Однажды в Лондоне

***

— И вот, инспектор, — вздохнул Холмс, — когда над Лондоном царит такая полная стабильность, и даже фиолетовое лицо в гостиной становится привычным декором, скука начинает творить чудеса. — Например? — с интересом спросил Ватсон, оглядываясь на мистера Лестрейда, который задумчиво курил кальян. — Представьте, — начал Холмс, — что Ирэн Адлер решила расширить свой ё...оперый театр и теперь устраивает гастроли прямо на Бейкер-стрит. Выступления проходят в лучших традициях водевиля, где каждая сцена заканчивается загадочной паузой и требованием «Именем королевы, закройте занавес!» — И как реагируют зрители? — спросил Берримор, осторожно ставя на стол новый поднос с «промокашкой». — Некоторые уже требуют возврата билетов, — усмехнулся Лестрейд, — а другие, наоборот, приходят ради того, чтобы повторить ту самую фразу, что я однажды произнёс на пляже. Не скупятся на овации. — Жаль, что в нашем тихом Лондоне даже пингвин не может устроить скандал, — вздохнул Ватсон. — Что вы, мой дорогой друг, — наставительно покачал головой Холмс, — пингвин нашёл новый способ проявления себя — он стал звездой вирусного мемa «НЦ-22» . Уже четыре раза в неделю появляется в сети, требуя селёдку и права на свою сцену. — А как насчёт клеток и тигров? — не унимался Ватсон. — Клетка готова, — уверенно кивнул Холмс, — а тигр тем временем обзавёлся аккаунтом в Твиттере и продвигает собственный бренд «Дикая лапа». К сожалению, нам осталось только наблюдать, как стабильность превращается в новый жанр абсурда. — Кажется, Берримор прав: лучше уж промокашка с тростниковым сахаром, чем эта гигантская неизменная скука, — заметил Лестрейд. — Именно так, — согласился Холмс, — ведь даже в стабильности скрыта сила перемен. А пока — «Бог есть, но бренди нет!» — И, кажется, фиолетовое лицо снова не в духе, — добавил Ватсон, оглядываясь на призрачного незваного гостя. — В следующий раз придётся делиться кокаином… или хотя бы кальяном, — усмехнулся Холмс, затягиваясь дымом. — Холмс, — начал Лестрейд, — в таком мире, где угроза — это фиолетовое лицо и пингвин-агент с требованием селёдки, я начинаю подозревать, что стабильность — это лучший повод для абсурда. — Абсурд, инспектор, — усмехнулся Холмс, — это когда даже овсянка в форме звезды за 10 фунтов превращается в политическое заявление. А когда промокашка становится завтраком лорда, мы понимаем, что пора завязывать с традициями и делать ставку на сюрреализм. — Ладно, — махнул рукой Берримор, — но если завтра вся эта история закончится очередным фанфиком про кота-зомби и розовую майку, я увольняюсь и открываю цирк. — Цирк уже открыт, — ответил Ватсон, — и Ирэн Адлер — директор, а мы все — её подопечные артисты. — Значит, — подытожил Холмс, — нам остаётся либо смириться с ролью статистов в её спектакле, либо… придумать новый сюжет, где инспектор Лестрейд наконец-то скажет: «Именем королевы, давайте уже что-то случится!» — Или хотя бы появится нормальное бренди, — вздохнул Ватсон, — потому что Берримор уже второй раз караулит у двери с надписью: «Бог есть, но бренди нет!» — В таком Лондоне, — улыбаясь, добавил Холмс, — единственная стабильность — это наша дружба и немного безумия. А безумие, как известно, — лучшая прелюдия к великим открытиям.