Жизнь истинная

***

      Над домом с выбитыми и заколоченными окнами, вставало солнце. Сам он был тёмным и тихим, но справа, у самой крыши, тянулся из тонкой трубы сизый дымок. Вдоль дороги стояли такие же похожие на этот серый кирпич домики. Пригород. Конечно, тут было не так удобно, как в пределах города, но там-то дома были куда выше и выглядели жутко. А где-то же и вовсе... стояли руины, – артиллерия постаралась, когда здесь прошлись армии. А этот домик ещё был очень неплох, пусть и старенький, но в нём даже стояла чугунная печь, не раз их выручавшая.       Степь была молчалива, спокойна и водяниста. Паренёк, который двигался осторожно в непомерно больших резиновых сапогах постоянно оглядывался и шёл, стараясь не тревожить воду. Снег ещё не весь сошёл, но рядом с их домиком уже образовалось болотце. Высокая, очень тонкая фигурка в тулупе пробиралась ко входу. Последовал особый стук. Было тихо. Парень ещё раз постучал. После пары долгих секунд ему наконец открыли.       – Ну вы что там, уснули? – недовольно сказал он и зашёл в дом, дверь за ним тут же закрылась.       – Нет, – шикнул мальчишка того же возраста. – Давай, снимай сапоги, сейчас мой черёд идти. Что добыл-то?       Сапоги оказались на полу, с них стекали капельки воды и быстро впитывались в грязный старый ковёр.       – Вот, – худощавый парень начал вытаскивать из карманов добычу: пачку хрустящих хлебцев, банку тушёнки, пару неприятно пахнущих металлом инструментов, коробку гвоздей. А потом из внутренних карманов на столик в прихожей опустились и пачки лекарств.       – Хм, ничего так. У тебя это дело хорошо получается. Не застукали тебя, Спичка?       – Ещё чего, – прозванный Спичкой за свою худобу, парень сбросил тулуп и передал его товарищу. – Ты в центр не ходи пока, пошарь у той булочной, помнишь?.. мы тогда смогли тёплого хлеба утянуть. И, смотри, не попадись. А, ещё батареек для приёмника возьми, надо вечером послушать, хоть узнаем, чем война кончилась.       Его смена надевал сапоги и сброшенный тулуп.       – Хорошо. Ещё веток каких надо понабрать, у нас топить скоро будет нечем... – но замялся, погрустнел и сказал: – Слушай, ей хуже стало.       Спичка смотрел на гору притащенных им лекарств. Ни для кого, наверное, не стало бы секретом, что на их добычу ушло больше всего времени, а ведь он мог своровать что-нибудь съестное. Хоть немного картошки, например.       – Может, они помогут? – сказал без былой уверенности в голосе и повернул веснушчатое лицо к товарищу.       – Не знаю. Я это… пошёл я.       Спичка закрыл дверь. Из добытого взял пачки таблеток и прошёл на кухню. Вернее, кухней это было до того, как началась война, и хозяева дома сбежали. Теперь, когда под его крышей жили беспризорники, кухня стала и спальней, и местом сбора на совет. Тут хранились продукты и тёплые вещи. И тут же, рядом с печкой, в которой ещё теплился огонь, лежала на матрасе худенькая девочка. Спичка не решился пока на неё смотреть.       Самые маленькие из их товарищества спали в одной куче. Обычно они и не ходили в город, а бродили по окраине и передавали вести. А вот постарше которые, как он, были добытчиками, они и довольствовались малым, ютились на краю наваленных на пол одеял.       Без тулупа было не так тепло, хотелось накрыться пледом и замереть на месте, но Спичка сперва решил разобраться, как нужно было применять таблетки. Начал читать. Синица встрепенулась в ворохе одеял, приподняла голову.       – Пять минут, – попросила она сонно и уронила голову в складки. Заснула.       Спичка мог бы дать ей не пять, а все двадцать: спать не хотелось, даже несмотря на усталость… поесть бы ещё. Он стянул грубые шерстяные носки. Пятка была дырявой, её бы зашить… Но пока Спичка, набравшись смелости, подсел ближе к матрасу, на котором, в отдалении от всех, спала Мишка. Дыхание её было тяжёлым, хриплым. Но пока не кашляла, только стала ещё бледнее и вся горела. Значит, надо было дать ей что-нибудь от жара. Может... может, и выкарабкается.       Зима выдалась тяжёлой. В степи, в их родном городе, вообще были суровые зимы. Все понемногу переболели, вот только двоих подкосило особенно сильно. Починка умер ещё в середине зимы. Теперь вот Мишка боролась с болезнью, худющая, вредная девчонка с недоверчивыми глазами. Другие её не жаловали, но вот со Спичкой они даже поладили. Она же мелкая, думал он, сложная. С ней и не играл никто, она вообще долгое время жила совсем одна. А он и привязался, как младшей сестрёнке. Пару раз ей было совсем тяжело, но потом вдруг становилось лучше. Да и весна наступила, понемногу теплело, и хотелось верить в лучшее.       Он снова начал читать названия препаратов, вертел упаковки, чтобы понять что от чего помогало, что он вообще там в спешке понабрал. Спичка хорошо видел буквы, хоть света и было немного. Беспризорники заложили окна пакетами и сверху забили досками, чтобы те держались, это помогало от сквозняков. Тонкие лучики пробивались сквозь щели и ложились пятнышками на руки и картон пачек. Мишка завозилась, повернула взлохмаченную тёмную голову. И закашляла.       – Ты... ты здесь? – она вынырнула из-под одеяла. Глаза её болезненно блестели, и стоило только Мишке увидеть его, их выражение изменилось. Будто в них угасла надежда. – Спичка.       – Я тут тебе кое-что принёс, – он показал ей коробочки. – Представляешь, аптеку открыли, начали лекарства завозить. Значит, всё будет хорошо. Потом и еды побольше станет... а там посмотрим.       И достал бутылку, в которой они держали кипячёную воду. Выдавил на ладонь одну таблетку. Написано было, мол, противопростудное. Авось и поможет.       – На, выпей вот.       Но едва привстав, она закашлялась. Не нравился ему этот кашель с хрипами, так Починка кашлял, а потом... Да нет, обойдётся. Мишка всегда выбиралась, а сейчас средство съест, и ей станет получше, он в это верил.       Она смогла проглотить продолговатую таблетку, запила и легла, а он так и сидел рядом, ёжась от холода.       – Ты, – слабый и хриплый голос был-едва едва слышен из-за одеяла, – ты дальше... подальше сядь. С меня же перекинется.       – Не перекинется, – сказал он, нахмурившись. И для пущей убедительности помотал светлой головой. Только она не смотрела, закрыла глаза.       Вот он сидел и ждал чего-то. Действия таблетки, наверное, но результата всё не было, дыхание Мишки было таким же затруднённым. Ноги затекли. Спичка поднялся, подбросил в печку ещё немного досок и веток, чтобы огонь не погас, сел и тут понял, что сил совсем не осталось. Он так и продолжал сидеть на низенькой табуреточке, повесив голову. Вот теперь-то сон подбирался. Парень и сам понимал, что ему надо поспать, даже если совсем немного. Ночью ещё раз сможет сбегать в город, посмотреть, что там ещё случилось, и своровать что-нибудь нужное.       Вдруг стало очень тепло. Он даже подумал, неужели это солнце светит через щели во всю силу?.. но было тепло не только затылку и спине, и с солнцем это было не сравнить, а вот... а вот с одеялом – да. Таким мягким, тёплым и лёгким. Спичка даже заулыбался в полусне, но шаги совсем рядом, тяжёлые шаги, его встревожили. Так не могли ходить ни малышня, ни его товарищи. А ходил кто-то большой... Спичка замер, сглотнул и не спешил вскакивать на ноги, а решил притвориться спящим и подглядеть, чтобы узнать, как следует поступить. Он так и сделал, только немного повернул голову и приоткрыл глаза.       Увиденное же заставило его широко раскрыть веки, он совсем позабыл о своём плане.       Пришелец был огромным. Как такой здоровяк мог к ним так тихо войти? Мужчина был высоким и широкоплечим и одет был странно. Спичка не сразу понял, как обозвать эту одежду, потому что его взгляд приковали руки незнакомца. Тот опустился на колени рядом с Мишкой, одна ручища прикоснулась к её лбу, а другая легла на грудь. Спичка смотрел как зачарованный. Они светились. Его руки светились!       Мишка вдруг издала короткий хриплый звук, а затем задышала шумно, но каждый новый вдох был легче предыдущего. Будто свет, который излучали эти руки, прогонял болезнь.       – Ты... – позвала она, но незнакомец не шевельнулся.       – Чш-ш-ш... – послышалось Спичке.       И хоть бы кто сейчас двинулся! Хоть кто-нибудь открыл бы глаза и увидел то, что видел Спичка! Но все спали сном, более глубоким и здоровым, чем ночью. Потому что в комнате стало светлее, и дышалось как-то... легко и приятно.       Спичка понял, что за чувство так его согрело. Он так давно его не испытывал, что чуть совсем не позабыл. Чувство безопасности. Чувство защищённости.       Мишка дышала спокойно. Мужчина отнял от неё руки. Спичка понял, что эта одежда чем-то напоминала зеленовато-грязные костюмы медиков. Он же видел их, когда ещё в городе были военные, врачи и медсёстры вытаскивали людей из-под обломков, только у них ещё повязки были белые, с красным крестом. А вот у мужчины такой не было.       Здоровяк повернул голову, и его задумчивый взгляд встретился с поражённым взглядом Спички, тот даже выпрямился и не мог перестать смотреть в глаза этому человеку. Если он вообще был человеком. Его зрачки, немного расширенные, светились тем же светом, что его руки. Мужчина сурово хмурился, но вот моргнул, совсем по-человечьи, и вдруг лицо его разгладилось, и он улыбнулся, что поразило не меньше, чем само его появление. Это была тёплая, немного виноватая улыбка. Будто он знал, что мог напугать Спичку и извинялся за это. В следующую секунду мужчина поднялся, вновь демонстрируя своё крепкое сложение, а затем...       Растаял в воздухе.       Спичка так и просидел на месте незнамо сколько времени. Он не знал, что и думать. Что это? Сон такой, ему привиделось?       Парень вздрогнул, когда Мишка завозилась, села на матрасе.       – Ми... Мишка! – и подскочил к ней, сел рядом и хотел спросить, видела ли она то же, что и он. Но девочка сонно попросила:       – Дай воды, пить хочется.       Спичка подал ей бутылку. А потом... а потом заметил, что на её кофточке, на груди, остался едва золотящийся след.

***

      Сеточка, сплетённая из множества цветных нитей, слегка дрогнула, вспыхнула, обдавая пришедшего искрами. В этом пространстве, в этом… коконе пропадала всякая необходимость сохранять обыкновенный человеческий облик, не нужно было поддерживать иллюзию плотной кожи и одежды. Не то чтобы у него это отменно получалось, даже на время не умел скрыть некоторые странности своего облика. Дух взглянул на руки с пророщенной Нервой. Они до самых локтей были налиты свечением, в предплечьях бились сгустки, по природе своей похожие на сердца и наполненные золотом. Каждое сокращение заставляло сосуды Нервы переливаться светом.       А мальчишка-то его видел. Одно дело девочка, он регулярно навещал её. Непростой, видно, был паренёк, раз смог его увидеть. Вот бы и друзья смогли… Но они пока были не готовы. Насильно открыть им глаза было бы чудовищной ошибкой. Приходилось ждать, дарить подсказки во снах, проявлять заботу незримо и бессловесно.       По сплетённый нитям, как по ковру, дух пошёл босиком.       Мог ли он не помнить что-то важное? Что-то… необходимое, чтобы найти способ привести сюда друзей. Память была частично утеряна, и воспоминания возвращались не сразу. После совершённого рывка боль была такой ужасающей, что он мог бы обезуметь, если бы тело, испарившись бесследно в своей смертной форме, не стало чем-то иным здесь, на этой стороне. Пережив состояние, наиболее близкое к истинному, ужасающему небытию и немного окрепнув, он начал вспоминать. Отец был рядом, это он нашёл сына, но был в большей степени наблюдателем и не спешил наполнять тем светом, что сам в себе хранил. Отец был мудр и хотел, чтобы Артемий сам смог встать на ноги и начать действовать.       Радость от того, что он не растворился в пространстве, что он сохранил себя, что наконец вновь видел отца – всё это придавало сил. Но не обошлось без огорчения и страха, но вовсе не нового мира, открывшегося во всех своих гранях и пространствах, он боялся. Он не мог понять, где же Ноткин. Где янтарных дух? Сердце помнило о нём и сжималось от тоски и чувства глубокого одиночества.       Ноткин отдал ему слишком много света… и весь свет золота. А Артемий… Артемий утратил янтарь. Связь была потеряна, и лишь надежда обрести её вновь не давала впасть в уныние.       Золотящаяся душа ступала по цветущему саду, очень красивому. Подобное "возделывание" грани очень сильно отличалось от паразитирования на живом существе, требовало большого вклада, и защищать его нужно было тщательнее. Артемию нравилось бывать в таких местах. Это было… владением. Территорией того, кто далеко не всех желающих пропускал сквозь серебристый купол света. Артемий мог сюда приходить, хоть он никогда напрямую не говорил с хозяином этого сада. С ним говорил отец, они были почти неразлучны. И постоянно в них, в их сиянии шёл разговор о свойствах той материи, что они обрели здесь. Артемию было интересно, и он бы замирал неподалёку и слушал, если бы сердце не желало отчаянно найти тех, кого оно потеряло.       Пространство над садом было тёмным, глухим. Как полотно. Только у верхних границ едва поблёскивали серебристые вкрапления, очень похожие на звёзды. Если бы не пышные деревья, в этом месте было бы темно, но извилистые стволы, корни и ветви были пронизаны жилками. Цвет перетекал по ним вверх, чтобы превратиться в светящуюся цветную крону в тонкой Лимфе. Листья, почки, цветы были полупрозрачными, яркими и светящимися. Каждое дерево светилось своим цветом. Только эта красота не радовала его, объятого тоской и тихой болью. Он ведь и пришёл сюда только потому, что ему нужно было подумать.       – … время не однородно, я это замечал ещё тогда, но всё же ты не прав. Время неподвластно нам, это просто ход вещей. И я не понимаю, признаюсь, зачем ты с такой алчностью желаешь подмять его под себя.       Отец говорил спокойно, и по голосу было слышно, что он едва заметно улыбался. Может, этого не заметил бы никто, кроме Артемия и того величественного духа, с которыми отец любил спорить.       – Не подмять, но иметь возможность менять его по своему усмотрению, – отвечал ему сильный, энергичный голос. – Не станешь же ты отрицать, что у тебя это иногда получается. Ты меняешь его, но не внутри самого себя, не своё восприятие времени. Это важно понимать.       Отец помолчал.       – И всё же, – слова разлетались по пространству вместе с взвесью лазурного цвета, – это воздействие не на время само, а на процессы. На… давай скажем так, восприятие других существ. И время в соседних или отдалённых пределах при этом неизменно. Время – всего лишь последовательность. Связь. Между тем, что уже случилось, и тем, чему суждено случиться. Всё… всё беременно связями. Даже вещи, которые вроде бы не имеют ничего общего. Всё может быть связано и лишь так вещи вновь и вновь обретают свой смысл.       Золотой дух приближался, ему была далека эта тема, поэтому он слушал, но не раздумывал слишком глубоко. Время… он ориентировался только по тем часам, что продолжали отмерять дни и недели найденных им друзей и тех несчастных ребятишек, на которых он натолкнулся случайно, но которых не мог бросить. Ему страшно было думать о том, сколько времени прошло по меркам янтарной души.       Под цветными ветвями не могло быть тени – только свет, но всё же возникало ощущение уединения, которого хотели достичь говорившие. Только отец всегда прерывал ход своих размышлений и уделял внимание сыну. Так было и сейчас, он поднялся на ноги и обернулся к фигуре, замершей на расстоянии, Исидор был окутан дымкой, лазурным туманом. Отец не размыкал губ, но голос его достигал своей цели.       – Ты вернулся, мой мальчик. В этот раз ты ушёл надолго, – глаза его, посерьезневшие и обеспокоенные, следили за биением золотого света. Сам он никогда более не ступал туда, где начался его путь, ни о чём не спрашивал, но видел. Цветное сияние не могло ничего утаить. И этот мир, открывшийся, бесконечный, был миром абсолютной искренности. Отец видел всё. – Ты правильно поступил, придя сюда. Останься здесь ненадолго. Подкрепи себя, отдохни.       Он был обеспокоен. Ему не нравилось, что сын вместо того, чтобы найти собственное владение и укрепить свои позиции в высших пределах, метался по бесконечной череде граней и плоскостей в своём поиске. Но он никогда ничего не запрещал. И никогда не указывал. Теперь – тоже. Кроме того… он чувствовал за собой вину. За собственный выбор и бессилие в помощи своему ребёнку.       Исидор поднял руку и коснулся крепкого плеча, из ладони его просочилось сквозь кожу несколько крупных лазурных капель. А после он вновь повернулся к духу, чей серебряный свет был настолько ярок, что различить черты лица было трудно.       Возможно, стоило прислушаться к этим словам. Только отдохнуть Артемий всё равно не смог бы, не сумел бы обрести покой.       Стопы сами направились к дереву, чья крона светилась тёплым огнём янтаря. Цвет это был тот же, но Ноткину не принадлежал, не было в подвижных сияющих каплях его мыслей и чувств, и потому созерцание этого дерева только терзало сердца духа.       После перехода через смерть он вернулся в монастырь. В тёмный, серый и пустой. Там – ни следа искры, ни одного человека. В том мире была зима, поэтому ощущение складывалось как никогда гнетущее. Раньше в окнах горел свет, за стенами сохранялось тепло, но всё это осталось в прошлом. И, конечно, тут не было ни духов, ни недородков. И никаких янтарных следов. Слишком долго для этого мира Артемий набирался сил Там, в мире ином. И когда пришёл, его встретила лишь пустота. В городе и на станции, впрочем, остались следы. Он по крупицам узнавал о судьбах людей, и именно так смог найти друзей. Они ведь были ограничены телами, ограничены вещами этого мира, и он смог отыскать Лару, Стаха и Грифа по этим ориентирам. Он узнал подробности их побега.       В тот печальный день, когда Стах вместе с двумя рядовыми и каким-то тряпьём вернулся к месту, где, как он полагал, лежал раненый Артемий, Рубин обнаружил только лужу крови. Рядовые поспешно увели его, рассудив, что вот так, на ровном месте, люди не пропадали, и наверняка раненого забрали и оказали помощь. Потому что… ну а разве ещё были варианты? Если человек умирал, оставалось тело. Тела не было. Забирать умирающего, только чтобы тот принял смерть в другом месте, было откровенно глупо. Стах рвался искать, но их ждала вся группа, и время подгоняло.       Артемий знал об этом, потому что смог видеть сны друга, очень печальные сны. Рубин жалел, что не остался тогда и не пошёл искать, рискуя жизнью. Он уже и не надеялся, что Артемий Бурах мог быть жив. Лара и Гриф ещё надеялись, но день ото дня их надежды таяли. Но, что утешало, они держались вместе. Да так крепко, будто всегда были семьёй. Может быть, смерть Артемия, его пройденный порог, укрепил их связь. Наступила весна, война кончилась, и жизнь действительно потихоньку налаживалась.       А Артемий присматривал за ними.       Что случилось с другими монахами, он не знал, монастырь выдержал вторжение, но опустел, потому он посчитал, что искать их не имело смысла. Проникнуть в их сны, внушить покой или придать им сил он бы не смог. Достучаться до них было куда сложнее, чем до людей, мыслящих свободно, как получилось сделать в благодарность выжившим врачам. Погиб ли тогда Оюн? Артемий не был уверен. А вот Аглая Лилич умерла. Это была трагичная случайность. Её тоже ранило, в плечо, и она полностью опустошилась в поезде, когда станция уже была позади, а вместе с ней и оборона города.       А он только и мог рассчитывать, что когда-нибудь сияние, пройдя свой таинственный, неизведанный круг, вновь станет единым с телом. В новой жизни. С новым шансом. Возможно, это происходило после того, как тело-оболочка распадалась своим естественным образом. Может быть, он когда-нибудь даже поймёт механизм этого круга жизни. В верхних пределах было много тайн.       Дерево, цветущее янтарём, не отпускало его. Дух сел на почву, пронизанную светящимися корнями. И ничего не забрал. В этом не было нужды, ведь он был как никогда наполнен и силён, его чаяния и желания, его воля призывала к сердцам свет. На этой стороне, пока он заново обретал себя, прошло больше времени, нежели на земле. Месяцы земные обернулись здесь годами. Артемий издали смотрел на серебряного духа и на отца. Тот мало изменился, перешагнув через смерть. Артемий же, пусть и немного, но изменился. Отличавшийся силой в мире, в котором родился, здесь он начал ощущать, что такое истинное могущество. Он как будто… и правда стал таким, каким и должен был стать.       Разноцветные дары открывались перед ним. Но радости не было, только её слабый отголосок, потому что он помог сохранить жизнь ребёнку. Теперь же приходили невесёлые мысли. Вновь. Чем тогда окончилась битва с недородками?.. Золотой свет мерк и тускнел, ярче загорался синий, переданный отцом. Беспокойство и тревога чем дальше, тем больше брали верх. Как можно было узнать о Ноткине? Он не был привязан к материальному месту или какой-нибудь грани, так где можно было отыскать нужную ниточку? Артемий старался не думать о таком, но… иногда он жалел, что отец, знавший, где совершился переход сына и потому нашедший его, не оставил слабую душу и не помог Ноткину. Мысли эти были неблагодарными, да к тому же… среди бесконечного пространства легко было потерять связующие нити. А отец… поначалу он никуда не отлучался. И только когда твёрдо знал, что Артемий сам сможет его найти, что связь между ними крепка, вывел из той грани, где они находились, и показал множество других.       Безрадостный взгляд, куда бы не был направлен, всё равно поднимался к янтарным ветвям. Приходилось отводить и усилием воли сосредотачиваться на чём-угодно другом: на камнях, траве, ветвях, неясных узорах в тёмном небе, пока внимание вновь не рассеивалось.       Свет вспыхнул. В сады вошла другая душа. Сюда редко приходили гости. Это едва ли вызвало в нём интерес, если бы пришедшая не показалась ужасно знакомой. Золотой дух замер, подобрался и всмотрелся в алый силуэт, плывущий между деревьев. Узнавание обожгло его, и он немедленно оказался на ногах. Вспомнил. В порыве он устремился к ней, ругая себя же: почему он не подумал спросить о ней, почему не вспомнил раньше? Вдруг она что-то знала.       Алая душа остановилась у дерева, горящего пурпуром. Протянула руку к ветви, чтобы, как плод, сорвать Лимфу, хранящую капли силы. Теперь она не казалась такой уж сильной и яркой. Если она пришла напитаться сюда, думал он, значит, не хотела или не могла найти истоки сама, что-то заставило её опустошиться так стремительно, что она не стала рисковать и тратить время на медленное накопление.       В жесте приветствия и доброжелательности он коснулся её плеча. Отдал ей небольшой подарок, чтобы передать намерение. Но алая душа, только получив его, отпрянула и попятилась. Смотрела сияющими глазами на него, и чем дальше, чем меньше в них было гнева, и тем больше удивления и узнавания.       – Это я. Ты помнишь меня? – спрашивал Артемий, гладя на неё сверху вниз.       Алая душа не двинулась с места. Зато ответила.       – Перешагнул через смерть. Вижу.       – Помнишь нашу последнюю встречу? Скажи, что происходило потом? Ты… видела его? – его, Ноткина, янтарного тёплого духа.       На мгновение он подумал, что она не ответит. Что поднимет высоко голову и скажет, что ей нет никакого дела до них, и чтобы он не мешал исполнять её собственные планы. Но всё же золотая пыльца летала в ней. Смягчала и через неё создалась пусть и очень тонкая, но ниточка.       – Меня не было в монастыре. Я была с Даниилом.       Это стоило предугадать. И всё же невыносимая тоска легла в призрачную грудь.       – Я… понял…       Значит, не было никаких следов? Что тогда оставалось делать? И дальше летать по всей бесконечности пределов? А если… а если Ноткина здесь уже не было?       – В чём-то ты прав, – алая душа так и не пошевелилась, и говорила она с досадой. Золото побуждало её отвечать, будило в ней сочувствие, пусть она и не была этому рада. – Тут его нет. Пока.       Артемий взглянул на неё с надеждой. Алой душе это не понравилось ещё больше, но она продолжила, и через её слова, через алое сияние, он узнавал больше. Она продолжала следовать за Даниилом, глубоко очарованная. Она была с ним и теперь, и только нужда в скорейшем насыщении вынудила её прийти в сад.       – Он вернулся в то место. И я вместе с ним. Ему не даёт покоя разгадка, он снова в поисках, – пока она говорила, воображение рисовало фигуру мужчины в чёрном, ступающего по подтаявшему снегу и по сырой земле на территории заброшенного монастыря. – Он только что ушёл оттуда. И я видела там того, кого ты ищешь. Не знаю, надолго ли он там задержится.       Золотой свет замерцал, осветил всё пространство вокруг. Артемий давно не испытывал такой радости и благодарности. И часть его уже была где-то там, в том мире, где был и Ноткин. Почему он был там, зачем вернулся? Только бы дождался…       – Спасибо. Если хочешь, я позже сделаю что-нибудь для тебя.       – Я хочу только одного: больше никогда не прикасайся ко мне, не смей мне это отдавать, – сказала она.       И это было последним, что слышал Артемий, потому что немедленно прошёл через пространства. Он был так возбуждён и согрет мыслью о том, что увидит Ноткина вновь, и пересекал грань за гранью, спускался ниже, туда, где в сером клочке пустоты хранился маленький мир.       Эту бесконечную дорогу он преодолел быстро, потому что приходил сюда однажды, и помнил пути-линии. Вот он оказался в темноте, у каменной ограды. Но только его ступни коснулись почвы, приняв подобие этой материи, как он замер, настороженно вслушивался. Радость, что билась в нём, померкла. Покинутый монастырь был очень тих, но не бесцветен. Однако цвет, что Артемий чувствовал, ничем не напоминал жизнь и стремление. Это… это было похоже на тот самый отпечаток на полу отцовской комнаты. Просто след цвета, в котором хранились отголоски мыслей. Лишь тень от той силы, что могла сделать полумёртвое живым.       Солнце только зашло за горизонт. На небе не успели потухнуть его жёлтые лучи. Они, словно стрелы, пробивались через толщу облаков, пронизывая их тёмные туши насквозь. Яркой линией свет растягивался вдоль земли. Окрашивал полотно неба от ярко оранжевого цвета до алого, смешивающегося с насыщенным розовым, карминовым. И в высоте, там, где тёмно-синее небесное пространство уже наполнялось ночным холодом, загорались первые звёзды.       Дух прошёл то место, где когда-то его, истекающего кровью, волок Рубин. Остановился, прислушиваясь. Сияющая фигура немного потускнела. Грязно-зелёная одежда сливалась с окружением, и только едва светящиеся руки виднелись в темноте. Остановился, прислушиваясь. Он будто крался, сдерживая свой свет, тот был ярким и отвлекал от восприятия страшных отголосков. Неужели… неужели это янтарное сияние, то самое, стало таким? Горе сдавило горло, и в животе стало холодно и пусто, будто он не был наполнен светом.       Наконец он снова двинулся. Но не туда, где смог перешагнуть через смерть. Там ведь… даже никакого отпечатка на земле не осталось, ни единого следа. Пробираясь между деревьями, совсем неслышно и медленно, неуверенно, он искал. И чувствовал, что всё ближе и ближе к тому, кого так долго искал, но с каждым шагом ему становилось всё страшнее. Было больно. Он чувствовал и чужую боль, и она находила на него как туча и затмевала собою всё.       Артемий замер. В тени, у полуразрушенных войной каменных стен, стоял Ноткин. Неподвижный, с опущенной головой. Он призраком бродил среди оставшихся в монастырском саду деревьев и вдруг замер, абсолютно недвижимый. Чёрные, оголённые стволы темнели на фоне серого снега. С них с лёгкостью отделялась высушенная кора, словно чешуйки ороговевшей жёсткой кожи. Среди безжизненных корней ветер поднимал иногда пыль и частицы пепла, сохранённые льдом и снегом, и высушенные за день солнцем.       Блёклые капли плавали по пространству эфемерного тела. Неживые, безвольные, лишённые прежнего света, они лишь тускло поблёскивали изнутри, затвердевшие и острые. Текли по сосудам прозрачными осколками, грозились прорвать истончившуюся из-за слабости материю Нервы. Холод окутывал Ноткина. Копился тяжестью в его руках, ногах, ступнях и пальцах, делая их неподвижными.       Артемий замер в отдалении, смотрел и не мог пошевелиться. Смотрел на закрытые веки, которые отяжелели настолько, что Ноткин не мог открыть глаз. Весь он словно истончился и обледенел, казалось, что мог сломаться от любого, даже самого незначительного, воздействия.       Невидимый, неслышимый, настороженный, Артемий превратился в сопереживание. И чувствовал, заставив золотое сияние смолкнуть, слабый свет янтаря. Некогда полный силы и жизни, он угасал. Не задерживался в истощённых сердцах, прорастал в мелкие сосуды и застывал в них, чтобы потом пылью раствориться в пространстве. Сердца Ноткина и вовсе стремительно пустели. Лишь изредка они пополнялись новым цветом. Всё же воля ещё жила в нём. И ему было необходимо накопить цвет для движения, новых поисков. Но всё это происходило мучительно медленно. Отчаянье застывшим стеклом в венах кололо изнутри. Напоминало о себе с каждой новой каплей живого цвета, что Ноткин нехотя принимал. Жилы наполнялись тягучим страхом. И в груди образовывалась дыра. Она ширилась, захватывая всё больше плоти души вокруг. И была она… на том самом месте, где сердце когда-то полнилось самым ценным. Тем, что стало неотъемлемой частью его самого. Драгоценным Золотом. Тёплым и светлым.       Но теперь там была лишь бесцветная, мёртвая пустота. Дух истратил всё. Стал призрачной тенью самого себя.       Потеряв счёт времени и обыскав бесчисленное количество граней мира, Ноткин утратил, казалось, навсегда былую радость и подвижность цвета. И теперь он находился в стазисе. Дожидаясь, накапливая немного силы, позволяя нести себя потоку куда угодно. К любой грани мира. И если бы не тлеющая искорка надежды, то он бы давно растворился в небытии.       Об этом говорил его тусклый свет.       Острой болью вспыхивали в застывшем янтаре воспоминания и мысли. А вина, стягивающая его шею словно петля, тяжёлым грузом тащила вниз. Ошейник. Ободок, в котором не было и следа золота, он казался тяжёлым и холодным. И мысли янтарной души, как повторяющееся эхо, схватывали всё внутри холодом: как же так всё обернулось?.. почему Ноткин не был рядом с Артемием в момент, когда его ранило?.. почему не смог предотвратить это и защитить его?.. Он ведь пытался наполнить его тело цветом! Пытался передать как можно больше, чтобы сохранить жизнь. Отдал весь тот золотой цвет, что был передан самим Артемием ему. Отдал до последней капли…       Но чем больше Ноткин тогда отдавал, тем яснее понимал и ощущал, как эта жизненная сила проходила сквозь пальцы и растворялась вне тела. Он ничего не мог с этим сделать. Он был слишком слаб. Только надежда на Прорыв Артемия останавливала Ноткина от шага в бездну. Ему нужно было отыскать его след. Его цвет… хотя бы самую крохотную искорку. Он был здесь уже. И не один раз. Приходил вновь и вновь в надежде на то, что упустил из виду золотую ниточку. Вот и сейчас он пришёл. Только… только уже точно знал, что никаких следов здесь не было. Он досконально обследовал все места, где когда-либо бывал Артемий, был даже в том городе, где тот родился. И нигде ничего не было. Только абсолютная пустота. Этот мир потускнел. И стал бесцветным.       Ноткин больше не видел цвета в этом месте. Еле приоткрыл глаза и пустым взглядом рассматривал землю, не замечая, как стал слаб свет в его собственных сердцах, не замечая ничего вокруг.       Всё увиденное, услышанное и прочувствованное отражалось в золотой душе болью и нестерпимой тоской. Золотое сияние потускнело и почти не мерцало. Его словно… оглушили. Артемий глубоко воспринял это состояние, помножившееся на то, что он сам пережил в своих бесплодных поисках.       Но теперь он понимал, что ничего в высших мирах не происходило просто так. Никогда. И теперь… он видел Ноткина. Видел, даже не мог пошевелиться из-за оцепенения и муки. Верный Ноткин, милый Ноткин, его спутник, такой весёлый и уверенный…       Артемий шагнул вперёд, к нему наконец вернулась подвижность. Но он почти ослеп, почти обессилил от одной только мысли: а если бы… а если бы и сейчас он его не нашёл, если бы не остался в саду, если бы не пришла алая душа?.. Но об этом было слишком страшно думать.       Любовь, мерцающая в золотых сердцах вспыхнула с новой силой, озаряя чёрные стволы, ветки, землю, выглядывающую из-под снега. Онемевший, он двинулся вперёд, к замершему полупрозрачному духу. Он хотел согреть его, он хотел утешить, хотел наполнить, влить в него силу. Волна света его опередила и первая коснулась Ноткина и объяла легко, как мягкое тонкое одеяние, как шёлк, и по сосудам искрами побежал цвет. Под прозрачной кожей, наполняясь светом, забились сердца. Они оживали. И в одно мгновение процессы обмена цвета возобновились. Застывший янтарь плавился, растекался и смешивался с жидким золотом, радостно переливался.       Ноткин оглянулся, будто не верящий в происходящее. И встретился со взглядом Артемия. Все сердца одновременно прерывисто дрогнули, сжались, чтобы потом вновь забиться быстро и радостно. На шее с прежней силой вспыхнул ярко золотой обруч. Ноткин стоял, улыбался, не в силах сдвинуться с места. Резкое наполнение будто опьянило его. Он только руку смог протянуть навстречу, и почти не шевеля губами, безмолвно, позвал:       – Артемий...       По его щекам текли крупные, цветные слёзы.       И эту протянутую, ещё слабую руку, золотой дух перехватил, в ладонь тут же густыми каплями влился оживающий, заново обретающий подвижность янтарь. Одного прикосновения и этого обмена было достаточно, чтобы создать связь.       Теперь они никогда не потеряют друг друга.       – Я с тобой… – шептал Артемий и касался янтарного духа, гладил его руки и плечи. – Я с тобой…       Сердца бились неровно, но светились так ярко, и этот свет окружил две фигуры, создавая самый надёжный кокон. Там, где с нежностью касались золотящиеся пальцы, под кожей вспыхивали сосудики. Стоило только обнять Ноткина, как его тело, ещё не вернувшее былую силу, обмякло. Словно он был сделан из такого материала, который смягчался от любого прикосновения. Он полностью вверял себя золотым рукам.       Смешались воедино счастье, мука и трепет. И склонясь, Артемий прикасался губами к щекам, не позволяя янтарным слезинкам раствориться. Он хотел его обласкать, хотел стереть горе, навсегда стереть. Ведь теперь он мог, теперь он был в силах защищать и наполнять. И, желая больше всего на свете это сделать, поцеловал. Сладость наполняла его яркими искорками, и сам он с блаженством отдавал свой свет, щедро и непреклонно. Он наполнял его любовью. И теперь не было страха. Не было тревог. И жизнь в теле янтарного духа забила ключом. Сердца задрожали, в них вспыхнуло янтарное пламя. Оно горело, тянулось к золотому духу. Слабыми руками Ноткин обнял в ответ, прижимался в поисках защиты и тепла. И тепло было. Головокружащее, сладкое, желанное.       От поцелуя горели губы. Ноткин прижимался ближе, становясь сильнее с каждой новой каплей цвета. Золотящиеся руки обнимали крепко, но объятие это было как никогда бережным. Их тела насквозь прошивали нити и Нервы.       Выдох наслаждения всколыхнул в воздухе золотую пыльцу. Артемий смотрел в светящиеся глаза и не мог пожелать для себя ничего радостнее, ничего прекраснее. Ноткин оживал, расцветал в его руках.       – Я так долго искал тебя… – через золотой свет и слова лилось в другую душу облегчение и тень той невыносимой тоски, что он переживал, когда был одинок. – Я боялся, что с тобой случилась беда. Боялся, что…       Что поиски так и не принесут никаких результатов… Но сейчас он думал, что его всё равно вновь потянуло бы сюда, и их встреча была неминуема. Но как хорошо, что не пришлось ждать ещё, и что боль наконец отступила. И сейчас она находила выход через светящиеся, полупрозрачные капельки слёз.       Ноткин рассматривал его. Смотрел в сверкающие от радости глаза, в них то и дело вспыхивали янтарные искорки. Не мог он сдержать слёз. Не мог не улыбаться. Его наполняли почти потерянные чувства. Артемий вырвал Ноткина из бездны. Из пустой, холодной и бесцветной.       – Ты совершил... ты прыгнул... Преодолел... – шептал подрагивающим голосом. Он боялся говорить громче, словно мог вспугнуть своё счастье, и осторожно и бережно касался лица Артемия. Изменившегося лица. Гладил по щекам, водил пальцами по скулам. – Артемий... Золотце моё...       Чем же, в конце концов, был этот прыжок? Что действительно позволяло душе прорваться сквозь преграду и взлететь в высшие пределы? До собственного прорыва Артемий полагал, что дело было с сиянии, которое дух накапливал благодаря своим стараниям. Но едва ли всё было настолько просто.       Артемий нежил в руках Ноткина, улыбался и не мог насмотреться, не мог напиться чувствами, вложенными в сердце вместе с янтарным светом.       – Прости, что так долго шёл к тебе, – он прикрывал глаза, вдыхал, переполняемый горячим, ярким чувством. Янтарный дух был так нежен, так легки были его прикосновения… – Я тебя не забывал. Никогда не забывал. Ты… Ноткин. Дмитрий. Самый ласковый и самый верный.       – Я искал... искал и ждал... – голос Ноткина дрожал, но между тем он улыбался, так мягко и тепло... А затем он подался вперёд и прижался, прикрыв глаза, своим лбом ко лбу Артемия. – Я верил...       Безудержными были пальцы духа. Они изучали и водили по прозрачной, золотящейся коже безостановочно. И сосуды, пронизывающие руки, наполнялись цветом. Теперь, когда ожидание вознаградилось, когда рядом с ним был его любимый, нежный…        "Артемий…"       – Ты не виноват, не виноват ни в чём. Не смей винить себя, – Ноткин шептал уже немного прерывисто, вздрагивая иногда из-за переполняющих его чувств. Вновь открыл глаза, чтобы взглянуть серьёзно. Он был непреклонен и слышать ничего не желал о том, что дух мог быть в чём-то виноват.       Выражение лица Артемия немного изменилось. Свет, струящийся из глубины зрачков, мягко мерцал.       – Я люблю тебя. Я хочу провести эту вечность с тобой.       И взгляд Ноткина тут же смягчился, а с его губ сорвался негромкий смех, это звучание ласкало сердца.       – Ох, Золотце. Ты всегда умел удивлять, – он смотрел и говорил ласково. Прижался теснее и, нежно поцеловав, ответил: – Я тоже тебя люблю, Артемий. И всю свою вечность я посвящаю тебе.       Губы вновь налились цветом из-за соприкосновения. Это сочетание, их сочетание, окрашивало мир в самые лучшие цвета.       – Тогда пойдём отсюда, вместе.       Надо было унести его, туда, где никогда не было и не будет страшных отголосков вины и печали. Золотые руки обняли крепче, Артемий прижал к себе Ноткина и… их фигуры, ярко вспыхнув, исчезли.       Серый монастырь не утратил своего безмолвия, но воздух в саду был неспокоен ещё долгое время, и капли света разгоняли неподвижность и наполняли всё вокруг своими частицами.       В отдалённой грани, где они оказались, из пустоты соткалось видение. Небольшое пространство, в котором они могли пребывать, не побеспокоенные никем. Границы тонули в дымке. Огонь потрескивал – и иллюзия, и смешение цветов. Такая зыбкая полуматерия, существовавшая только по воле души.       – Жаль, что у меня нет места… большого и красивого. Чтобы я мог привести тебя туда, – прошептал Артемий и поправил мягкое покрывало на плече Ноткина. Так они и лежали: вместе, укрытые их же сиянием, сплетающимся в подобии ткани, сплетённые в одно цветными нитями. Голова его возлюбленного, его спутника в вечности, лежала на плече. Огонь горел у их ног, вокруг – только высокая трава, тень небольшого дерева и туман, туман, туман.       Ноткин мягко усмехнулся. По-доброму, ласково. Прикрывая глаза и уютнее устраивая голову на плече Артемия.       – Как же нет места? Вот, рядом с тобой самое замечательное место... – не открывая век, он водил пальцами по коже золотого духа. – Мы создадим свой рай. В любой точке этого бесконечного мира... Где только пожелаешь. Хоть бы и тут.       И никто не посмеет потревожить их. Никто не сможет отравить их свет. Обмен между их душами никогда не прекратиться и цвет в сердцах больше не иссякнет. Наполняя друг друга, одаривая благодарностью и любовью они возведут грани своего нового мира.       Ноткин приоткрыл глаза, чтобы вновь взглянуть на своего возлюбленного. Его облик, тот, который принял его дух, был создан его же волей. Так выглядела душа после Прорыва. И гордость за его Золотце вспыхивало янтарной радостью в сердцах. И эти искорки счастливые и яркие текли по сосудам, чтобы поделиться радостью с Артемием. И в тоже время в его сердца вливалось мягкое, горячее золото…       Когда Артемий совершил Прыжок, он был так слаб и так пуст. И отец смотрел на него с той же гордостью, пусть и не отдавал свой свет. Только потом он сделал это, и связь нерушимая укрепилась между отцом и сыном. И была горечь, было осознание всех совершённых ошибок, и вечно жила память о том, что осталось позади, там, в уже другом мире.       Янтарь неустанно наполнял сердца. Артемий улыбался, глядя в ласковые мерцающие глаза.       Только связь с Ноткиным могла быть такой – лишённой печали и постоянного напряжения мысли. Он был счастлив, здесь и сейчас.       – Да. Мы уже положили начало этому раю, – и он потянулся, чтобы поцеловать высокий лоб. В натяжении кожи и мышц вспыхнул свет, а на шее немного тянул, порождая дрожь, янтарный ремешок. Поводочек.       Значит, пусть это будет здесь. Их место, их грань. Место, которое будет их питать, куда они будут возвращаться всякий раз, когда только этого захотят.       Нега окутывала их души. Янтарь обещал: скоро в них вновь вспыхнет с неугасаемый силой страсть и игривость. Золото обещало никогда не утратить нежности. Такое у них было сочетание. Такая связь. И Артемий почувствовал, что только теперь для него после нескончаемой тьмы полусмерти наступает утро. Утро его истинной жизни.