Archives

      Комната была погружена в вязкий полумрак, он оседал на теле липкими следами страха, от которого Джису никак не мог избавиться. Он знал, что слишком приторная улыбка его парня значила и в испуге поджимал ноги под себя. За воротом пушистого кремового свитера прятались сине-красные цветы засосов, за длинными рукавами скрывались очертания чужих рук, но в карамельных глазах так и не появилось ужаса, хотя за столько лет отношений должен был. Он прячет лицо в коленях, вслушиваясь в сладкий голос любимого, поющего на кухне и готовящего завтрак. Казалось все было прекрасно, но едкое чувство, что сегодня он будет наказан не отпускало. Джису точно знал, что провинился, он видел сверкания опасных огоньков в дорогих глазах и читал злость парня в изгибе губ. Он слишком хорошо его знает, чтобы не понимать, что сегодня он перешел черту, и поэтому боится. Сокмина очень сложно разозлить, для этого нужно постараться и сегодня он это сделал. Он гадал сможет ли поспать сегодня и удастся ли ему встать завтра на учебу, потому что срывать злость Ли предпочитал исключительно сексом. Долгим.Последний раз, когда он злился Джису не мог встать два дня, у него ныл тупой болью каждый клочок тела, а разговаривать он не мог около недели, голос был банально сорван, и еще около месяца он разговаривал шепотом. Друзья считали, что он заболел, он не стал опровергать это предположение. Не хотел или не считал нужным, это было не особо важно, но кажется, он снова «серьезно заболеет» на пару недель. Легкий звук шагов тоненьким ручейком затекает в уши и кровать прогибается под чужим весом, надсадно заскрипев. — Солнышко, все хорошо? — звучит до ужаса мягко, нежность переливается через край в каждом слове, и Сокмин аккуратно проверяет температуру, ласково убирая чужую светлую челку, — Температуры вроде нет, иди сюда. Студент позволяет усадить себя на колени и осторожно обнять, сам крепко обнимает в ответ, зарываясь носом в темные с бордовым отливом пряди. Они пахнут терпким и пряным ароматом, кажется это кофе и корица, Сокмин работает менеджером в кофейне и от него всегда приятно пахнет свежесваренным кофе, и иногда десертами. Ли мягко целует в основании шеи, едва касаясь губами чужой бледной кожи, ласково гладит одними только подушечками пальцев поясницу, забравшись руками под полы свитера, и чуть отстраняет Джису, чтобы внимательно заглянуть ему в глаза. Тот мнется, все еще боится, пусть он и чувствует чужую нежность, такую легкую и приятную. Ощущает себя защищенным в любимых руках, но он все еще помнит, что виноват и поэтому прячет глаза, бегает взглядом по всей комнате, ни на чем не останавливаясь дольше секунды, а спину выпрямляет до упора. Сокмин внимательно смотрит на него и тяжко вздохнув, аккуратно берет за подбородок, не сжимая и ни к чему не принуждая, точно просит посмотреть на него и Джису все же смотрит, позволяя повернуть голову. Губу нервно закусывает и старается не дрожать в любимых руках, но выходит видимо отвратительно, потому что Ли еще раз тяжко вздохнув, просит: — Не кусай губы, снова потом болеть будут, — шатен не слушается, слишком нервничает и тогда его целуют. Сначала легко, невесомо точно касание бабочки, поцелуй медленный и ужасно сладкий, как сахарная вата. Прикосновения воздушные, Джису даже не может назвать их прикосновениями, настолько они слабые, но он точно может сказать, что липкий страх испарялся с каждым долгим поцелуем, а потом от него резко отстраняют, и он непонимающе смотрит в улыбчивое лицо. Его целуют в уголок губ, в дрожащее веко, в линию челюсти и совсем по-детски в щечку. Сокмин дурачится, покрывая его лицо поцелуями, дразнит не позволяя углубить поцелуй и целует куда угодно, только не в губы. Студенту быстро надоедает, ведь прикосновения под пушистой тканью свитера идут в абсолютный разрез с глупыми поцелуями. Он сам тянется к чужим губам и грубо сминает их, обидчиво кусая нижнюю. Чувствует довольную улыбку и руки, зарывающиеся в его волосы, медленно растворяется в ощущение комфорта и сладкого поцелуя, постепенно теряя бдительность и избавляясь от последних следов страха. Тихо постанывает в чужие губы и давит такую же довольную улыбку, отзеркаливая любимую. Поэтому совершенно не ожидает, когда нежные поглаживания кожи головы прекращаются и его грубо тянут за волосы, разрывая поцелуй. В уголках глаз невольно собираются слезы, оседают на пушистых ресницах, когда он пытается их сморгнуть. — Этому парню ты тоже себя таким показывал? — шатен начинает мелко дрожать, как загнанный кролик, осознавая, что сегодня он точно не будет спать. Да и вряд ли вообще встанет. Он знает, что должен ответить и попытаться оправдаться, извиниться, если это поможет, но язык будто распухает и не желает двигаться, поэтому лишь беспомощно смотрит в любимые глаза, где заворачивается буря. Сокмин зло прикусывает щеку изнутри и наклоняет голову вбок, рассматривает своего парня. Он знает, что Джису не хотел, но едкая злоба все равно кипит в крови и мешает нормально думать. У него кончики пальцев дрожат от желания переломать парню руки и ноги, а еще лучше шею, чтобы наверняка. Но он сдерживается, сжимает ладони до кровавых полумесяцев на коже и тянет уголок губ вверх, в усмешке. Толкает шатена с кровати, совершенно не беспокоясь о том, что тот ударится, он потом на каждую ранку и на каждый синяк обязательно подует, после легко поцелует, но это будет потом. Когда въедливая злоба, что щелочью кипит под ребрами исчезнет. Студент, как потерянный щеночек, бегает глазами по его лицу и на коленях подползает к кровати. На щеках мокрые дорожки слез, а нижняя губа предательски дрожит и отчего-то Ли ощущает удовлетворение, просто от осознания, что несмотря на грубость его мальчик тянется к нему. Не уходит громко хлопнув дверью, а понуро на коленях ползет к кровати, утыкаясь лицом в свешенные на пол ноги. Сокмин ласково проводит тыльной стороной ладони по чужой щеке, стирая соленый след и вновь грубо, до хруста позвонков, поднимает за подбородок, сильно сжимая пальцами. У шатена все ресницы уже слипшиеся от слез, стоящих в глазах, и зрачки дрожат словно у него нистагм и это до чертиков забавно. Ли язвительно выгибает бровь и громко смеется, только парню в его ногах не смешно и он дергается от красивого голоса, как от хлесткой пощечины. Смех обрывается так же быстро, как начинается и презрительная усмешка уже занимает свое законное место на точеном лице. Сокмин наклоняется и опаляет горячим дыханием кончик уха, а Джису снова дергается от вкрадчивого: — Ты ведь хороший мальчик и так знаешь, что нужно делать, да? Джису действительно знает, поэтому подползает ближе и слегка давит на бедра, его парень легко раздвигает их шире, окидывает его ехидным взглядом и давит такой же смешок. Студент гулко сглатывает и тянет собачку брюк вниз, легко целует открывшуюся кожу и до боли сжимает чужие бедра, собственные ноги не держат совершенно, разъезжаются, а голова кружится то ли от страха, то ли от чужой подавляющей властности. Джису делает все очень медленно и осторожно, от чего у Сокмина пальцы ног поджимаются, он собирает в кулак ткань простыни, что опасно трещит, а второй зарывается в вьющиеся светлые пряди, такие любимые и такие мягкие. Ласково гладит, словно молчаливо одобряет каждое действие и шатен немного смелеет, отчего-то надеясь, что все пройдет и его снова буду сжимать в аккуратных объятьях и смотреть так — будто он самая важная драгоценность этого мира. И в какой-то момент, все действительно сводится к ласковой прелюдии, ему нежно сжимают загривок, намекая взять глубже, аккуратно стирают дорожки слюны с подбородка и подбадривают хриплым дыханием вперемешку с редкими стонами. Он снова успокаивается, надеется, что это была минутная вспышка злости и все обойдется. Но ничего не меняется, все становится лишь хуже, потому что ему грубо давят на основание шеи, заставляя едва ли не подавиться, а за мимолетное касание зубов к нежной плоти больно оттягиваются волосы назад и шипят. Джису невольно начинает хныкать от жжения в уголках губ и давится слюной вперемешку со слезами, но еще больше он стесняется звуков, которые издает — ощущает себя противно-грязным. Сказать, что Сокмину не нравится, это все равно что презрительно промолчать. Ему нравился вид перед ним — заплаканные покрасневшие глаза, прилипающие к мокрым щекам колечки карамельных волос, и плотно смыкающиеся пухлые губы, — разве кому-то может не понравится этот вид? И казалось он почти успокоился, потому что едкая щелочь в крови с каждым ударом сердца заменялась безграничной любовью к шатену, только вот горькая, противная ревность нагло обвивалась вокруг сердца и бесцеремонно кусала, отравляя кровь своим мерзопакостным ядом. — Ну как, тот ублюдок лучше, чем я, м? — сильнее давит, в очередной раз заставляя подавиться. Джису рвотные позывы душит в который раз и старается не хныкать, но выходит отвратно, — Ах да, ты ведь не можешь ответить, потому что у тебя мой, а не его член во рту, — Ли легким касанием подушечками пальцев заставляет поднять на себя заплаканные глаза и не мигая, точно выжигает это на сетчатке, произносит: — Запомни это, милый.