Кольцо времени

      Сражаясь с этим уродом, я кое-что понял.       Вода не была страшной, отнюдь — это ведь лишь брызги и хаотичные потоки. Они не режут, не разрывают плоть, изматывают, но не причиняют физических увечий, да и мой противник не подходит ближе, только пучит глаза и вращает хвостом, разливая лужи. Магия непредсказуема, но Гатсу, на мой скромный взгляд, повезло меньше: перспектива сражаться с гигантской тварью, которая и не заметит как прихлопнет, наделяла мечника каким-то особенным безумием. Остывший разум призвал переключить внимание на бой, и как нельзя кстати плащ поднял тугую стену воздуха, рассекая ринувшийся в грудь поток воды. Что ж, раз чешуйчатый слизняк так и не смог внушить страх, я быстро с ним разберусь.       Оказалось на деле всё куда прозаичнее — сколько я ни нападал, в итоге попросту не мог дотянуться до него. Все атаки чудище гасило смерчем воды, поначалу казавшимся бурей в стакане, но с каждым разом отбрасывающим меня всё дальше и дальше. Единственным моим успехом оставался лишь один удар — я смог порезать ему язык, когда тот схватил меня им, как настоящая жаба, но хоть сколько-то исход это, увы, не решило.       Однако наблюдение вновь помогло мне — окунувшись в который раз в мёрзлую жидкую грязь, заметил, что келпи вовсе не так уж неподвижен и неуязвим, как казалось сначала. Пусть я пытался прорваться ближе, жабоконь стремительно возводил вокруг себя бушующий заслон и отбрасывал обратно, сохраняя между нами слишком осторожную дистанцию, но его выдали глаза. По чистой случайности, отерев рукавом набегающую с мокрых волос в лицо грязь, я прищурился и разглядел за столбом воды движение вертикальных зрачков — вот он, ключ к верному моменту.       Зрачки метнулись вниз, и вода поднялась пузырями до лодыжек, затем пошли по кругу, и несколько тугих струй слились в одну. Моргание предшествует всплеску — подпрыгиваю, читая движение; превосходно, вот она, победа. Подгадывая время для рывка, обхожу встречное течение, от сияния сильфов капли в воздухе искрятся и сверкают, преломляя свет, келпи разворачивается, возводя защиту — грязь бурлит, быстрая, стремительная, но я всё же быстрее. Рывок — нет, черт возьми, нет, — промах, снова плащ тяжелеет и наполняется водой. Есть и нечто новое — в сапоги заползает невиданный прежде холод. Вода в них теперь не хлюпает, она сочится изнутри и поднимается по телу вверх, сковывая, обездвиживая, заливает шею и льется в горло; игнорируя сопротивление, разжимает зубы.       На ум приходят те досадные детские страхи, когда Фарнеза чуть не утопила меня в реке. Ноги сводит судорогой холода, и подводные течения оказываются сильнее, а усталость наваливается как хомут. И Фарнеза на берегу… Не смеётся, не злится, не зовет на помощь — только лишь внимательно и при этом отстранённо смотрит, смогу ли я выплыть, но стоит выползти на мутный илистый откос, как отворачивается с горделивой улыбкой, и я не понимаю, чем она так довольна: мной или собой.       Освободиться стоит небывалых усилий, и больше волевых, чем физических — но наползающая удушьем холодная тьма резко сыпется в глазах бликующими элементалями воздуха. Плащ, надо отдать ему должное, безупречен, и легчает на плечах, стряхивая с себя воду. Эта дикая удушающая ловушка позволяет понять, что естество этого существа не ограничится одними водяными всплесками, но, может быть, и я смогу выдать что-то новое. Попробовать стоило.       Получилось приблизиться, ещё момент — да! Я проткнул ему шею, но слишком отвлекся — чертов сапог подвёл меня, скользнув по грязи, вода отбросила почти к самым ступеням церкви. Наглотался, смог быстро подняться, но тут спину обожгло настойчивой рваной болью — должно быть, ушиб. Женские крики рядом слились в один, напоминающий сестру, — осознание того, что я стремительно слабею и теряю фокус, пошатнуло ноги, и я отступил назад, жмуря залитые дождём глаза и вытянув в защите руку.       Гатс прорезал поток, устремляясь ко мне с огром на хвосте, вода вдруг схлынула с ног, а невнятный шепот Ширке пробился громче, ускользая от понимания — над церковью снова полыхнуло голубым, и я застыл, сжимая в слабеющих пальцах деревянную рукоять. Ведьма слепила глаза — настолько чистым был её свет; она тянула руки к небу. Нет, не она сама, показалось, — почти прозрачная сизая тень за спиной, высокая, искрящаяся, сопровождаемая гулом земли и дрожью воздуха. В мгновение ока дождь усилился, и капли захлестали по лицу почти болезненно тяжело. Остатки сил я потратил на то, чтобы преодолеть грязь, всадить в морду келпи клинок и схватиться за какой-то мусор, когда из переулков хлынул бурлящий речной поток без начала и конца. Троллей мгновенно унесло водой. Гатс опрометчиво ринулся в это бушующее болото наперекор всякому благоразумию, прямо в доспехах и с мечом, но я был ему благодарен — последним рывком он добил огра, и вода под ним окрасилась в ужасающе тёмный и густой красный.       Все эти фокусы плаща ничего общего не имели с настоящей стихией — зрелище повергло меня в ужас, являя разрушительную мощь Ширке. Она мерно покачивалась на самом краю крыши, направляя руками водяную массу, сметающую всё на пути. Холод добрался до спины, и с трудом я влез на обвалившуюся стену, чтобы наконец отдышаться, но река и не думала стихать. На крыше что-то происходило — какая-то возня, я поднялся на ноги, чтобы рассмотреть лучше, и увидел только как Каска падает в воду.       А следом за ней Фарнеза.       Сестра схватила её и завертелась в шумном течении; Гатс прыгнул в воду следом, я понял, что должен помочь и отпустил спасительную стену, неразумно отдаваясь во власть стихии. Кричать не было сил, бороться тем более. Последнее, что я увидел перед тем, как закрыл глаза — как тяжелое бревно ударяет в грудь, и как сверху смыкается непроглядная мутная толща.

***

— Тише, тише, не вставай.       Только лишь открыв глаза, попробовал подняться — не вышло. Вокруг было сыро, а под рукой кололась солома — когда свежие воспоминания ожили, едва понял, где нахожусь и кто рядом. Ширке, конечно же Ширке, не Фарнеза. — Ты сильно ранен, — просипела она. — И всё из-за меня. — Пустяки… — подавил мокрый кашель, приподнимаясь на локте. — Где Фарнеза?       Ведьма отвернулась и ответила голосом, наполняющимся слезами: — Они потеряли мои волосы… Они, слава духам, живы, и мы сейчас уходим за ними, но тебе надо остаться. — Что? Нет…       Голова звенела, и стоило лишь попробовать рассмотреть помещение, как и вовсе закружилась, и я сдался, откинувшись обратно на спину. Грудь саднило, под лопатками зудело от бинтов — они стянули ребра, и дышалось просто отвратительно. Должно быть, меня и впрямь не слабо потрепало. — Пожалуйста, — Ширке снова дотронулась прохладной ладонью до шеи, обездвиживая и приковывая к стылой соломе, — Не изматывай себя, обязательно поспи. Это очень важно! Сильфы истощили всю духовную силу, хоть ты и научился прекрасно ими управлять. — Плащ? — я вдруг некстати о нем вспомнил, и он тут же увлек мысли. — Где он?       Она глянула вдруг грозно и строго, но я понял, что мне наплевать — сейчас, только встану и суну ноги в сапоги, пристегну подсумок, накину пальто и можно идти. Скорее, пока госпожа не... — Пока не восстановишь силы, лучше не трогай его. При злоупотреблении волшебные вещи постепенно иссушают разум. — А? Ладно… — Я расскажу потом, а сейчас лучше отдыхай, пока можешь. Мы обязательно найдём их.       Ширке надвинула на глаза шляпу и выбежала наружу. Должно быть, она что-то снова наколдовала, потому как стоило только опустить голову, сон тут же отправил в болезненное небытие.

***

      Снилась не Фарнеза — почему-то мать, которую я уже успел забыть. Что она пыталась отыскать во мне, взывая с того света? Пробудить уснувшую вину? Страх? Стыд? Снова напомнить, как я малодушен и жалок, оставшись теперь совсем один? Быть может, посмеяться над тем, как воля случая отняла у меня сестру и выкинула в сосущее неведение? Во сне я вёл себя как в жизни: послушно и скромно, только вот в тот самый день, когда снег был теплым, а не ледяным, когда сухие чёрные ветки расчертили собой небо на тонкие причудливые витражи, когда я уже летел на бледный свет — на огонь в фонаре маленькой шестилетней девочки — она вдруг исчезла, и всё утонуло во тьме. Фарнеза не пришла. Кажется, я и впрямь умер.       Не было страха, не было сожалений. Пусто... Бездушно. Я ведь действительно просто умер, да? Раз так, мёртвым чувства не нужны. Интересно, если я стал призраком, смогу ли напугать мать? Стоит попробовать.       Я оторвался от земли легко, как будто и не снимал волшебный плащ, и посмотрел на снег. Так вот какой я — маленький и слабый. Жалкий, но пока ещё безгрешный — я ведь ещё любил тогда мать. Что же было бы, не встреть я Фарнезу? Ветер понёс меня домой.       Чердак привычно тих и тёмен. Мать жмётся клубком в кровати, сберегая тепло. Вот же дурная, нет бы огонь развести. Чувствую веселье — странное, прежде несвойственное. Рука тянется к оплывшей пыльной свече — никакой искры и не нужно, сама горит, едва стоит взять в ладони. Воск капает, проходя сквозь призрачное тело. Мать не замечает свет — даже и не думает повернуться, лежит себе, теребит медальон. Всё как обычно.       Вот оно. Истина. Ничего не было бы.       Я смеюсь, роняю свечу на пол, и влажные доски пола почти тушат её блёклый жар. Нет, нет, подожди, свеча, я ещё не насмеялся. Огонь внимает мне, пляшет под пальцами, дикий и послушный, захватывает сначала одну ножку кровати, а затем перекидывается на матрас. Мать вскакивает, ломится в окно чердака, но пламя уже жрёт её ноги. Глаза у неё блестят и пузырятся, кожа вскипает ожогами — странное зрелище, не вселяющее никаких чувств.       Я вспомнил Священное писание. Когда сестра вручила мне факел, я даже не смотрел на мать, но сейчас хотел запечатлеть её страдание, её истинную муку, момент её очищения — и пальцы, скрюченные, сухие, ломкие, как ветки. Вот оно — вот, что было бы. Не встреть Фарнезу, я бы всё равно убил её, будь я живым или мёртвым, будь с госпожой или без… О, она уже скелет? Так быстро? Совсем не весело. Что же там блестит в углях?       Расталкиваю бурые кости. Хорошо, что я призрак и не чувствую вонь. Медальон. Почерневший, обугленный, но все ещё отражающий свет. Глаза смотрят на меня из отражения — не мои, но почти как мои. Голубые, строгие, изучающие, внимательные и печальные. Ресницы пушистые, брови — как ниточки, нахмуренные, вразлёт. Я — не я. Я — Фарнеза. И платье на мне её любимое, пурпурное.

***

      Увидев сатиновый пурпур, проснулся в холодном поту — должно быть, лихорадит. Ума не приложу, что Провидение послало мне в этом сне, и самым жутким в этом было то, что страха, пробудившись, я не испытал. Скорее, обескураженность, пустоту, и едкое, неприятное ощущение, словно оказался уличён в чём-то постыдном. Нашарив глазами стену, увидел вдруг знакомое зелёное пятно — плащ с его дивной бахромой кисточек. Постарался встать, но снова проиграл своему телу, когда мышцы живота заныли, болезненно сокращаясь, и нехотя вернулся обратно. — О, проснулся? На, попей.       Я сполз глазами с дырявой крыши на пол, потом задрал голову и ладони вверх, щурясь от пылающих висков — человек, по голосу мужчина. Ещё мгновение, и узнал — тот самый Морган.       В чарке была какая-то мутная бурда, но я покорно отхлебнул и чуть не выплюнул — по вкусу на ум пришла только какая-то крепкая, безобразная алкогольная настойка. — Я тоже её пил, не переживай, — он посмеялся, видимо, заметив, как меня перекосило, — Скоро полегчает. — Чем всё кончилось? — Я преодолел боль и сел, потирая виски. Противное пойло хоть и не сделало лучше, зато неплохо отвлекло на себя внимание: я-то уже успел подумать, что хуже быть не может, но вкус действительно напоминал помои. — Госпожа ведьма защитила Енох, а потом сварила котел вот этого самого, и ушла с остальными. — Долго их нет? — Я наконец прозрел окончательно, стряхнув липкие воспоминания из сна, осмотрелся. Это был, кажется, хлев или амбар, только одна стена у него была каменная и ввалившаяся, а остальные, деревянные, почти полностью прогнили, осев под крышей. — Со вчерашнего утра.       Я закрыл глаза, пытаясь сдержать гневный крик. Кажется, всё полетело в ад. Очень захотелось сломать кому-нибудь пару костей и заодно свернуть шею. — Ведьма просила помочь по мере сил, так что через пару часов тебя накормят. — Спасибо, — выдавил из себя, восстановив дыхание и расцепив ладони, — Можете ещё подсобить? Дайте, пожалуйста, мой плащ. Вот он.       Получив плащ, я больше не отвечал ни на что: ни когда Морган ушёл, ни когда какая-то девка с осунувшимся лицом принесла тарелку с чем-то, пахнущим относительно съедобно, ни когда та же девка спрашивала о самочувствии. Почти сутки я смотрел в потолок, глядя, как небо заливается румянцем, сереет и остается непроглядно синим до раннего утра. Соломенный тюфяк весь отсырел, с досок лилось почти что на ноги, но я не просил разжечь огонь — свет внутри мешал разглядывать синь сквозь дырки в крыше.       Перебирая гладкую кашемировую ткань, я понемногу засыпал снова и больше не видел ничего кроме чёрной пустоты. Мне было так тревожно, так сумрачно и холодно на душе, что на какое-то время даже забыл, как мыслить. Ничего на ум не шло — ни сны, ни воспоминания, ни попытки предсказать будущее. В целом мире остались лишь я, небо и волшебный плащ, мерно гудящий тысячами крыльев маленьких сильфов. Они что-то шептали на своем языке, которого я не знал и не мог узнать, даже если бы очень сильно этого захотел, танцевали под пальцами и делились своим лёгким теплом; я чувствовал, как они пытаются исцелить, заполнить дыру в груди своей ненавязчивой магией, но почему-то противился этому. Должно быть, они очень хотели, чтобы проснулся я наконец свежим и отдохнувшим, но этого всё не случалось. Боль то уходила, то накрывала вновь, и неглубокая дрёма снова наваливалась сверху и придавливала пробуждающиеся мысли.       Когда пустоту в голове стало совершенно невозможно избегать, я потянулся к своему пальто и выудил из кармана блокнот — отсыревший, но всё же не размокший до жалости к бумаге, и даже не очень растёкшиеся чернила — и залистал его, погружаясь в то, о чём не хотел думать. Слова и образы снова проживали жизнь со мной и Фарнезой, снова строили между нами стены из условностей и запретов, снова разрушали нашу жизнь и бросали от одного события к другому, от одних пустых людей вели к другим таким же. Я вспоминал даже то, на что не обращал внимания в жизни, тянулся к перу и дописывал между строк новые подробности, усложняя и дополняя, обрисовывая настроения госпожи такими, какими видел и помнил. Я вспоминал строгое лицо, налитые кровью потемневшие губы, стыдливо красные щёки, брови — всегда нахмуренные — и ресницы, глаза, несомненно, бездонные и никогда не пустые, я вспоминал все дороги, которыми мы шли, и которые наконец привели нас сюда, к Гатсу, и который допустил всё же, что Фарнеза пропала. Я злился, я думал, что возненавижу его ещё сильнее, но от усталости не мог даже понять, что всё, чего мне хочется — это просто увидеть госпожу живой.       Когда тревога измотала до конца, я сдался, придавил блокнот телом и мог только ждать, накрывшись плащом, смотря один в густую тьму, неглубоко дыша и пытаясь сдерживать слёзы.