Встать рядом

Я обратила внимание на медицинские лезвия для сбора крови из пальцев, которые лежат стопочкой в шкафу. Может быть, это лучше таблеток? Может это не лезвия, я слепая? Возможно, мое зрение упало. Я начала приглядываться, совсем забыв, что рядом Госпожа Контельбах. — Даже не вздумай, — она сильно сжала мою руку, когда поняла, в чем дело, — ты серьезно думала об этом? Тебе за этим нужно было сюда? Щеки налились краской. Стало почему-то очень стыдно. Она поняла, почему я ей врала. — Ты же понимаешь, что я теперь буду действительно следить за тобой? По-хорошему, я должна тебя поставить на учет к психологу, но у неё тебе точно не понравится. Пока не буду, но если увижу хоть намек на подобные, — женщина бросила взгляд на лезвия, — сюсюкаться с тобой не буду. Это очень серьезно. — Я выпила, можно пойду? — поставив стакан на стол, я встала, но преподавательница все ещё крепко держала меня за руку. В свете последних событий, меня это серьезно напугало, но в этот раз я постаралась не паниковать раньше времени. — Сначала пообещай, что не будешь дурой, — пре-кра-ти-те разговаривать своим безмерно строгим и леденящим тоном. Это самая серьезная пытка в моей жизни. — Ладно. Я не буду дурой, — она взяла ключик, открыла дверь и выпустила меня. Остаток дня я провела в комнате, пытаясь найти, на что бы отвлечься. Я обнаружила, что Регина оставила в своем шкафу книгу — это погрело мыслью, что в комнате я одна не останусь, возможно соседка все же приедет, раз оставила свои личные вещи. Полистав книгу на незнакомом мне языке, я отбросила надежду вычитать там что-то полезное. Отбросила даже надежду понять хоть слово… — Поешь, — Госпожа Контельбах поставила передо мной тарелку супа, — пожалуйста… — это слово было сказано с такой натянутостью. Видимо, женщина совсем не привыкла к нему. Мне пришлось пойти на ужин, так как преподавательница буквально за обе руки вытащила меня в обеденный зал. Мысли о краже таблеток или лезвий сошли на нет. — Как ты себя чувствуешь? — стоило мне поднести ложку ко рту, со мной захотели завести разговор. — Вы кажется хотели сделать меня воспитанной, а тут предлагаете поговорить во время трапезы? Разве это правила хорошего тона? — мне просто не хотелось с ней разговаривать, и хотя сейчас я не испытывала к ней абсолютно никакой ненависти или неприязни, ответила почему-то привычным наглым тоном. — Прости, — Госпожа Контельбах вздохнула. Глюки? Мне послышалось? Может, я и правда заболела? Температура, вероятно. — Что? — ладно, хоть не подавилась. — Прости, — она сказала это тем же непривычным в её исполнении тоном, но чуть громче. — Можно мне поговорить с Вами не в том тоне, в котором мне позволено? — чтобы узнать её отношение ко мне, стоило поговорить наравне, а не как ученица и её учительница. Наверное… — Ты вроде это и без разрешения делала. Но меня радует, что теперь ты хотя бы спрашиваешь. — Нет, Вы меня не поняли. Я думаю, что имела в виду разговор, как между людьми, стоящими примерно на одной прямой, — мне казалось, что я начала нести ересь. — Я обычно не поддерживаю тот факт, что ты хочешь побыть сейчас не ниже, но раз тебе это поможет сказать то, что меня почему-то заинтересовало, то валяй. — Меня волнуют Ваши перепады в отношении ко мне. То Вы жестока со мной со своим этим язвительно-ледяным голосом, то мягка и заботлива как… Мама? — Так-так-так, я не мама, хорошо? — Госпожа Контельбах сильно напряглась, когда услышала это сравнение. — Я не имела в виду, что отношусь к Вам, как к матери, — мне самой стало неприятно от слов, которые я сказала, — я лишь хотела дать точное сравнение. Что Вы мне бываете так приятна… — Влюбилась в меня? — перебила меня женщина с язвительной улыбкой. — Иу, нет! — я хотела сказать это как можно более ярко и убедительно, но у меня почему-то это не вышло, будто бы это было неправдой. Надеюсь, она не заметила этого, иначе это было бы очень неловко. — Жаль, — видимо, в Госпоже Контельбах раскрывалась актриса. Она очень демонстративно изобразила грусть, но затем раскололась — посмеялась. — И все же, я не понимаю, почему Вы позволяете мне больше, чем остальным. Я сама иногда удивлена, как бесстрашно с Вами веду диалог… — я несколько сжалась, так как боялась, что сейчас разговор перетечет в наказание за все то, что я делала плохого. — Я не знаю. Что-то мешает мне тебя отругать. Во всяком случае, спешу тебя обрадовать, с каждым твоим косяком это чувство спадает на нет, так что… — Мне так приятно с Вами сейчас разговаривать, — я даже не заметила, как доела суп, — Вы такая открытая, хотя казалось, что на Вас сто замков. — Я боюсь, это временно. Не в моих принципах быть такой со своими ученицами. Возможно я вернусь к своей привычной модели поведения уже завтра, может быть, когда приедут девочки с Госпожой Реуньон, — женщина разговаривала даже не в своем привычном тоне, — сейчас я, честно говоря, просто устала. Не помню, в какой момент я оказалась в комнате. Только сейчас осознала, что я с улыбкой до ушей пялюсь в потолок. — Спать ложишься? — в комнату зашла Госпожа Контельбах в… Ночной сорочке? Я только сейчас осознала, что видела её только в строгих официальных костюмах. И как было непривычно видеть её в этом… Ещё и с распущенными волосами! Она оказывается не выглядит так зрело, когда не напяливает на себя кричащую невозмутимостью одежду. И когда не закалывает волосы в этот свой пучок на затылке, из которого не выбивается ни одна прядь. Я села на кровати и уставилась на женщину. — Что? — она удивленно взглянула на меня. — Вы красивая… — я едва слышно прошептала это, но уверена, что Госпожа Контельбах услышала мои слова. — Спокойной ночи, — сказала она, приподняв брови и выключив свет, удержала недолгое молчание. Мне кажется, она покраснела… Хотя конечно нет, как она может покраснеть? Наверное, показалось.