Theory of love.

— Знал бы ты, как сильно я скучал, — говорит Дин, прижимаясь ближе к Кастиэлю. Сейчас они лежат на диване в гостиной Каса и просто обнимаются. Кастиэль сразу сказал, что не настроен сегодня заниматься сексом. Дин лишь согласился с ним, но на самом деле он сильно расстроился. Будет ложью сказать, что он не хотел секса. Однако все-таки простые обнимашки на диване лучше, чем ничего. — Знал бы ты, как сильно я устал, — выдыхает Кастиэль. — Это из-за работы? — спрашивает Винчестер, поднимая голову и заглядывая мужчине в глаза. — Да, — отвечает Новак, потирая переносицу. — У меня новый клиент. Он очень тяжелый. Постоянно нарывается на конфликт. Я не был бы квалифицированным врачом, если бы сказал, что с ним невозможно договориться, но… С ним очень трудно поладить. Он сильно замкнут. Ему кажется, что на него все давят. И я… я устаю, общаясь с ним. Кастиэль говорит это с закрытыми глазами. Дин чувствует, что должен как-то помочь ему, но совершенно не знает, как именно. Надо что-то рассказать. — Кас, я… я хочу рассказать родителям, что я гей. Новак тут же открывает глаза и, нахмурившись, смотрит на Дина. — Ты серьезно? Дин, ты понимаешь, что ты делаешь? Твой отец вряд ли хорошо к этому отнесется. Не знаю, что насчет твоей мамы. На моем опыте очень много подростков с нетрадиционной ориентацией, родители которых считали их либо душевно больными, отправляя ко мне, либо просто отказывались от своих детей. Дину кажется, что он только ухудшил состояние Каса. Он выглядит еще более напряженным. Просто отлично, молодец, парень. — Я… ладно. Давай поговорим об этом позже. Ты сейчас устал, — говорит он. — Нет, Дин, мы поговорим об этом сейчас, — Кастиэль отпускает Дина и встает с дивана. Парень выдыхает и принимает сидячее положение. Кажется, сейчас будет серьезный разговор. — Хорошо, давай поговорим об этом, — соглашается он. — Ты правда собираешься сказать родителям, что мы… эм… — Кастиэль явно смущен и не уверен в том, какое слово наиболее точно подходит. — Нет, я просто хочу сказать им, что я гей. Будь, что будет. Насчет тебя я не скажу. Ты сам понимаешь, что мне еще нет восемнадцати и папа легко может подать на тебя в суд за домогательства. И никому не будет дела до того, что я там буду говорить. Даже если я скажу, что люблю тебя, мне никто не поверит. Скажут, что ты совратил меня и… ну, ты сам все знаешь. Кастиэль кивает. Он закрывает глаза и проводит рукой по лицу. — Черт, — тихо выдыхает он. — Что? — не понимает Дин. — Тебе только семнадцать, — Новак открывает глаза. — Тебе это не нужно… — Нет! — перебивает его Дин, вставая с дивана. Он подходит к Кастиэлю и обхватывает его лицо руками. — Нет, Кас. Не начинай это снова, ладно? Я люблю тебя. И до сих пор тебя не особо волновал мой возраст. — Тебе это… — Хватит, Кас! Я сам знаю, что мне нужно, а что нет. Я не маленький. Всего лишь два месяца. Два гребаных месяца и я буду совершеннолетним. Я понимаю, что ты устал, но не надо говорить то, о чем потом пожалеешь. Мужчина закрывает глаза, щекой прижимаясь ближе к правой руке Винчестера, которую тот так и не убрал с лица Кастиэля. Левая рука парня сейчас запуталась в его волосах. — Я просто не хочу, чтобы тебе было больно, — выдыхает он, не открывая глаз. Дин ласково улыбается и подается вперед, касаясь губ мужчины. Просто нежный поцелуй. Но сейчас это необходимо им обоим. — Я так люблю тебя, — шепчет он. Кастиэль закусывает губу и ничего не отвечает. Дин не обращает на это внимания, он уже привык к молчанию Новака. Винчестер просто обнимает его, прижимая к себе как можно ближе. На следующий день Кастиэль звонит ему и говорит, что задержится на работе. — Я могу прийти позже… — начинает Дин, но его перебивают. — Нет, я… я не думаю, что тебе стоит сегодня приходить. — Что? Почему? — Просто… просто не стоит, ладно? Я действительно хочу побыть один. А потом он вешает трубку. Дин совершенно не понимает, что за чертовщина творится с Новаком, но это явно не значит ничего хорошего. А еще сегодня день, когда Дин Винчестер наконец-то расскажет своим родителям, кем он на самом деле является. Он тщательно готовится к этому, все продумывает. Сегодня Джон дома, а значит он будет рядом с Мэри. На часах пять часов вечера. Дин сидит у себя в комнате, пытаясь унять дрожь в руках и бешеное биение сердца. Это мешает. Ему нужно быть максимально сосредоточенным, чтобы суметь объяснить все родителям. Он ожидает того, что они будут не рады. Он почти уверен, что они будут против, что им это не понравится. Но он долго думал над этим! Он справится. Он все объяснит им и тогда они поймут. Все будет хорошо. Дин глубоко вдыхает и, собрав всю волю в кулак, выходит из своей комнаты и направляется в комнату родителей. Стучит в дверь. Ждет. Слышит голос матери, которая говорит, что он может войти. И он заходит. Что же, сейчас все и начнется. — Мам, пап, мне нужно с вами поговорить, — говорит он. — Что такое, дорогой? — спрашивает Мэри, заметив, что Дин напряжен. — Я… — черт, в самый неподходящий момент Дин забыл все слова. Дрожь в руках все также не проходит, а сердце колотится еще быстрее. Надо просто сказать это. — Я гей. Итак, он все-таки сказал это. Наступает тишина. Пугающая тишина. Дин не слышит ничего, кроме собственного биения сердца. Каждый удар кажется невероятно громким. Такое ощущение, что родители слышат его. Винчестер закусывает губу, всматриваясь в лицо отца. По нему сейчас непонятно, что именно он чувствует. Но он не смотрит на сына. А вот Мэри смотрит. На ее лице смесь испуга и… разочарования? Дин не уверен. Черт, ему так страшно. Ему еще никогда не было так страшно. — Ты… что? — переспрашивает Джон, не поднимая взгляд на сына. Дину кажется, что голос его отца слишком громкий, непозволительно громкий и пугающий в этой тишине. — Гей, — дрожащим голосом отвечает младший Винчестер. Дин видит, как Джон сжимает кулаки, как побелели костяшки его пальцев. Слышит, как он сглатывает. — Значит… гей? Дин кивает. — И ты… ты уверен, что тебе нравятся парни? Он снова кивает. — Дин, — каким-то тонким, несвойственным для нее голосом, говорит Мэри. — Так… все это время ты встречался с парнем? Не с девушкой? Он опять кивает. — Это… отвратительно, — говорит Джон. Дин сглатывает. Почему отец не кричит? Почему он говорит так… так тихо? Дин ужасно напряжен, ему кажется, что его скоро вырвет или он потеряет сознание. А то, что Джон сейчас начинает его ненавидеть, но делает это молча — просто убивает. Дину хочется закрыть глаза и исчезнуть. — Ты… — Джон выдыхает. — Иди к себе в комнату. — Но, пап… — Иди в комнату, я сказал, — уже громче говорит он. Дин разворачивается и уходит. Черт, все не так. Все совсем не так. Винчестер младший не смог уснуть этой ночью. Джон и Мэри так и не зашли к нему, поэтому Дин лежал всю ночь в напряжении, боясь издать лишний звук. Касу он даже не пытался сообщить о том, что происходит. Не считал нужным его беспокоить. Он устал. Его не стоит трогать. Дин сам справится. Он уверен. Хотя после разговора с родителями внутри начала расползаться огромная дыра. Винчестер как мог отгонял от себя навязчивое ощущение того, что он совершенно один сейчас, но в конце концов почувствовал слёзы, сдерживать которые у него не было ни сил, ни желания. Вдоволь наплакавшись, примерно под утро, Дин проваливается в тяжёлый и сумбурный сон, от которого на утро становится только хуже. Утром Винчестер не видит ни маму, ни папу. Он быстро одевается и идет в школу. Там его допытывает Джо, на него кричат учителя и… и он просто прогуливает последние уроки. К черту. Он не хочет идти домой. Он сам не знает, куда идет. Просто идет. Кажется, ноги сами приносят его к дому Кастиэля. Он просто сидит у дома на скамейке и думает. Обо всем. На секунду он задумывается, а не жалеет ли он о своем выборе? И тут же отметает эту мысль. Нет, конечно он не жалеет. Он любит Каса, а он стоит всего этого. Винчестер не знает, сколько просидел на той скамейке без движения. Но он точно знает, что безумно замерз. На дворе все-таки декабрь. Домой совершенно не хочется. Но ему нужно. Он собирает всю свою силу воли в кулак и идет во внезапно ставший нелюбимым дом. Первое, что парень замечает, когда заходит домой, это то, что Джон дома. Во-первых, он видит его куртку. Во-вторых, он слышит его голос на кухне. Дин тихо проходит вперед, чтобы лучше слышать. Он надеется, что родители не заметили, как он пришел. — Джон, я не думаю, что это так ужасно, — говорит Мэри. — Но он гей, понимаешь? — говорит Джон так, практически выплёвывая слово «гей», как будто это ругательство. — Он… пялит парней в зад! Или его пялят. Чёрт, я не хочу в этом дерьме разбираться! Дин хмурится. Ему неприятно это слышать. Но он не хочет прерывать их разговор. — Джон! — восклицает Мэри. — Подумай об этом в другом ключе. Возможно он любит кого-то. И все дело не в сексе! Мы ведь тоже, знаешь ли, не святые. И нашего будущего ребенка принесет явно не аист. Дин слышит как Джон вздыхает. — Пойми, у нас никогда не будет внуков! — А это тогда что? — говорит Мэри. Дин почти уверен, что она показала на свой живот. — Ладно, хорошо. Черт, он педик! Я их ненавижу! — Джон! — возмущается Мэри. — Не надо так, это же наш сын. Пожалуйста, постарайся быть… более терпимым к этому, хорошо? Просто не кричи на него. Дай ему и себе время. Все наладится. Дин глубоко вдыхает. Он любит свою маму. Спасибо ей. Черт, огромное ей спасибо. Она лучше кого-либо другого может объяснить Джону что-то. И сейчас Дин ей очень благодарен. — Хорошо. И что мне делать? Сейчас, когда он придет? Я должен буду делать вид, что все хорошо, да? Или что ничего не произошло? — Нет. Ты поговоришь с ним. — О чем, Мэри? О чем? — Реши сам, — тихо говорит она. — Ты отец или нет? Дин слышит недовольное бурчание отца. Но сейчас нужно тихо пробраться в комнату. Не особо хочется выслушивать тираду «доброго» отца о том, что «гомосексуализм плохо, но из-за того, что я люблю твою маму, я не буду тебя ненавидеть», примерно так Дин это и представляет. И тут он спотыкается, локтем ударяясь о дверь. Он молится, чтобы родители не услышали. Подождав две минуты и осознав, что никто так и не заметил его прихода, Дин аккуратно возвращается к входной двери и как можно скорее уходит из этого дома. Дальше, как можно дальше! Лишь бы больше не чувствовать этой безумно давящей атмосферы. К Кастиэлю, точно. Он пойдёт к Кастиэлю. Куда ещё Винчестеру бежать, если не к Новаку?