должно быть, он был неприметно-грязным, неопределенным, не бросающимся в глаза. Так показалось Артемию вблизи. Но долго рассматривать не пришлось, они почти сразу же оказались в салоне. Солдаты переговаривались недолго, а после машина тронулась.       Их мотало из стороны в сторону, качало, пока машина двигалась вниз по неровной, никогда не знавшей асфальта земле. Её ход выровнялся только при въезде в город, но там глазам предстала унылая картина: редкие прохожие, закрытые, а то и вовсе заколоченные окна, мешки с мусором прямо у разрисованных вандалами стен. На перекрёстке, где обоих друзей высадили, и вовсе красовался чёрный череп – смотрел на друзей с фасада опустевшего дома не закрашенными впадинами глазниц.       Но они не рассматривали, а немедленно направились к больнице.       Военные были и у больничных ворот. Но двух молодых людей впустили, уже проинформированные об ассистентах врачей. Вместе с другом Артемий вбежал по лестнице и оказался внутри.       – Пришёл сын Бураха с другом.       Их тут же разобрали по двум бригадам, чуть ли не сразу велели готовиться к операциям. Они приступили к работе.       Оказалось, что некоторые врачи покинули город, узнав, что Блока оттеснили. Боялись, поэтому забыли о долге. Рук стало ещё меньше, и как никогда остро стала ощущаться нужда в любом толковом человеке. Даже в двух недоучках. С приездом военных прибавилось пациентов. Правда, и гражданских больных было немного, но это было слабым утешением. В период затишья, когда на исходе лета раненых увозили военные поезда, у врачей была другая забота: в городе возрос уровень преступности, и дня не проходило, чтобы не привезли человека с пробитой головой или ножевым ранением. Это было страшно. Но стоило приехать военным, всё улеглось, страх перед винтовками был силён. Вот почему беспокоилась Аглая. Она-то, конечно, была хорошо осведомлена о том, что происходило за пределами монастыря. А Артемий смог вновь порадоваться тому, что Гриф теперь был вне угрозы.       Самым ужасным показалось ему то, что раненых следовало... сортировать. Он понимал, что это была необходимость, понимал, что в условиях ограниченных ресурсов иначе и не получится... сортировка помогала помочь спастись как можно большему количеству людей. Однако это и означало, что... кому-то приходилось ждать, теряя драгоценный ресурс – своё сияние, которого и так было немного.       Всё это узналось не сразу. На операциях почти ничего не говорили, только по делу: силы берегли. Руки всё помнили, они и выручали Артемия, реагировали быстро. Действовали, когда было нужно. Глаза вот... глаза видели другое. Прожилки цветные, разорванные и срастающиеся... омертвевшие сеточки, пустые. Если долго они не наполнялись светом, то расширялись и становились бороздками.       Он и раньше чувствовал особенную ответственность за жизнь людей, раскрытых перед ним. Чувствовал, как каменело тело, как в напряжении натягивалось всё внутри. Он боялся навредить. Когда отец был рядом, это чувство было не таким сильным, как теперь. Ему говорили: руки хорошие, чуткие, и у него есть то особенное понимание устройства тела, какое очень нужно иметь каждому врачу. Но это не утешало. И вспоминался тот день, когда он впервые оказался в стенах этой больницы. Тогда ещё не было войны, в обители было так спокойно, тихо. Отец тогда впервые показал себя как необычайно одарённого и опытного врача всем своим будущим коллегам, и к нему шли за советом.       Воспоминания оживали, пусть это было не вовремя, но их поток было не остановить. Тогда Артемий ещё не знал Стаха и был единственным ребёнком в обители. Если не считать молодых людей, которым только предстояло принять постриг, но они были значительно старше него. Чета Сабуровых навещала настоятеля, Катерина Сабурова была на небольшом сроке. Вспоминался тот весенний солнечный день, обыденные дела. Вспомнилась съёжившаяся фигура женщины. Страх. Что-то случилось, что-то пошло не так. Отец, до этого державший его за руку, разжал пальцы, пошёл к ним. Фигура Исидора слилась со столпившимся обеспокоенными старцами. А потом они уехали в больницу. Вот тогда... тогда хирург Бурах начал выходить из монастыря. Нечасто, но тогда всё и началось. И с отцом туда же шёл ещё маленький мальчик, слушавший с бесконечным вниманием и любопытством. Любовь к отцу стала началом любви к медицине. Много позже, вместе с другом, Артемий смог попасть в морг. Отец, уже начавший серьёзное обучение сына и ученика в обители, видевший, как они жадно впитывали теорию, показал им мёртвые тела. Они присутствовали при аутопсии.       Артемий сглотнул.       – Придержите здесь, – попросили его, и Артемий крепче сжал в руках инструменты, шире развёл края разреза. Из больного уходила жизнь.       Теперь он видел: силы утекали сквозь пальцы. Даже в глубоком сне, без сознания, пока проводилась операция, люди боролись так отчаянно, что иногда снопы искр рассыпались прямо у подушечек пальцев врачей. Всё там, среди сосудов, нервов, тканей. Люди боролись, и их сияние утекало. Но не врачам. Оно впитывалось в окружение или растворялось в воздухе. Как помочь? Когда он пытался осознанно делиться собственным сиянием, заметил, что некоторые капли уходили в ту же самую пустоту. И лишь немногие приживались и вдыхали в тело жизнь.       Он следил. Делал выводы.       Пациент выжил. Повреждённый орган был прооперирован, сам мужчина оставался под наблюдением.       Артемий снял очки, сильно вдавившиеся в кожу, прикрыл глаза. Это была всего лишь третья операция. Но последняя на этот день. То есть... последняя операция под общим наркозом. Хотелось вымыть руки и провести мокрыми ладонями по лицу. И хотелось присесть. И есть хотелось. Очень.       Он так задумался, что не замечал ничего вокруг. Помнил, что куда-то шёл... фартука на нём уже не было, и перчаток тоже... и вот он сидел в коридоре, у дверей в палату, на табуретке. Отметил с ленивым удивлением, что за окнами ветви — сплошь голые, ни одного листика. Разглядел это даже на фоне потемневшего неба. Он бы увидел больше, но глаза тоже устали смотреть. И весь он устал воспринимать то, что ему хотелось бы воспринять.       Мысли возвращали его к собственным экспериментам. Он установил, что если просто вливать сияние в бессознательное тело, частицы не удерживаются. А если точечно, по капле, таким образом препятствуя трате, тогда даже помогало, пусть и ненадолго. Надо было пробовать ещё.       – Артемий, – позвал Рубин, друг подошёл ближе, оглядел с головы до ног, – работать ещё в силах?       – Да.       – Хорошо... я вот думаю, нам остаться надо. Они со срочниками закончили, теперь если только осложнения пойдут, но их же наблюдать надо. Там скоро есть приготовят, ты подтягивайся, потом посмотрим, что надо сегодня сделать. Там одному полступни разорвало, надо оперировать. Сделаем вдвоём?       Артемий смотрел на друга. Он был действительно в своей среде.       – Давай. Я... я сейчас.       – Ну ты посиди, пока можно, вы позже нас закончили. Я передам, что мы в ночь будем здесь.       И ушёл.       Прав он был, какой смысл был уходить, когда они ещё могли пригодиться, да и силы тратить на дорогу... это пока отец был рядом, они...       А что творилось Там, на той стороне? А как хотелось узнать... Где был Ноткин теперь, что он делал? Артемий с печалью понимал, что они не могут проводить вместе больше времени. Но это изменится, стоит только уехать отсюда.       В палатах пахло всё тем же: кровью, бинтами. Болью пахло – смесью многих других запахов. Люди спали. А Артемий сидел, стянув зелёную шапочку с головы, спина – колесом, а взгляд охватывал всё пространство, но ни на чём не мог сосредоточиться. А вот слух... сперва показалось, кто-то на койках зашевелился. Но шуршание и будто бы... потрескивание всё не прекращалось.       И потом послышалось хищное шипение.       Он вскочил на ноги, распахнул двери палаты и увидел тёмно-серое цилиндрическое тело, небольшое и странно изогнутое. Существо сидело на груди спящего солдата и опускало свой хоботок прямо в его грудную клетку. Из пронзённой кожи тянулись изумрудные капельки и поглощались... недородком.       – Пошёл прочь! – Артемий действовал не вполне осознанно. Махнул рукой, отгоняя паразита и приближаясь скорее к кровати. Страха не было, но был гнев.       Существо вздрогнуло, вытащило хоботок из человека и повернуло безглазую голову прямо на него. Хобот раскрылся, как зонтик, существо вновь зашипело. Но Артемий был уже рядом, а перед ним шла волна золотистой пыли, и она-то накрыла недородка, жгла его плоть. Существо завизжало и отпрыгнуло, растворяясь у самой стены.       Артемий сел на край кровати, накрыл рукой место укуса, предотвращая трату. И только потом понял, что произошло. А мужчина на кровати судорожно вздохнул и открыл глаза. Испарина выступила на его лбу, глаза бегали.       – Всё хорошо, – сказал Артемий чуть ли не раздельно, будто говорил с ребёнком. – Вам приснился кошмар. А сейчас вы проснулись.       Но сам находился в странном, взвинченном состоянии. Что только что было? Хорошо, что это существо не было сильным. Иначе...       – Я... я... да... – мужчина восстанавливал дыхание. Его лицо выражало огромное облегчение. Артемий отнял руки. На груди, под бинтами, теплел золотящийся след. Маленький шов или, скорее, пластырь.       – Тогда я пойду. Но вы не один, персонал постоянно здесь. Постарайтесь не думать о плохом.       И только когда он вышел из палаты и поплёлся к лестнице, ему стало интересно: сколько он отдавал раненым раньше? Или тогда он просто не был таким крепким, и в нём было меньше сияния? Летом он бы ещё остался и принялся бы утешать, но была бы от этого польза? Точно не ему. И даже не раненому солдату, тот принимал бы и принимал, пока давали, даже если брешь в его душе уже была заделана.       А всё же, много ли тут было этих недородков? Он видел только одного. Возможно... возможно, Ноткин принял на себя тех, кто был сильнее. При этой мысли заныло сердце.       Наступила ночь. Медсестры и врачи дежурили у тех палат, где борьба за жизнь не прекращалась. Те же, кто не был под угрозой неожиданного ухудшения самочувствия, оставались на попечении санитаров и санитарок.       В перевязочной было душно, но окон не открывали. Было холодно. Татьяна, встретившая их с радостью, сказала, что им приходилось буквально воевать за нормальное отопление. Поэтому с окнами осторожничали, проветривали в определённое время, как по распорядку. Погода портилась, дул сильный холодный ветер, закапал дождь.       Мужчину на кушетке колотило до тех пор, пока не начала действовать анестезия. Он боялся. Артемий теперь видел, как выглядела подавляемая паника, вокруг них так и витали крохотные частицы. Мешали, отвлекали.       – Это же ничего? Н-ничего? – всё бормотал он.       – Я держу ногу, режь, – сказал Стах приглушённо. Но тот услышал.       – Уже? – прошептал он.       Артемий приступил. Надо было успокоить... только он уже порядком устал. Там, где он приставлял скальпель, ещё теплилась жизнь. Но отсечь необратимо повреждённое было необходимо.       "Это – не жестокость. То, что не способно жить, должно быть удалено. Попытка сохранить мёртвое может привести к развитию инфекции. Нужно понимать, что возрастает риск потерять большое, сохраняя малое".       Слова отца звучали в голове. Он часто это повторял.       – Режем, – подтвердил он спокойно.       Раненый молчал, может, его немного успокоила уверенность в их голосах. Стах крепко держал ногу. Артемий вскрывал таранно-стопный сустав, перерезал связки. Так уж получилось, что они уже проводили такую операцию. Но тогда – под наблюдением отца. Теперь же рядом с дверью сидел хирург, облокачивался о стену, руки опустил, почти что спал.       – Начали отсепаровывать? – спросил он негромко. Артемий не оглядывался, но был уверен, что тот прикрыл глаза.       – Вот сейчас, – сказал он.       – Скажете, когда надо будет пилить... – хирируг помолчал, потом сказал вдруг: – Вам обязательно нужно поступать. Обязательно... Надо написать письмо... рекомендацию. Когда эта проклятая война закончится, вы обязательно должны помогать людям.       На мгновение Артемий поднял взгляд, глаза Рубина были полны решимости. Его это воодушевляло, это было... задачей, которую он был настроен решить. Может... видел в этом возможность продолжить путь своего учителя. Он этой идеей горел.       Кость перепилили, удалили стопу.       – Как артерия? – вновь уточнил врач. Не позволял себе уснуть.       – Порядок, – ответил Рубин, внимательно следивший за тем, что делали руки друга, а они примерили лоскут. – Красиво вышло.       – Надо сейчас сгладить срезы, – сказал Артемий. – И вот тут поможешь?       – Давай.       – Дайте посмотреть, – хирург тяжело поднялся и взглянул на их совместную работу. Стоял молча и наблюдал, ничего не говорил вплоть до того, как они не начали ушивать мягкие ткани. Операция подходила к завершению. Повторил. – Рекомендация... мы все её подпишем.       Конечно, это было приятно слышать. Это льстило. Но тёплые слова согревали недолго, Артемий не отвлекался от работы.       После их ждали обходы. Артемий следил теперь ещё и за тем, не было ли следов недородков-падальщиков. Перевязки, осмотр... была уже глубокая ночь, когда оба друга уснули на одной кушетке в ординаторской, просто сели и тут же – как выключателем щёлкнули – оба уже спали, откинувшись на низкую спинку.       Наутро болело всё тело. Они проснулись около одиннадцати часов, до этого времени их не будили, жалели. А после бежали сразу в столовую, съесть пресной, разваренной каши, а потом – вновь к больным. Отдохнувшим себя Артемий не чувствовал. Но, разглядывая свои руки, обнадёживался. Силы были, вот же они – его пальцы и ладони почти полностью были золотыми, как если бы были выплавлены из металла, только металл, пусть и мягкое золото, был недостаточно лёгким и воздушным, чтобы сойти за точное сравнение.       И теперь он контролировал, сколько и кому этого золота отдавал.       Вечером они собрались уходить. Но было такое чувство, будто они не просто ночевали в больнице, а провели там несколько долгих дней. Добрая Татьяна почти что заставила их принять банку варёной сгущёнки, которую принесла для них. Как благодарность. Артемий не хотел принимать до последнего... но потом подумал о детях и взял банку. В монастыре-то ничего такого вкусного не было, а им наверняка хотелось.       Они со Стахом вернулись, когда уже зажигали фонари. На людей они не почти не наталкивались, да ещё и шли по прямой, не задерживаясь и не заглядывая во дворики и узкие улочки. Видели, как патрулировали в городе военные. Хотелось только есть и спать, а их у ворот задержали с расспросом: где, как, чего? Без особых распоряжений бойцы обитель не покидали, а интересно им было: как там товарищи?       Зашли к детям. Станислав туда и приволок еды, которую нашёл, а ещё – хлеба. Под десятком глаз, блестящих и жадных, Артемий намазывал сгущёнку на хлеб. Чтобы всем досталось, чтобы никого не обделить. Дети ели медленно, растягивая сладость, а он-то думал, слопают тотчас. Но они берегли и ценили то угощение, что им досталось. Артемий заметил ещё кое-что. Когда Татьяна отдавала ему банку... на поверхности светились крохотные капельки. Они не втекали в ладони, не впитывались, а так и сияли, нетронутые. Он это контролировал или нет, но только цветная взвесь передалась вместе с угощением малышам.       – Лара, вот, – Рубин протягивал ей хлеб, на котором ровным слоем была размазана сгущёнка. А она... что-то нехорошее с ней случилось. Будто она обросла железом, которое было не пробить. Через него сияние не перетекало ни к ней, ни от неё.       – Не надо, лучше сам съешь, – сказала она. Но голос её был такой спокойный...       Артемий не удержался и спросил:       – С тобой всё в порядке?       Она взглянула на него отрешённо, кивнула.       – Да. Теперь всё пойдёт на лад.       Но почему-то эти слова... ужасно пугали.       Стах всё же настоял на своём, говорил, что это же честно, чтобы она тоже поела вкусного. После уговоров она всё же согласилась.       В эту ночь Артемий спал как убитый. Просыпаться было тяжело, но долетевшие частицы света его приободрили – Ноткин посылал ему тёплый привет. И янтарная пыльца легла на кожу как лёгкий поцелуй. Согретый этим подарком, он готов был продолжать работать.       Но сюрпризы на том не кончились.       Когда они спустились со Стахом вниз, их ждали... Даниил и Оюн. Никогда бы он не подумал, что они вот так вот, вдруг, тоже захотят уходить в больницу.       – Бездеятельность я бы посчитал грехом, – сказал Даниил. И весь он был... воинственный такой. Этот человек не мог жить без испытаний, без борьбы, без преодолений и свершений. Подумалось вдруг: если Алая душа захочет помочь ему перейти Туда, у Даниила точно получится. – Я думаю, и для нас там найдётся работа.       Возможно, это был вызов для него, он хотел себя испытать. Но ведь действительно, могли же помочь.       Оюн молчал. Был угрюм и серьёзен. Зачем же он хотел идти?.. может, в память об Исидоре?       Когда они уже собирались идти, прибежал Гриф. Помятый, сонный, одежду верхнюю поправлял прямо на ходу, сказал, что тоже пойдёт. И того – их было пятеро. На этот раз подкинуть их хотя бы до города было некому, да и представить Оюна в машине не получалось, Артемий сомневался даже, что он бы поместился в неё. Зато из него получился бы очень хороший санитар, такой и в одиночку смог бы перекладывать больных, помогать с перевязками.       Может... из-за воодушевления дорога не показалась Артемию трудной. Ноги несли легко, и он был обрадован тем, что, какие бы не были причины у каждого из них, они послужат доброму делу.       В больнице же они со Стахом были ознакомлены с планом операций и тут же должны были к ним подготовиться. К новым лицам медперсонал присматривался, но в общем-то, кажется, это тоже всех приободрило. Пару раз, выходя из операционной, Артемий видел Гришку. Тот мыл полы. Услышал разок голос Даниила. Усмехнулся. Нашёл же время проповедовать... но, на самом деле, сейчас это скорее пошло бы на пользу. Застой всегда был вреден, и Даниил его разгонял.       Силы таять не спешили, Артемий работал, с вниманием и осторожностью действовал. Как и сказал Рубин, со срочниками разобрались. Но это было всё же не совсем так. Лежали ещё люди, которых ещё не оперировали, с травмами, не несущими прямой угрозы жизни, зачастую, их ждали операции под местным наркозом. Ну и оставались больные с осложнениями.       И словно они никуда не уходили. Время чудило, то замирало, то мчало невозможно быстро, и врачи спешили сохранить как можно больше жизни в теле. Артемий продолжал изучать, как же работает свет, теплившийся внутри.       К вечеру ему разрешили передохнуть. Артемий снял маску, перчатки. Выдохнул резко. Останутся ли они здесь на ночь снова? Это бы сэкономило бы силы. Но и теснить врачей никак было нельзя, а их тут теперь было пятеро, не двое.       Он думал, шёл по коридору и услышал: в туалете кого-то выворачивало наизнанку. Артемий заглянул туда, прошёл по плиткам, на которых появился какой-то неприятный налёт. За открытой дверцей, склоняясь к унитазу, опустошал желудок Гриф. Опустошил. Стоял, держась руками за стены и тяжело дышал. Артемий коснулся его спины, положил ладонь прямо между лопаток.       Гришку было жаль.       Друг даже не дёрнулся, всё так же тяжело дышал, пока не пришёл в себя и не выругался.       – ... а я же... я же пожрал ещё... лучше бы и не ел, – коротко оглянулся через плечо, глаза у него блестели. – Медведь, что это за дермо? Почему всё так?..       Он сморщился, попробовал сдержать позыв, но наклонился снова.       – Не думай, просто не думай пока, – золотая пыль просачивалась сквозь натянутую на спине Филина одежду. – Дыши. Дыши. Давай выйдем на улицу.       Гришка не противился. Он вообще казался очень слабым, безвольным. Ещё и худющим был, так что казалось, что Артемий смог бы сам его дотащить до дверей.       Да и дотащил бы, если бы пришлось.       – Какая же человек внутри... дрянь, – Гришка плёлся, стараясь справиться с собой. Артемий не знал, что именно он увидел и что через себя пропустил. Но чем бы это ни было, у него не получилось с этим справиться. – И так посмотришь – дрянь. И так... дрянь...       Глаза у него всё же нездорово блестели. И языком молол, точно заведённый.       – Ну и нахрена вот это всё?.. Медведь, нахрена? Всё в крови, в дерьме... да как до этого можно было докатиться?..       Тяжёлые двери с доводчиком открылись, Артемий подтолкнул Грифа на выход. Холод ударил в лицо, и Филин тут же замолчал. И глубоко, жадно задышал. С навеса над ними срывались капли. Ветер без конца шевелил голые ветки кустарника у стены. Темнело, и из-за синего неба и холод, показалось, крепчал.       – Ну ничего, приходи в себя, – Артемий так и не решился спросить, куда же Гриф сунулся, на что напоролся. Мертвецов видел? Как выносили... части тел? Многих же сегодня удалось спасти, но вот что только не вырезали и не отрезали, чтобы эту жизнь сохранить. А Гришка-то как раз у коридора маячил...       – Эй... как думаешь, мог бы я вот так закончить? – вдруг спросил Филин удивительно спокойным голосом. Стоял, запрокинув голову и глядел куда-то на дорожку внутреннего дворика.       – Ты?.. Нет, что ты. С чего ты так решил?       – А мне... мне понятно объяснили.       Нехорошее предчувствие скрутило всё нутро.       – Гриф, ты чего? Кто тебе объяснил? Что за ерунды ты наслушался?       – А это, Медведь, не ерунда. Это данность.       – Ты не солдат, начнём с этого. Кто тебя на линию огня пустит? Да и вообще, у тебя вся жизнь впереди.       Гриф зашипел.       – Да какая жизнь, Медведь? Какая жизнь? Пустят или сам случайно под раздачу попаду – всё одно. А на улице лучше, думаешь? Заточкой под ребро получить как раз плюнуть, так и загнёшься в подворотне, в том же дерьме.       Артемий слушал ошарашено. Это последствия шока на Филине так отразились?       – Гриф...       – Да молчи уже, – друг махнул рукой, – ты не поймёшь. Ты из другого теста.       Это уже начинало злить. Но беспокойство пересилило.       – Не будет ни войны, ни улицы. Нас увезут. Всё будет хорошо, у всех нас.       Аглая же была согласна увезти и его. Хоть бы и в порядке исключения. Их жизнь очень изменится, но ведь им просто стоило держаться вместе и помогать друг другу. Артемий потрепал Гришку по плечу. Но тот взглянул на него с кривой, невесёлой ухмылкой.       – Ну посмотри, ведь видно, что ты другой. Вот ты-то помрёшь нескоро, в тёплой постели. Ты и на всё вот это месиво же смотришь без страха. А потому что знаешь, чуешь, что всё это – не про тебя.       – Это кто тебе мозги запудрил? Говори, кто? – Артемий бы с ним этот вопрос обсудил, пристыдил бы. Зачем это всё было, зачем так человека расшатывать?       – Кто да кто. Тётка эта, Лилич.       Холод пробрался в живот, сдавил грудь, и на языке сделалось горько.       – Аглая?       Зачем? Почему? Что бы... что бы что?       – Она умная тё... женщина. Очень умная. И правду говорит, – и тут Гриф будто опомнился, поёжился, сбрасывая ладонь с плеча. – Да ладно, Артемий. Это так.       Не "так". Что за бредни? Что она ему наговорила?       Злость, на мгновение угасшая, вспыхнула и согрела. Это сбросило оцепенение, и Артемий вновь схватился за Грифа, развернул лицом к себе.       – Это тогда было, да? – глупо было спрашивать, они разговаривали всего один раз, в тот день, когда Гришка попался.       – Ай, да потише хватай... правильно Лара говорит – медведище. В тебе сил не мерено.       Бурах ослабил хватку.       – Ответь.       – Что тебе ответить? Ну да... поговорили, – Гришка потихоньку становился самим собой, но волна, поднятая его словами, так просто не утихала.       – Это всё глупости, слышишь? И нет между нами разницы. Вообще, никакой. Ты понял меня? И всё будет хорошо, я тебе поклясться готов: будет другой город, другая жизнь. И хорошая жизнь. Ведь мы... мы становимся лучше. Мы учимся понимать. Всё то плохое, что нас окружает, не должно заставить наш свет померкнуть.       Ему было важно, чтобы Гриф в это поверил. Это же... это же было правдой. Может, человек не был в полной мере властен над своей судьбой, но выбор, что он делал, мог его жизнь изменить. И согласившись ехать с ними, Гриф уже изменил свою жизнь.       Гришка смотрел ему в глаза и выдержал натиск.       – Ты... ты не волнуйся. Да я ж сам помирать не хочу, просто на эмоциях сказал. Да не смотри ты так! Душу вынимаешь.       – Я хочу, чтобы ты всё понял.       – Да я и так понял. Ты вот не поймёшь. Просто... – руки Филина легли поверх рук Артемия, – ну вот смотри. Ты вот есть, да? Тебя же в святости какой-то растили. С предназначением. Ну, каким-то. Ты в правду веришь, спасать кого-то торопишься. У тебя ведь... – он заговорил немного тише, – и батя хороший был. Тоже много хорошего делал. И Бог тебе руки дал – ты посмотри. Сильные и умелые. Ты в кишки залезешь и выправишь их, чтоб как положено лежали. А вот я. Без ошибок слово написать не могу, вор и крыса. Что я умею? Пролезать в подвалы и чердаки. Ну, отмычки простецкие мастерить. Взламывать замки. Что ещё?.. Приврать умею. Среди шпаны делать вид, что ко мне опасно соваться, хотя... это вовсе не так. Теперь достаточно наглядно, Медведь? Вот и подумай, что с таким набором каждый из нас делать будет. Ты... может, и врачевать будешь. По-серьёзке. Тебя за это уважать будут. А я что? Да ничего... всё предрешено. Судьба такая, и её не переломить.       Он замолчал и смотрел вниз, на потрескавшийся бетон.       Дождь накрапывал. Они стояли и уже откровенно мёрзли, но для Артемия зайти обратно в больницу было равносильным тому, чтобы так и оставить этот разговор... на такой вот ноте. Гриф стоял, не вырывался. А рядом с его ногой, сквозь бетон, прорастала трава. Даже в такое время года.       – Тогда почему, – наконец спросил Артемий, – я называю тебя другом?       Филин растерялся. Облизал губы, нахмурился. И дрожал от холода. Но по-прежнему оставался на месте. Он силился найти ответ, но не выходило. Поэтому он буркнул:       – Да потому что ты дурак.       – А если серьёзно?       Гриф помолчал.       – Не знаю. Добрый потому что. Пожалел. Мне комиссарша сказала, это ты уговорил меня с вами взять. За компанию, так сказать.       – И поэтому я называю тебя другом? Думаешь, это делают из жалости?       – Да не делают. Я... не знаю, отстань. Я всё равно с вами поеду, никуда не денусь. А ты схватился, будто я дуло к виску уже приставил.       И сдавленно пискнул, когда Артемий сжал его в руках покрепче. Обнял так обнял, сам чувствовал, что чуть ли не косточки захрустели.       – У тебя есть выбор. Всегда был. Ты к нам первый раз пролез, помнишь? – сколько лет назад это было? Так давно... – И как мы в догонялки среди деревьев играли. И как ты нам гостинцы приносил. Хах, как мы боролись с искушениями во время поста. А помнишь, Стах один раз не утерпел?       Враз напрягшись под таким напором, Гриф вдруг совсем расслабился.       – Вы мне мёд приносили...       Монастырский, вкусный и тягучий. Артемий помнил. И он был рад тому, что Гришка тоже это помнил.       – И сейчас ты с нами. Ты сделал выбор. В твоих силах всё изменить.       И тонкими струйками в грудь полилось цветное сияние. От Григория – к Артемию. Холод отступил.       Он выпустил друга из объятий.       – Ну, пойдём. Холодно здесь. Ты пока наверх не ходи, посиди на первом этаже или в ординаторской.       Гриф попытался незаметно утереть выступившую на ресницы влагу. Артемий тактично не стал смотреть.       – Да ну. Я просто так сюда притащился, что ли? Думал, пару грешков хоть искуплю. Но, видишь... тебе исповедовался. Да ладно уж, меня отпустило. Сейчас за работу возьмусь.       И они зашли в коридор. Тут было заметно теплее, пусть и пахло неприятно. Но после этой встряски на подобных мелочах внимание не заострялось.       – Хорошо, только давай себе немного передохнуть.       Гриф взялся за тряпки и вёдра, Артемий поднялся в перевязочную. Оставалось ещё немного.       В обитель они всё же вернулись. Все молчали, шли небыстро, переваривали все события, произошедшие за день, хотели скорее лечь спать. Небо было чудным, в нём оживало что-то, билось в цветных нитях. Артемий беспокоился о том, что так могло выглядеть сражение... но доподлинно он этого не знал. Надеялся, что с Ноткиным всё хорошо, он же был таким быстрым, таким сильным.       Сердце посылало с ветром золотую пыль.       Среди солдат было оживлённо, Артемий издалека видел, что там, среди них, ходил генерал Блок, но был слишком обессиленным, чтобы попытаться вникнуть в доносившиеся слова.       – ... в результате ошибки. Перешли в наступление, прорвали оборону у Бронников...       О чём-то таком Гриф говорил, когда приносил им весточки, но сейчас Филин и головы не повернул. Возможно, это было важно, но не для них. Это была не их война.       Трое друзей остановились у комнат детей. Там были и Юлия, и Айза. Они сказали, поезда следует ждать через три-четыре дня. Выглянула Лара, встретила их, но довольно сухо, и немедленно взгляд её устремился за деревья – к лагерю военных. В нём загорелось то страшное, ледяное... и быстро погасло.       Перед сном малыши рассказали, что эти вот дяди в форме не такие уж и страшные. Даже пару сухарей отдали, а они хоть и жёсткие, приятно хрустят. Всё же, подумал Артемий, хорошо, что в людях, несмотря на такое время, пробуждалось сочувствие и тепло. Значит, сердца у них всё ещё были живыми. Дети вспомнили о сгущёнке и попросили намазать на сухари, хотя бы нетолстым слоем. Нож вот только куда-то подевался, и Стах, бодрящийся перед Ларой, сперва пробовал его отыскать, но потом всё же пошёл за другим.       Скоро легли спать. Сон приходил быстро, стоило только лечь, Артемий почувствовал, как его овеяло тепло, и рядом лёг Ноткин. В полусне тело всё же потянулось к нему, руки легли поверх кофты, в которую дух теперь был облачён. Ещё почувствовалось — сверху дух накинул куртку и обнял. Поддерживал, давал сил. Артемий уснул.       Следующий день мало отличался от предыдущего. Только был спокойнее и молчаливее. Проснулись рано, в том же составе, быстро собрались и вышли под рассветное небо. Янтарное тепло, которое оставил Ноткин, свернулось в груди, вокруг сердца. И потому, вероятно, настроение было таким хорошим.       В больнице он отметил одну вещь, которая очень удивила и в то же время взволновала. Он услышал, как про него говорят – Бурах. Мол, Бурах пришёл. Не "сын Бураха", как было до этого. И это было странно, но чувство признанности было приятным.       Возвратились вечером. Артемий отметил, что не так устал, как мог бы. Руку к сердцу приложил, там, где теплилось янтарное свечение. Видел: рядом с сосудами сердца искрили янтарные прожилки. А вот на остальных было печально смотреть, они едва переставляли ноги. Оюн вот только... но он ведь был очень сильным.       Артемий застал интересную картину у комнат детей. Малыши вышли на улицу и слушали, как несколько солдат что-то рассказывают, развлекают их. Тревожило то, что Лара стояла рядом, и казалась она тенью среди живых людей. Гришка сразу завалился спать, а вот взбудораженные историями дети спать не хотели, но послушно легли и перешёптывались. Артемий узнал от одного мальчонки, что "дядя" рассказывал про странствующий страшный цирк, и про то, что циркачи там воруют непослушных деток, потому и вести себя нужно хорошо. Не будь войны, не переживи они страшные события и потерю родных, возможно, эта история напугала бы их сильнее, но теперь скорее развлекла.       Эту ночь Артемий провёл один. Уснул почти так же быстро, пока ещё ощущал сытость после перекуса в больнице. И не видел никаких снов.       Наутро ему сообщил один рядовой, у ворот, что они ожидают поезд в ночь следующего дня и с отправлением не станут задерживаться. Это вызвало неожиданные чувства, и грусть, и облегчение, а ещё – чувство убегающего времени. Его было так мало, а сделать надо было как можно больше. У ворот стояли две машины. Но подбросить хотя бы до развилки им никто не предложил, Артемий даже удивился этому, пока не понял, что там уже сидели солдаты, и что они ехали... на кладбище. Вопросы сразу отпали.       Когда у больницы не хватало на всех ресурсов, не стоило удивляться потерям. Стоило сожалеть. Первые, самые страшные дни, когда люди умирали, оставленные на койках, прошли. Это были первые два дня. Теперь же смерть была не таким частым гостем, но всё же приходила к людям в виде осложнений, больничных инфекций. И иногда забирала человека с собой.       Артемий в этот день только закончил протирать пол в операционной после завершения всех работ, кожу на руках тянуло из-за постоянного мытья и дезинфекции. В другой операционной ещё горел свет. Это было странно, потому что он только что видел, как анестезиолог ушёл в ординаторскую. Последним из всей бригады и захлопнул дверь. Они взяли передышку. Но, оказалось, ещё кто-то работал. Аппаратура вот только не пищала.       Это было нехорошо.       Артемий вошёл. Над телом работал Рубин. Все аппараты молчали, значит, пациент был мёртв.       – Тебе помочь? – спросил он, подойдя ближе. Света в теле не было. Совсем. Даже следа не осталось от цветных потоков, только опустевшие сосуды.       – Силы побереги, – Стах зашивал тело. – Ему всё равно не поможешь. Я тут потихоньку закончу. Ну... не бросать же его так.       Правильно это было. Не оставлять же так, с раскрытым брюхом. Сожаление горчило на языке. Теперь на одного больного стало меньше.       – А потом отвезём его вниз? Камеры, правда...       – Отвезём, Стах.       Камеры были заполнены. Но надо было отдать военным должное, они ведь собирались хоронить тела на местном кладбище, уехали копать могилы. Или... одну общую могилу.       – Сегодня рано закончим. Думаю, в обители поедим. А то как-то... – Стах пожал плечами. Взгляда не отводил от своих рук, зашивающих мёртвого.       – Не хочешь объедать, я понял.       Конечно, "объедать" – было не слишком верным словом. Совесть врачей не могла быть спокойна, если пришедшие на выручку послушники оставались без обеда, без хоть какого-нибудь перекуса. И это было даже правильно, невозможно же было работать только на энтузиазме и сострадании. Но это не отменяло того, что им со Стахом именно этого хотелось. Отдать, ничего не получая. Только теперь Артемий делал это с осторожностью.       Мёртвое тело они перевезли в морг. Собирались уходить. Гришку жаль было будить, он спал с разинутым ртом, завалившись в бок, к стене, в зажатой позе. Но нужно было будить и идти.       Артемий шёл, разглядывал своих неравнодушных попутчиков, изучал токи силы в них, но то и дело отвлекался, становился рассеянным. Ему не давало покоя предчувствие скорой беды. Оно торопило, ноги переставлялись резвее, и пару раз Даниил даже отметил, что нет необходимости так лететь вперёд. Но стоило сбавить шаг, и из-за предчувствия холодело сердце.       Он не мог понять почему. Не мог понять, из-за чего ему казалось, что нужно торопиться. Смотрел на потоки-линии под ногами и в небе, на то, как они пульсировали. Но не о Той стороне он думал, не о том говорили все его чувства. И, кажется, его торопливость очень скоро перестала раздражать спутников, они не упрекали и не просили подождать, а иррационально прибавили в скорости. В монастыре же, казалось, всё было, как и все эти дни, – спокойно. Никаких происшествий. Но Артемий не мог унять противную дрожь. Даниил и Оюн вошли в основной корпус, а друзья вновь шли к Ларе и детям. И издали заметили, что малыши стояли рядом с лагерем. На языке горчило.       Это было похоже на страшный сон. На кошмар.       Артемий подходил ближе, обходил солдат. Вон, там они стояли, у старой яблони. Солдаты и сироты. Наблюдавших не было видно, только Лару. Дыхание в груди спирало. И он понял кое-что очень страшное. Понял и по-настоящему испугался.       Рядом с уже знакомым Стрельцовым, глядящим на детей с мягкостью, с воскресшим, настоящим человеколюбием, стоял Блок. Ещё пара человек были тут же – полукругом остановились за спиной генерала. Детский голос звучал с любопытством и робостью, но слов Артемий не разбирал, он уже почти бежал.       – Бурах, ты чё? – вдруг кто-то вырос прямо перед носом, Артемий оступился, покачнутся и чуть не упал. – Случилось чего?       Перед глазами расплывалось взволнованное лицо, в темноте солдатская шинель казалась какой-то серо-бурой. Артемий постарался обогнуть, как-нибудь обойти, и руки, пытавшиеся схватиться за его плечи, отвёл в стороны. Он боялся. Потому что видел: Блок послушал, покивал, коротко что-то сказал и развернулся. Его спина оказалась открыта, не защищена. И... от кого бы могли её защитить его верные люди? От детей? Они ведь тоже все развернулись и не смотрели, не знали, что происходило за их спинами.       Лара уже начала движение вперёд.       Не успеет, не успеет, не успеет... в висах стучало. Артемий уже не слышал, как его зовут друзья, и что люди повскакивали с мест, и меркли огни костров. У Лары в руках был нож. Не тот ли самый, которым они намазывали на хлеб сгущёнку? Она достала его из складок накинутого на плечи одеяла. Ощущение было такое, будто время замедлилось, и фигуры двигались неохотно, как мухи в смоле, а он – он был стрелой, пущенной с натянутой до звона тетивы.       Он сшиб её с ног, схватился за тонкое запястье руки, сжимавшей рукоять ножа, когда она уже была близко и подняла руку. Лара закричала ещё до того, как оказалась на земле, придавленная им. И крик этот был таким отчаянным, полным боли, что показалось, будто он, Артемий, совершил ужасное преступление. Он бы отпустил её, но слишком боялся. Она была в таком отчаянии, и синее сияние жгло его и мучило, но... бедная Лара, несчастная Лара. Её бы немедленно убили. Стоило ей хотя бы задеть генерала этим самым ножом, и в неё тотчас начали бы стрелять.       Он это знал. И этому хотел помешать любой ценой.       Потому и приходилось платить. Собственным сиянием, в переживании той боли, что обрушилась на него и лизала синими языками пламени. Он терпел. Вокруг была возня, голоса, шаги. А он продолжал лежать и тем самым закрывал Лару собой. Крик её прервался, и вдруг она вся обмякла. Тело не выдерживало напряжения, девушка лежала без сознания. Только тогда Артемий, переживая мучительный приступ, поднял взгляд. И почему-то первым, что увидел, были перепуганные блестящие глаза детей. Только смотрели они не на него, а на нож в траве.       И с этого момента глаза будто перестали видеть, взор застила пелена. В теле ещё билось чужое сияние, и оно причиняло мучение. И он не мог подняться на ноги, но не из-за бессилия, а потому что опасался, что с Ларой что-нибудь сделают, ведь её намерение было очевидным. Не видя и не слыша ничего, но всё же уловил присутствие друзей, что обступили его, потому что их сияние, напротив, поддерживало, пусть в нём и угадывался ужас.       Сквозь эту беззвучную пелену прорезался голос.       – Уведите.       Но, вопреки опасению, увели только детей. Тут же начали видеть глаза, Айза и Юлия, которые пришли на шум, уводили сирот от места событий. Артемий сглотнул, повернул голову и уставился на человека, который отдал приказ. Но во взгляде Блока он видел только горечь. Не гнев.       Зато гнева было достаточно в глазах его окружения, солдаты смотрели на Лару как на ядовитую змею, а ведь она теперь лежала неподвижно и не представляла угрозы.       Встретившись с ним взглядом, Блок даже не приказал, а попросил:       – Объяснитесь.       Стах шумно дышал рядом, он стоял лицом к солдатам и спиной к нему, как бы защищая. Гриф сел рядом, на траву, и таращился в ужасе на бледное лицо девушки. Артемий решил подняться. Он надеялся на то, что чувствовал в густом, переливающимся изумрудным сиянии, которое собиралось у сердца генерала. Переступил с ноги на ногу, встал наравне со Стахом.       – Она дочь капитана Равеля.       Было так тихо.       В глазах напротив Артемий угадывал понимание и сожаление. Александр Блок, которого так любили солдаты, коротко кивнул. Он понял, он вспомнил.       – Вы простите её, – сказал Стах сбивчиво, – она просто... перенервничала. Она ведь не сделала ничего, не сделала. Мы же скоро уехать должны, отпустите её.       Но зря он боялся. Перед ними стояло вовсе не чудовище. Блок был просто одной из фигур, которую выставили на доску те, из-за кого и могла начаться эта война, да, пусть он был ферзём, а не пешкой, но он не был рад этой войне.       – Девушку будут держать взаперти, пока вас не увезут на поезде. Во избежание, – Блок взглянул на неё, потом вновь на друзей. – С моей стороны было бы чёрной неблагодарностью игнорировать ваше заступничество. Кроме того... я не имею права её наказывать. Стрельцов, помогите перенести девушку в здание.       Но Лару подняли на руки Стах и Артемий. Она была хрупкого сложения, и это оказалось сделать проще, чем они полагали. Или же их взбодрила эта встряска, вызвала прилив сил. Это же иногда можно было заметить: как из пространства просачивались капельки и текли, текли к тому, что их притягивало. То, что он раньше назвал бы Божьей волей, а теперь назвал бы скорее законом, на котором держались все мыслимые и немыслимые пространства.       Переполох притянул людей. Вернулся Оюн и, не выслушивая возражений, отнял у них Лару, она даже показалась в его руках игрушкой, куколкой. Мелькнуло чёрное одеяние Даниила, прошла совсем тихо Лилич. Айза очень попросила присмотреть за детьми и успокоить, потому что после Лары именно им, трём друзьям, они доверяли больше всего. Пришлось... пришлось объяснять. Только произошедшее показалось этим детям чем-то гораздо более жутким, чем рассказы о страшных циркачах, пусть беду и получилось предотвратить.       Лару подняли в комнату общежития. Пустую комнату, в которой раньше жил Исидор. Эту дверь собирались запирать на ключ, но беспокоились, что девушка могла что-то с собой сделать.       – Бурах, подойдите, – подозвала Аглая. Тон её был спокойным.       Стояла глубока ночь, но и речи не могло быть о сне. Друзья ходили по коридору верхнего этажа, ожидая последствий. Из-за недосыпов и дневного напряжения они были нервными и дёрганными. Артемий подошёл к Лилич.       – Ей грозит опасность? – спросил он, сцепив за спиной руки.       – Только если она решит что-нибудь с собой сделать. Об этом-то я и хотела с вами поговорить. Вы производите сильное впечатление и вызываете симпатию. Кроме того, вы были близки с ней в последние недели. Поговорите с девочкой, успокойте её.       Он помолчал, подумал.       – А то, что... ну, она...       – Дочь расстрелянного за предательство капитана? Полно, Артемий, мы об этом догадались очень скоро. Но мы же не звери. С вашей подругой всё будет хорошо. Просто сейчас её нельзя оставлять одну.       – Спасибо вам.       Друзья дежурили в комнате, но были мрачными, особенно Стах. Ему было тяжело находиться здесь, где, как он думал, завершилась жизнь его учителя. Гриф устроился на стуле у окна и иногда принимался постукивать пальцем по стеклу. Света не зажигали, сидели в темноте. Артемий видел только, как выделялось синим пятно на полу, да и то еле-еле. В какой-то момент глаза начали слипаться. Было тяжело, они очень устали. Но пока сон не утянул Артемия, он видел, как уронил голову на руку Гришка, как начал клевать носом Стах. Они заснули первыми. Заснул бы и сам Артемий, если бы не зашуршала ткань. Лара зашевелилась, и он немедленно присел рядом, на край кровати.       Показалось, что начало светлеть.       Голубые и печальные глаза Лары открылись, она смотрела вверх и в пустоту, но понемногу взгляд становился осмысленным, и она вскочила на кровати. Тут же увидела его, лицо её исказилось, и вновь она упала на кровать, отворачиваясь. Горький плач сжал сердце тисками.       – Лара, они бы тебя убили, – сказал он, но не решался дотронуться до содрогающейся девушки. Глупо, наверное, было такое говорить, она и так об этом знала. Так о чём же было тогда говорить? Артемий, возможно, спас ей жизнь, или уберёг от серьёзной раны. Ведь, если бы она всё же нанесла удар, что вовсе не гарантировало смерть генерала, верные ему офицеры не стали бы стоять на месте. А потом... – А если бы это повлияло на отъезд детей? На приказ о поезде.       И эти слова заставили Лару немного успокоиться. Глухо всхлипнув, она приподнялась и заплаканными глазами смотрела на него.       – П-приказ, – повторила она. – Поезд.       А ведь она просто не думала об этом. Не думала, что из-за ранения народного героя могла начаться паника, что планы могли нарушиться. Ведь поезд этот был военным, особого назначения. А если бы из-за этого самоубийственного стремления детей бы не стали на него сажать? Лара готова была расстаться с жизнью, но отомстить за отца. Теперь же она думала о том, что могло бы произойти, если бы её план удался.       Он всё же дотронулся до её руки, совершенно ледяной.       – Но ничего не нарушилось. Поедем, как и было запланировано.       – Я... я не хотела им зла. Я не хотела!       – Знаю. Ты только не изводи себя. Ты должна жить. Твой папа, я уверен, хотел, чтобы ты жила. Что бы ни случилось.       Он ещё что-то говорил, говорил, чтобы хотя бы просто своим размеренным голосом её успокоить. Это хорошо действовало на людей, переживавших опустошение и потерянность. Лара плакала тихо и иногда утирала слёзы. Смотрела на фигуры спящих Рубина и Филина. То, что пугало в ней, кажется, перегорело. Но она казалось очень слабой, едва светящейся. То ожесточение, что было накоплено ею, растратилось, осталась только печаль.       А он говорил, рассказывал, что на новом месте будет полегче. Там будут другие условия, будут новые планы и стремления. И что её любовь к отцу останется с нею, и часть его будет продолжать в ней жить. Время многое должно было расставить по местам.       В конце концов она перестала плакать, и комнатку залил предрассветный свет.       – Ты думаешь, я не знаю, что любить ближнего – радость, а ненавидеть – тяжёлый труд? Знаю. Я... думала, что почувствую облегчение перед смертью. Но почему-то чувствую это сейчас.       И она глубоко вздохнула.       – Дай я тебя обниму.       Лара прижалась к нему, и золотящиеся руки сомкнулись за её худенькой спиной.       Где-то внизу хлопнула дверь. Это разбудило спящих, чей сон истончился к приближению утра, они тут же увидели, что Лара проснулась и кинулись к ней. Такие слова говорили, хорошие, верные слова, и Гришка, который от волнения начал тараторить, приободрял, хотя сам недавно пережил какой-то особенный, переломный момент.       Филин решил остаться с Ларой. Когда Стах и Артемий спустились по обыкновению во двор, Айза увидела их и удивилась: как, они всё же идут? Да, они совсем не отдохнули ночью, но, возможно, в перерыве между процедурами получилось бы поспать. Хотя бы немного. Уже после того, как перед ними открыли ворота, Артемий обернулся и в отдалении увидел Лилич, беседующую с генералом. Позы у них были статичные, в меру расслабленные, что говорило о спокойном тоне их беседы. Кроме того, сердце было спокойно. Ни о чём плохом они говорить не могли.       Поезд должен был приехать в эту ночь, их должны были увезти на нём. Это-то и было очень веской причиной, чтобы в последний раз навестить больницу, попрощаться с людьми, отважными и глубоко сострадающими, готовыми работать день и ночь.       Ноги едва слушались, руки, впрочем, были проворнее. Из них так и не уходило это золотое свечение, пусть оно и стало менее ярким. В перерыве между процедурами, когда Артемий вышел подышать в открытое в коридоре окно, пришли души. Первым явился Ноткин. Из янтарного облака материализовался прямо возле Артемия. Подошёл к нему, аккуратно положив ладони на плечи.       – Тяжёлый денёк, да? – и улыбнулся, стараясь приободрить юношу.       И вновь мир стал приветливее и лучше. Артемий посмотрел через плечо.       – Да… Лара чуть было не попала в беду, – говорил он, хотя Ноткин наверняка уже знал об этом, почувствовал, как только коснулся его. – Да и сегодня… последний день. Но потом станет легче, да? Мы уедем отсюда.       Конечно, он не думал, что сразу окажется в месте, где их не будут ждать другие сложности, и где не придётся много трудиться. Конечно нет. Но в его сознании всё выстраивалось таким образом, будто… будто потом всё будет иначе. И это будет что-то очень неплохое.       Дух вздохнул, прижимаясь щекой к виску юноши. И руки с плеч скользнули, чтобы обнять его фигуру со спины.       – Глупый был поступок с её стороны, – Ноткин шептал, прикрыв глаза. – Обязательно станет. Иначе и быть не может. И куда бы ты не пошёл, я последую за тобой.       И будет защищать от любой напасти. Будет греть, окутывая цветом.       Наверное, Артемию следовало раньше догадаться о намерении Лары. Надо было попробовать это предотвратить. Но что случилось, то случилось. И важно в этот момент было чувствовать тепло, которое делало его по-настоящему счастливым. Ноткин будет рядом, и это уже делало будущее светлым. Каким бы оно ни было.       Алый всполох удалось уловить издалека. Артемий удивился этому, но довольно лениво. Просто… так странно, что и она была здесь, алая душа.       – Откуда она знает, что Даниил тут? – она ведь приходила теперь к нему, он был ей интересен. Наверное… это было хорошо, Лилич пока оставалась в покое. А мечущийся Даниил наконец мог пройти путём истины, которую так страстно желал отыскать.       Ноткин даже не отреагировал на появление алой. Он так и стоял, прижимаясь к юноше, лишь крепче обнимал.       – Да вот, нашла себе под стать, – и негромко фыркнул. Но стоило ему заговорить о свете, то он стал серьёзнее. – Она установила с ним связь. И пока эта связь существует, неважно где он – она найдёт. У нас такая же связь, только намного лучше. Намного-намного.       И вновь Ноткин стал игрив. Потирался щекой о висок Артемия и чуть ли не урчал, как кот.       – Конечно лучше, – в груди теплело. – Внутри меня частицы тебя, а в тебе – мои…       Он замолк и почувствовал, как кровь прилила к щекам. Артемий сильнее склонил голову, смущённый своими словами. Хотя ничего нового не сказал…       Значит, алая душа не искала в монастыре, может, даже и не думала приходить туда, а шла по алой ниточке к тому, с кем установила связь. Он мог бы и раньше об этом догадаться.       Дух довольно ухмыльнулся, отстранился ненадолго, чтобы губами прильнуть к порозовевшему уху и прошептал:       – Именно так, Золотце, именно так. И только представь каково это слияние будет Там... – а затем мягко прихватил мочку губами. И отпустил. – Просто крышесносное!       Стало по-особенному жарко. Но Артемий не стал прятать лица, он отвернулся от окна, лишь ненадолго высвобождаясь из объятий, чтобы суметь смотреть прямо в лицо. Ухо горело особенно сильно, и приятное, восхитительное чувство сворачивалось внизу живота. Янтарный свет будил в нём что-то такое горячее и сладкое, и…       Он потянулся к духу, но замер. Его остудили слова:       – Ума, как погляжу, не достаёт вам обоим.       Артемий сглотнул. Ему будто холодной воды в лицо плеснули. Алая душа стояла у лестницы и смотрела на них, сощурив глаза.       – Какое тебе дело? – буркнул Артемий, недовольный тем, что их прервали. Ноткин недовольно цыкнул.       – Вот стерва. Самой любви не хватает, так ты на других приходишь поглазеть? – дух фыркнул, обнимая вновь и прижимая Артемия к себе. И даже взгляда на неё не кинул. Всё смотрел на него.– Ну смотри. И завидуй молча.       Но выражение её лица изменилось.       – Кровью от тебя пахнет. Кровью, смертью и бедой, – сказала она, и взгляд её изменился. И она будто… будто заново присматривалась к нему. – А ты порядком опустел с последней нашей встречи.       – А у него сердце на месте. Помогает всем вокруг безвозмездно, – дух прижался губами ко лбу юноши. Заботливым жестом он передавал частички силы. – Вот поэтому и опустел...       Стало вдруг даже жутко. Слова её задели, хотя она и говорила без явной неприязни, а даже почти равнодушно. Может, это-то и испугало, и Артемий обнял Ноткина покрепче. Чтобы страх ушёл, что бы эта тонкая, звенящая ниточка оборвалась и исчезла.       А ведь он обещал Ноткину, что будет осторожен…       – Я… мы завтра уезжаем. Поэтому ничего плохого не случится. Понемногу восстановится, – он взглянул в янтарные глаза, попытался улыбнуться, – верно же? Только не отдавай мне слишком много, ты же отгоняешь этих…недородков. Тебе нужны силы.       Этот испуг... Он передался Ноткину. И словно разрядом молнии пробежал по искрящимся сосудам, дух даже дрогнул. Но он крепче обнял. Не отпускал. Он был рядом. Держал Артемия в своих руках, защищал. Алая молчала, абсолютно невозмутимая.       – Всё будет хорошо, – прошептал он. – У нас всё получится.       – Хорошо, – сказал Артемий, это было как заклинание, ведь единственное, чего он хотел в эту минуту, так это спокойствия и уверенного знания. – Ты только щади себя. Не трать много…       – "Не трать много?" – спросила алая душа. Она казалась очень величественной в своём платье, с идеально прямой осанкой и холодным взглядом. – Он потратит столько, сколько нужно. Я не собираюсь делать всю работу одна. Уж если наши интересы на данный момент времени совпадают, извольте исполнять договорённость.       Она прошлась вдоль коридора, неслышно проплыла мимо них, а потом рассеялась. Артемий сглотнул, обдумал то, что услышал… значит, они сражались вместе. Это немного успокоило, это означало, что Ноткин не был один, вдвоём было легче. Алая душа, вероятно, защищала Даниила, пока он был ей интересен. Главное, чтобы она не навредила ему... Нет, не стала бы, он же ей нравился.       Ноткин отстранился, заглядывая в лицо и ласково провёл ладонью по его щеке.       – Не переживай, Золотце, – улыбнулся мягко. – Не беспокойся ни о чём.       Но ему нужно было идти. И печаль от расставания его тяготила. И не его одного.        – Мне пора, – дух выдохнул, прикрыв глаза. А руки его крепче обнимали Артемия. – Я буду беречь себя. А ты береги себя. Договорились?       – Угу, да. Договорились, – после секундного замешательства, Артемий всё же сделал то, что ему очень хотелось сделать. Он схватился за кожаную куртку и потянул на себя, чтобы дух оказался достаточно близко. Дыхание щекотало кожу. Артемий прижался к тонким губам, целуя перед разлукой. Потом отпустил. – Мы скоро сможем быть вместе. Теперь иди.       Это было настолько порывисто и страстно... что янтарный Ноткин на мгновение опешил. Он моргнул удивлённо, а затем облизнулся.       – Ох как… Ну вот теперь я точно могу идти со спокойным сердцем, – он тоже чмокнул Артемия в губы. Потом подмигнул. – До скорой встречи, сладкий.       Артемий смотрел с тёплой улыбкой, как вспыхнул янтарный свет, и дух ушёл. Поцелуй согрел, достиг самого сердца. "Да, всё будет хорошо" – снова про себя повторил Артемий. Он представил, как сможет обнимать Ноткина, когда тот будет в облике кота, будет лежать на коленях, мурчать и отдыхать. Постепенно силы вернутся, и они будут ехать вперёд и слушать стук колёс.       Так, мечтая, он спустился по лестнице и замер – там стоял Даниил. Замерев в нерешительности, Артемий всё же подошёл к нему.       – Как вы? – гадал, слышал ли он, как Артемий разговаривал с двумя душами. Но он не мог их слышать… И скорее подумал бы, что молодой человек разговаривал сам с собой.       Даниил стоял у окна и перебирал чётки. Артемию ещё не приходилось видеть его за таким занятием, но кое-что подсказало ему: это было следствием волнения и размышлений, порождённых им.       – Вы когда-нибудь думали о том, как выглядят ангелы? – мужчина не прерывал своего занятия.       Артемий с опаской качнул головой. Он сомневался, что в любое другое время Даниил задался бы таким вопросом.       – Ну... я раньше думал, что как люди.       Он будто ожидал этого ответа.       – Наверное, это более чем логично. В каком ещё облике они могли бы вмешиваться в жизнь людей, не вызывая потрясения и не меняя одним своим появлением ход человеческой истории. Только я полагал, ещё со времени своего обучения, что ангел – нечто страшное, грозное, что повергает человека в ужас и благоговение. Как... как, знаете ли, столб света. Как предвестник конца или великих перемен, – он помолчал. – Но теперь я склонен думать, что они и правда похожи на людей. Только как может не бросаться в глаза их инакость, их... могущество?       Тут Артемий и подумал, что Даниил их всё же слышал. Едва ли он различил, о чём они говорили, но, должно быть, полагал, что что сын Исидора считал их обычными людьми. И он не стал разрушать этой иллюзии. Ведь отец был прав, не посвящая сына в эти дела. К осознанию нельзя было привести за руку и открыть перед человеком несведущим, как книгу откровений. В подобной почве семя не могло прорасти, а только послужить началом безумия. Не потому ли случились те трагедии, о которых Даниил ему рассказал? Да, в этом не возникало сомнений.       – Что вы намерены делать дальше? – спросил Артемий, меняя тему. – Вы останетесь в городе?       – Посмотрим.       Он продолжил перебирать чётки и смотреть в окно.       К вечеру начали собираться. И вдруг Даниил сказал, что сам останется здесь, что в этом месте его не покидают особое предчувствие и ощущение значимости. Он распрощался с друзьями и ушёл наверх, в палаты с солдатами.       Стаху и Артемию передали письмо с заверениями и печатью, которые должны были подтвердить, что оба молодых человека имеют талант и стремление, знают азы хирургии и имеют практический опыт, отмечалось в письме так же их трудолюбие и сердечное отношение к врачам и больным. Прощание вышло таким, что к глазам подступали слёзы. И тем грустнее становилось потому, что очень важный этап жизни подходил к своему концу. Обнявшись с теми отважными людьми, с какими они имели честь работать, друзья вышли из больницы. В последний раз. Оюн ждал их у ворот, его громадная фигура в чёрном одеянии, должно быть, внушала ужас редким прохожим. Он молчал, ни взглядом, ни жестом не нарушал тихие минуты задумчивости и печали. Артемий думал о том, что нужно было скорее лечь спать, а с утра проститься с монахами и монастырём должным образом. Он ведь не знал другого дома.       Вошли в обитель тихо, в той же самой задумчивости. Оюн, убедившись, что молодые люди дошли до общежития, свернул к тропе, огибающей здание. Он направлялся в храм. Артемий постоял у двери, наблюдая за тем, как отдалялась его фигура. Было тревожно и бесконечно жаль наставника. Именно с ним нужно было провести утром последние часы.       Оказавшись в своей комнатке, Артемий проверил старую сумку, там лежали все его личные вещи. И ведь всё поместилось. Но что-то привлекло внимание, и он посмотрел в боковом отделении, там лежала тетрадь отца. Никак Ноткин тихонько подкинул её туда. Мысль о духе согрела и утешила, развеяла печаль, которая вот-вот сковала бы все его мысли. Он подумал о том, как распорядится записями. Что теперь делать с ними, увозить с собой? Или, может, их следовало уничтожить? На последнее он бы не отважился, тоска по отцу была ещё очень сильна, он бы просто не посмел сжечь тетрадь.       Так он и держал её в руках, вертел, разглядывал. И только теперь он вдруг заметил, глядя сверху, что в самом конце, у обложки, страницы измяты. Артемий мигнул, осторожно открыл тетрадь. Как заворожённый, пролистывал пустые листы медленно и ждал чего-то. Сердце стукнуло громко, когда он понял, что прочёл не всё.       Отец хотел вырвать последнюю страницу. Сверху край был надорван, но почему-то Исидор тогда остановился. Не в тот ли злополучный день, когда ему пришлось совершить прыжок, это случилось?       Отец обращался к нему через строки.       "Сын мой Артемий! Пишу тебе сейчас, но не знаю, прочтёшь ли ты когда-нибудь эти строки и найдёшь ли мои записи. Как ими распорядится судьба? Я не стал бы говорить тебе то, что собираюсь написать сюда, потому что не хочу никаким образом повлиять на твой путь. А ты должен будешь сделать выбор, который его определит. И я не сомневаюсь, что ты сможешь принять правильное решение, ты лучше меня, именно поэтому я никак не хочу повлиять на то, что рождается в тебе. Однако мне тревожно. Я жду, когда мне предстоит пройти испытание, а я чувствую, что это случится совсем скоро. Но я не боюсь смерти, и ты не должен бояться смерти. Смерть – только порог, и не мы ли должны это понимать яснее других, а то, что ждёт нас за этим порогом – это зависит только от нас. Тревожит меня не предчувствие скорого конца, а то, что останется в этом мире после меня. Я стар, а вот ты молод, но скажутся ли на тебе совершенные мною ошибки? Сколько тебе предстоит пройти? Как скоро мы сможем свидеться вновь, после того, как я покину этот мир? Я хочу верить, что эта встреча состоится, мой мальчик. С любовью, Исидор Бурах, твой отец".       Артемий сглотнул. Возможно, эти записи просто следовало оставить. А вот эту страницу, с этим прямым посланием, он должен был забрать. И аккуратно он надорвал листок, потянул вниз. Разрыв был ровным, аккуратным и прямым. Артемий отложил тетрадь, а этот листок, словно это было драгоценное письмо, сложил вдвое и убрал в сумку.       Усталость всё больше одерживала тело, он лёг, даже не раздеваясь, и уснул, стараясь думать о хорошем. О том, как они все запрыгнут в поезд, как тот тронется, и станция окажется далеко позади. Обитель будет видна на вершине холма, и вот тогда, наверное, вновь заноет сердце. Но всё будет хорошо, они переживут эту войну и вступят в жизнь совсем другими людьми. Рядом будет Ноткин, и Артемий попробует наталкивать друзей на тот же путь прозрения, что открылся перед ним самим.       Мысли плавно перетекли в сон, но долгожданный отдых прервался.       "Артемий! Артемий, скорее, они надвигаются!"       Он раскрыл глаза и рывком сел. Предупреждение, нарушавшее его сон, исходило от Ноткина. Он был не рядом, но где-то там, в ином пространстве, и это очень взволновало Артемия. Он поднялся, прислушиваясь, но ничего не мог уловить. Тревога же возрастала, торопила выйти из комнаты. Вот тогда-то он услышал звуки выстрелов и какого-то неясного грохота.       "Они надвигаются". О надвигающемся ли наступлении или волне недородков и других душ, привлечённых нападением, но всё говорило об одном. Монастырь не спал, прислушивался всю ночь, а теперь и вовсе загудел как рой. Артемий сбежал вниз, к детям, которых уже будили. Сосредоточенная Аглая просила всех соблюдать спокойствие, что бы ни случилось, они – мирные лица, им ничто не должно угрожать. Привели Лару, и она помогла малышам скорее одеваться. В саду слышались окрики солдат, скрип колёс. Что происходило, почему, как? А если... а если будет сражение? И не в городе, а прямо здесь и сегодня же?       Артемий в этой общей суматохе выбежал во двор и понял, что все монахи скорее собираются, чтобы на время покинуть обитель. Все ли? Нет, наверное, всё же не все... и подумалось об Оюне. Если он вновь был в храме, в своём глубоком трауре, то мог пренебречь безопасностью. Он вообще мог посчитать, что храм – самое надёжное место для того, чтобы пережить все беды. Нужно было скорее бежать к нему и попросить... попросить уберечь себя хотя бы во имя той дружбы, что крепко связывала его с отцом.       Артемий бросился туда, воздух казался ледяным и жёг грудную клетку при каждом шумном вдохе.       По пути ему попадались хорошо знакомые лица, которые были искажены внутренней борьбой. Послушники, вернее, те, кто раньше ими были, спешили с сумками к детским комнатам, полагая, что именно оттуда они, собравшись вместе, пойдут к станции.       А он вбежал по ступеням, открыл двери храма. Оюн был здесь, стоял на коленях перед алтарём и ликами. В любое другое время Артемий не решился бы так грубо прерывать молитву, но не теперь. Он подбежал к склонённой фигуре и схватился за плечо по черной рясой.       – Нужно уходить, становится опасно.       Конечно, сражения могло и не быть, но не лучше ли было быть готовым ко всему? Но Оюн молчал и даже ещё сильнее сгорбился.       – Зачем спешить с тем, чтобы расстаться с жизнью? – вновь попробовал Артемий. – Я уверен, что... отец хотел, чтобы...       Но он не договорил, потому что грубое лицо наставника исказила боль и вина.       – Ты не знаешь, чего он хотел, – сказал Оюн. – Уходи, оставь меня.       Сияние же сказало куда больше. Артемий отдёрнул руку, будто касался чего-то ядовитого и опасного. На ладони остался едва теплившийся разноцветный отпечаток.       – Не пытайся спасти обречённого, – говорил наставник надтреснутым голосом. – Я не боюсь расплаты за мой грех.       Во рту пересохло. Артемий остался стоять на месте. Он не хотел об этом думать. И раньше он подобной мысли не допускал. Но теперь никак нельзя было спрятаться от правды.       – Так это был ты... – на мгновение глаза застило гневом, и он был так силён, как и кратковременен. Это был Оюн. Это Оюн прервал земную жизнь отца. – Почему? Как ты мог!? Он же доверял тебе!       – Доверял не больше, чем тому адскому отродью, что ступало вслед за ним! – монах поднял голову, но тут же опустил, не в силах смотреть в глаза сыну, отца которого убил. – Исидор был безумен, когда я пришёл к нему в тот день. Я хотел лишь вразумить его, но его безумие проросло слишком глубоко. Я сделал это, чтобы спасти его душу. Чтобы не допустить распространения этой ереси.       – Отец был мудр, ты просто не мог понять его слов!       Оюн покачал головой.       – Я видел, что за ним стоит. Тень существа, нечеловеческого, тёмного. Я только... хотел спасти его. И спасти тебя, чтобы ты не упал в объятия того же безумия. Я понимаю, что это никогда меня не оправдает. Я хочу умереть... и теперь, когда ты всё знаешь... меня ничего не держит в этом мире.       Гнев угас и оставил после себя скорбное эхо этих слов. Отец простил его перед прыжком. Наверняка он заранее знал, что подобное может случиться, иначе не предчувствовал бы свой рывок. Исидор был мудр и умел читать сердца. Да и разве Оюн мог поверить в существование иных миров, когда как исповедовал знание лишь о рае, земле и аде? Он был ограничен и слаб, и потому его стало даже жаль. Каково ему было узнать позже, что тело Исидора исчезло?..       – Я прощаю тебя. Отец бы тоже тебя простил, – Артемий смотрел вниз, на всё более и более горбившуюся фигуру. – Лучше спаси свою жизнь и... я нашёл тетрадь отца. Может быть, она прольёт свет на то, что ты не мог понять. Она в моей комнате. Когда сражение закончится, вернись туда и возьми её. Прощай.       Терпеть это гнетущее молчание он был не в силах. Развернулся и пошёл к дверям, услышав напоследок просьбу:       – Спаси себя.       И едва Артемий переступил порог, как немедленно раздался грохот. Стреляло что-огромное... и не здесь, а где-то вдалеке. Но всё равно Артемий закрыл ладонями уши, а потом побежал скорее туда, где должны были собраться все, кто покидал монастырь.       Когда он уже приближался к общежитию, душу охватывал попеременно то ужас, то обречённость или тоска. Он понимал, что это – цветная пыль, которая исходила от каждого мечущегося человека. Частицы попадали на кожу, впитывались и подкрепляли его собственный страх.       Лилич, другие сотрудники, послушники, которые решились ехать, и дети стояли уже одетые и готовые, с теми немногими вещами, что собрали. Гриф схватился за руку Артемия, выпучил глаза, будто хотел этим что-то сказать.       – ... нет грузовика, – послышался негромкий голос Аглаи. Страх сделался сильнее. То есть... то есть как это нет? Но как же их повезут тогда? И чёрт бы с самим Артемием, он, если надо, побежит рядом, но как же дети?       Воздух сотряс новый грохот и звуки стрельбы. Кто-то среди детей тонко завизжал, и Лара бросилась к ребёнку, утешая и моля его прекратить кричать. Артемий же словно окаменел... он чувствовал не только панику их небольшой группы, он чувствовал угрозу, решимость, ожесточённость. И пока Аглая говорила с офицером, а дети хлюпали носами, он ожидал страшного.       Где были все остальные солдаты? Где Блок?       Он вдруг шагнул вперёд, расталкивая сверстников, подошёл ближе к Аглае.       – Что нам?.. – он недоговорил, потому что у ворот вдруг раздался истошный крик, а затем за воротами что-то взорвалось, подкинув высоко вверх землю.       Все интуитивно пригнулись, закрывая головы.       – Они идут! – закричали там, и офицер, говоривший с Аглаей, приказал отступить подальше.       Детей взяли на руки и побежали к саду.       – Без паники! Мы расчистим путь и вы покинете монастырь, основные силы сосредоточатся здесь, поезд сможет отправиться вовремя! – и крикнул рядовым: – Обеспечить защиту гражданских, приказ генерала!       Сердце грохотало в груди. Артемий нёс на руках плачущую девочку, и её слёзы причиняли его грохочущему сердцу боль. Как же они расчистят им дорогу там, где сейчас так грохотали выстрелы? Что делать, если у них ничего не получится? Он думал о монахах, которые ещё оставались в обители. О людях в домах. О врачах… их же не должны были?.. Ох, а Ноткин? Он был где-то за чертой. И он будет тратить силы до тех пор, пока Артемий не уйдёт из монастыря!       Неожиданно он остановился. И это не осталось незамеченным.       – Что? – рявкнул офицер.       – А… а брешь в стене? — спросил Артемий. – Она хорошо закрыта?       Аглая тоже остановилась и обдумывала его слова.       – Если… смотря как её заделали. Но, наверное, вы правы, за такой короткий срок её не могли основательно заложить.       Офицер побледнел.       – Где? – он первым делом подумал о том, что лаз может послужить входом для противника. – Показывайте!       Из рук Артемия забрали застывшую в напряжении девочку.       Рядовые отвели группу подальше в сад, а офицер вместе с Артемием и Стахом шли к стене.       – Р-раньше он был заставлен всяким барахлом, легко было отодвинуть, – сказал Стах. Зубы у него стучали. Ни на миг он не переставал прислушиваться к обороне ворот.       – А теперь?       – Не знаем. Лилич сказала о ней монахам. Они делали что-то, чтобы никто не мог через неё шастать.       – Показывайте, живо!       Они через густо растущие ветки пробрались к отверстию в стене. Там… там действительно было сложно пролезть, но вовсе не из-за цемента и камня. Просто лаз был забит. Основательно, без лома, пожалуй, нельзя было оторвать доски. Гвозди были выбиты аккурат между огромными камнями стен, но под досками был плотно прижат к самой щели металлический лист. Офицер осматривал всё это, тяжело дыша.       – Каково отверстие в размере?       Друзья показали его расположение руками. Тот выдохнул.       – Значит, так… Возвращаемся к группе. План меняется. Нужны инструменты.       Он говорил здраво, чётко, быстро. Обрубал все панические мысли. У него и свет почти не мерцал, вернее, не мерцал свободно, а бился в строго определённом ритме. Артемий тоже старался унять волнение, сосредоточится на цели. Ему ведь было не впервой, он делал это на операциях. Так и сейчас тоже была операция. Операция по спасению нескольких людей.       Они присоединились к группе. Офицер отдавал распоряжения рядовым. А Лара вдруг повисла на его плече.       – Артемий, что происходит? Скажи, что нам делать?       – Всё хорошо, всё будет хорошо…       – Бурах, бегом сюда. Рубин!       Пришлось силой разжать её руки.       – Слушайся военных и сохраняй спокойствие, – сказал он подбежал к офицеру.       – Так, инструменты у вас где? Вас сопроводят, но не лезьте на рожон, если через ворота прорвались. Чуть что – сразу отступайте сюда.       И теперь уже в ином составе они двигались через деревья к сараю. Обычно он был открыт, и Артемий надеялся, что никому не пришло в голову закрыть его на замок. Иначе потребовалось бы искать ключ, а за это время…       – Порядок, – сказал Стах, издали увидев, что дверь приоткрыта. В округе не было ни единой души, потому они сразу же вбежали туда и загремели инструментами. Конечно, они знали где что лежит, и потому нашли искомое, торжествуя, выбежали вон. Но звуки схватки изменились, и их ликование сменилось горьким пониманием. Тот грохот, тот скрип… это ворота. Ворота были распахнуты.       – Бегом!       Они вернулись к лазу. Выстрелы гремели уже ближе, хорошо были различимы голоса, выкрики, приказы.       – Где генерал? – забеспокоился Артемий.       – В монастыре. Поэтому они бросят все силы сюда! Для них его смерть важнее захвата поезда. Это уже… идеология. Быстрее давайте! Чёрт, они действуют слишком быстро.       И стоило им передать инструменты, как им приказали сидеть вместе с группой и не высовываться. Артемий вдруг понял, что… что еле стоит на ногах. Он держался теперь на одном лишь усилии воли. И смотрел на ладони, которые теперь едва искрились. Бессонная ночь, работа в больнице, волнение, всего несколько часов сна за двое суток… он действительно себя измотал. И теперь, пока в нём сохранялось это напряжение, ожидание худшего, свет испарялся. Но… но его должно было хватить. Должно.       Офицер куда-то запропастился вместе с Лилич. Двое рядовых где-то чуть дальше открывали лаз. Ещё двое с винтовками были с их группой и прислушивались ко всему, что происходило у стен обители. И всё это… всё это показалось вдруг странным, ненастоящим, неправдоподобным. Как сон или, скорее, кошмар. Или это так казалось ему. Хотелось зажмуриться и скорее проснуться. Чтобы скорее всё это прошло.       Четверо друзей стояли спина к спине, к ним прижимались дети. Послушники молились, замерев рядом с ними. Айза пыталась их успокоить. Юлия стояла у стены с отрешённым видом. Казалось, её ничто не пугало, и вообще, ничего необычного не происходило. И сам Артемий понял, что начинает погружаться в подобное состояние.       Что-то ударило по металлическому листу, им приказали:       – Двигаемся по трое-четверо к лазу, дети в приоритете.       Первой отправили Лару. Она послушалась, потому что с ней пошёл Гришка. Но рядовые проявляли беспокойство, они ждали офицера и его распоряжений.       Потихоньку, осторожно, пока звуки боя приближались, группа редела. Лаз был небольшим, и поэтому они так медленно переходили, надо же было протискиваться… В коленях усилилась дрожь. Артемий тяжело сглотнул.       – Их всё нет, – прошептал Стах. – Мы даже не знаем, что там творится! Ты слышишь? Слышишь?       Только он это произнёс, защищающие их солдаты вскинули винтовки и начали стрелять.       – Ложись!       – За деревья!       Они едва успели. Рядом просвистели пули, полетели щепки. Ещё в отдалении послышался звон стекла, это были окна общежития. Сердце стучало в висках, Артемий почти ничего не слышал. Но оглядывался и видел, что среди них остались ребятишки. Трое. А стрельба не утихала. Чем бы не обернулся этот бой… что бы не случилось, нужно было вывести детей за пределы стен. Потому что здесь и сейчас ничто не защитило бы их от шальной пули, от осколков… Перед внутренним взором встали все те увечья, которые люди получали на войне. А тут… дети. Несчастные дети.       – Стах! – закричал он и выбежал из-за одного дерева к другому, поднял сидящего на земле ребёнка.       Надо было двигаться к лазу, медлить было опасно.       Преодолевая страх, двигаясь полубоком, чтобы защитить малыша, он стал перебегать всё ближе и ближе к цели, к заветному выходу. С облегчением понял, что Рубин двигался следом, держа на руках девочку.       Пока Артемий перебегал от дерева к дереву, забыл о слабости, призывал все свои силы к тому, чтобы успеть. И надежда на лучшее вновь расправила крылья, когда он оказался у лаза и передал ребёнка военному, кинулся обратно. Его ровесники, послушники, прилипли к деревьям и не решались двигаться, глаза у них остекленели. Но они увидели, как Артемий возвращается за последним ребёнком и набрались смелости, побежали вдоль стены.       Последний малыш дрожал крупной дрожью смотрел на него широко раскрытыми глазами. Артемий подхватил его и крикнул:       – Последний!       Один из их защитников начал отступать к стене. Другой… краем глаза удалось уловить, как он упал на землю. Артемий прижался спиной к жёсткой коре и посмотрел туда, в нём взвилось желание помочь, но он бы не смог. Солдат, имя которого он так и не узнал, лежал бесцветный и пустой, с дыркой между глаз. Артемий не стал рассматривать. Он чувствовал, что сердце его упало куда-то к желудку.       Он ведь видел смерть. Видел. Так почему же ноги не слушались? Он сглотнул и собрался перебежать к новому укрытию, но почву сотрясло и комья земли посыпалась с неба. Взрыв. Артемий не слышал – в ушах стоял писк, и даже окриков не различал. Но вот рядом показался Стах, он сжимал уши ладонями. Головой качнул, показывая, чтобы друг бежал к нему. И Артемий побежал. Рубин перехватил ребёнка и снова мотнул головой. И ведь что-то говорил, но в ушах будто вата была, расслышать не получалось. Стах побежал. Вокруг поднялось столько пыли… неужели задели здание? Как же так… сколько столетий стояли эти стены?       Артемий старался не отставать, перебегал следом и увидел впереди, как один из послушников зажимал ладонью кровоточащее плечо. Задели. Он уже было добежал до следующего достаточно крупного дерева, но его качнуло в сторону, как будто кто-то толкнул, а следующий момент ноги потеряли всякую силу. Он упал. Не секунду телу стало очень горячо, но затем сразу – холодно. Ужасно холодно. Пыль осела, но Артемий не знал, что происходило над его головой. Руки упирались в холодную, влажную землю. Он попробовал привстать, но не вышло, руки были бледными и… бесцветными.       Должно же хватить… он должен был встать, ведь осталось немного потерпеть.       Он снова опёрся о землю, и даже смог немного приподняться. Но снизу, за голыми ветвями и деревьями он толком ничего не видел.       – Давай же! – донеслось глухое, и его рывком подняли, но из-за этого в глазах стало темно, а бок обожгло. Это была не боль, но что-то близкое к этому. Просто… там стало горячо. Во всём холодном теле только это место горело. – Они все вышли, скорее, туда и Лилич уже прошла!..       И Стах замолчал, удерживая друга стоящим на коленях. В следующую секунду Артемий увидел его глаза, полные ужаса. Стах смотрел вниз, на его торс. Искренне не понимая, Артемий попробовать посмотреть туда же. На губах стало влажно и липко. Он еле протолкнул воздух в выдохе.       "Кровь", – подумалось спокойно. Будто это была не его кровь. В боку… там что-то мешалось… и с каждой секундой боль становилась лишь сильнее.       Стах перебросил одну руку друга себе на плечи и изо всех сил потянул вверх. Не вышло, он сам ослабел, а Артемий был слишком тяжёлым. Тогда Рубин потащил его по земле. Ноги совсем не слушались. Артемий пытался ими перебирать и помочь хотя бы этим, но – не получалось. Холод пробирал пальцы дрожащих рук и ступни, медленно полз наверх, верно, желая окутать сердце.       Оно уже билось с перебоями. Этого ведь не могло происходить с ним… не могло…       – Держись, брат, только держись, – Стах едва справлялся с дыханием, волок Артемия вдоль стены к лазу. И голос звучал как будто сквозь толщу воды.       У общежития что-то глухо грохнуло. Друг настороженно остановился и всматривался за деревья. Артемий почти не слышал, что кричали люди, но смотрел туда же и видел, как валил из выбитого окна дым. Одежда вся намокла от крови. И было жутко думать о том, как много её утекало прямо сквозь одежду и пальцы, и как мало осталось её внутри... Было больно. Но Артемий думал, что должно было быть ещё больнее. Как же так... Как же так вышло...       – Ничего, – Стах схватился за него и снова потащил, – я тебя зашью, я смогу... Только сейчас... ух... потерпи, старина. Там Лара и Гришка ждут... Мы убежим, я обещаю тебе. И пусть вся эта дрянь останется позади, ты только живи... прижми ладонь плотнее к ране.       Рубин весь взмок, но продолжал тащить друга, сцепив зубы, подальше от запахов крови, пороха и железа. А руки Артемия уже не держались на животе... Внутри что-то булькало. Он не слышал, скорее чувствовал... Булькало и хрипело. Не могло же быть такого, что бы это он сам так дышал?       – О нет... нет-нет-нет, держись! – Стах остановился, навис сверху, попытался своими уже и так перепачканными в крови Артемия руками зажать рану. Беспорядочно восклицал: – Чёрт! Боже, как же… Господи! Эй, помогите его протащить! Бинты, тряпки! Что угодно!       Стах крикнул, а потом быстро вскочил на ноги, чтобы пробраться через кусты к лазу.       А Артемий лежал на земле, холодея. Страшно не было. Он ждал страха, но никак не мог его ощутить. А что чувствовал отец перед смертью? Почему-то думалось только об этом.       Тело поднялось с земли. Тепло потянулось к нему, а потом был только свист в ушах. Артемий слушал своё сердце, его беспорядочный, сбивчивый стук. Руки Ноткина вкладывали в холодное тело тепло. Куда дух перенёс его? А как же ребята?.. Что будет, если они не найдут его тело?       – Не говори, – прошептал дух, он будто понял, о чём хотел спросить Артемий. – Не трать силы на пустые разговоры. Сейчас не это главное.       Артемий не мог ничего толком увидеть, глаза застилала пелена. Только лицо Ноткина с пылающими глазами он ещё немного различал и понимал, что они ещё где-то у монастырских стен. Сюда долетали отзвуки боя, но они были ещё тише, чем раньше.       – Ничего... я отдам тебе всё... всё отдам, слышишь? – Ноткин говорил очень тихо.       Артемий из последних сил мотнул головой. Нельзя было полностью опустошаться. Ведь тогда Ноткин… что будет с ним? Что ждало душу, если и после прыжка она полностью обесцветится? Это было слишком страшно.       – Золотце, не надо, – заговорил Ноткин сбивчиво, руки его дрожали, а глаза были полны страха. Его сила лилась в Артемия, но добрая её часть утекала в пустоту, просачивалась сквозь. – Артемий, смотри на меня, смотри... Ты не думай, я тебя выхожу. Я позабочусь о тебе!..       Артемий вновь с трудом вдохнул. Он чувствовал, что становится как будто легче, потому что Ноткин отдавал и свой свет, и свет Артемия, который хранился в его сердцах.       Но холод неумолимо просачивался под кожу. И тени заметались, кто же мог их отбрасываться? Беспорядочные, жуткие, чёрные.       Ноткин вскинулся. И его уже едва ли человеческий облик мог устрашить любого, вся фигура полыхала пламенем.       – Падальщики. Я думал, успел всех отогнать... Полежи, любимый. Я смогу защитить тебя, – Ноткин шептал сбивчиво, а руки его трогали волосы и лоб так ласково. – А потом... мы справимся. Ты справишься. Ты ещё окрепнешь, станешь сильным.       Артемий уже не видел. Дышал с трудом, тяжело. Внутри странно хлюпало. Но он слушал и понимал: вокруг что-то происходило. Он слышал, как лязгали зубами голодные пасти, как крались хищники, и крались именно за ним. Но что было хуже, и что резало гаснущую душу, так это голос духа. Он говорил слишком нежно и тепло. И это заставляло тело полнее ощущать холод, боль, скорую смерть...       Он уже почти умер.       Ноткин окутал его теплом и поднялся. Только один раз вспыхнула его фигура на фоне неба и ветвей. Артемий из последних сил смог это разглядеть. А потом и слышать уже не мог.       Он чувствовал всю необратимость запущенных ранением процессов. Он понимал, что вот-вот умрёт. Он думал с болью и сожалением о том, что Ноткин напрасно отдавал свои силы неблагодарной цели – его ведь не спасти. И глазам становилось тепло из-за проступающих слёз. Он думал о друзьях, о том, что они не знают, что стало с телом, почему оно вдруг исчезло и куда...       Сердце стукнуло тяжело один раз, другой... Из лёгких рвался последний тяжёлый вздох. Артемий понял, чего хотел бы. Понял это отчётливо, за мгновение до смерти.       Он хотел, чтобы отец, где бы он ни был, обрёл радость и успокоение. Он хотел, чтобы друзья не стали искать его и скорее убежали бы подальше от монастыря. Он хотел бы, чтобы Ноткин не горевал, чтобы не мучил и не истощал себя. Чтобы он избежал схватки с недородками. Вот и всё, чего бы он хотел.       Из раны сочилось расплавленное золото. Артемий выдохнул в последний раз. Сквозь воздушные потоки прошла золотистая волна – едва заметные пылинки – и весь он рассыпался на тысячи таких невесомых частиц и рассеялся по округе.