Где-то посреди юга Франции / Mitan, Midi

Стук в дверь. — Войдите. Рей толкает ее, входит и закрывает за собой. Звуки от печатающих на клавиатуре рук, телефонных звонков и бессмысленной межкабиночной болтовни затихают. Мейерс сидит за своим столом в белой рубашке с короткими рукавами, слегка отвернувшись от двери. Он разворачивается на стуле и поднимает нос от телефона. — Дорио? Что такое? — Можете уделить мне минуту? — спрашивает Рей, стоя в дверях. — Хм, конечно. Она садится в кресло напротив стола своего менеджера, кидает быстрый взгляд на заявление, которое держит в руках, и протягивает ему. Мейерс берет то, слегка нахмурившись. — Я ухожу, — комментирует Рей. Он замирает с листком в руке. Она думает, возможно, сердце забьется быстрее, или хотя бы чуть сильнее, чем обычно, но нет, совсем нет. Весьма странно насколько вроде бы важные решения можно принять с такой легкостью. Быть может, ей не понадобится и минуты, потому что в итоге добавить больше нечего. Но видя, как Мейерс пялится на нее, Рей уверенно предполагает, что у него остается несколько уточнений. И все же она не ожидает, что первый вопрос окажется таким: — Ты уверена? Рей моргает, пожимая плечами. — Ну, да. Уверена. — Ты…ты… — Мейерс выпрямляется и трет глаза. Рей уже восемь лет работает на этого человека и ни разу не видела его столь растерянным. И, замечая это, она теряется сама. Сильно. Рей даже не предполагала, что Майерса хоть как-то тронет ее уход. — Эм… Он закрывает рот рукой на несколько секунд, читая заявление, прежде чем пробормотать: — Тебе придется занести копию в отдел кадров… — Я уже это сделала. — Ты уже сделала это… — повторяет он под нос. — Рей… могу я называть тебя Рей? Она уже восемь лет работает на этого человека. — Да, Мейерс, вы можете называть меня Рей. — Могу ли я спросить, почему ты увольняешься? Она смотрит на него пустым взглядом. Рей по обыкновению впадает в полное оцепенение, поэтому вспомнить все причины, по которым собирается уйти, оказывается вызовом самой себе. В первую очередь она уходит, потому что ей очень трудно вставать каждое утро. Попытка убедить себя в том, что это нужно делать для продажи якобы органических сиропов от кашля для пожилых людей, не помогает. Рей всегда кажется, что очередной день появления на работе — это день, когда она не бросилась из окна своего третьего этажа. Она размышляет, должна ли озвучить это или нет, пока до нее не доходит, что Мейерс вовсе не пытается выяснить почему, равно, как и почему сейчас. Рей тихо вздыхает. — Вчера мне позвонил какой-то нотариус… — Какой-то нотариус?.. — недоверчиво повторяет Мейерс. — …чтобы сообщить: кажется, у меня есть двоюродная бабушка во Франции…  — Кажется?.. — Ну, была. И, судя по всему, она умерла. Теперь у меня есть там дом. И вот… м-да, — Рей снова пожимает плечами, — я переезжаю во Францию. Рей знает, что голос звучит плоско, и хочется быть более заинтересованной, хоть немного вдохновленной; но, несмотря на то, что обстоятельства требуют вовлеченности — она не может вести себя соответствующе. У нее не хватает сил разыгрывать представление. Когда внутри ничего не происходит, делать вид, словно это какое-то судьбоносное решение. Выражение лица Мейерса говорит само за себя. — Вчера?.. Рей глубоко вздыхает, сузив глаза, затем поднимает взгляд, пытаясь сосредоточиться. — Это было вчера или позавчера. Эм… — она колеблется, почесывая подбородок, — да, вчера. Рей отвлекается на несколько секунд, потом морщит нос, склонив голову набок. — Знаете что? А может, и нет. Ломбарди заболел вчера или в понедельник? Я забыла. Недоверие Мейерса усиливается. Его глаза еще больше сужаются. — Он сказал о болезни вчера, — подтверждает он. — Да, — кивает Рей. — Значит, вчера. Мне позвонили в обед. Начальник издает нервный смешок, потирая лоб. — Это решение не слишком… поспешное? Удивительно, но вопрос звучит риторически и искренне одновременно. Рей и правда задумывается на пару секунд. — Да, — наконец отвечает она, —наверное. — Разве тебе не хочется чуть подождать, прежде чем… Рей обрывает его: — Э-э, нет, не хочу. Через неделю я буду знать, что для меня лучше не больше, чем сейчас. — Я думал о месяце, но ладно… Мейерс снова утыкается в ее заявление, не читая, так как там нет ничего такого, что Рей не сказала вслух. Но он не отпускает ее, выигрывая немного времени. Зачем? Непонятно. — Это… вот это… рисковый способ существования, — говорит он в конце концов. Рей хмурится. — Что вы имеете в виду? — Я серьезно… — Пауза. — Ты сама создаешь себе сомнительное будущее, тебе так не кажется? Рей пытается. Она действительно пытается обеспокоиться этим, но чаще ощущает только неясный отголосок той тревоги, что должна быть. Так было не всегда. Маленькой она была особенной. Так говорили все взрослые, с которыми ей приходилось сталкиваться. Даже имея на руках самые дерьмовые комбинации, она была диким огнем, чувствуя все настолько ярко, глубоко, проживая жизнь так, будто та действительно того стоила. Несмотря на зависимость матери. Несмотря на то, что не знала отца. Несмотря на нехватку денег. Несмотря на передозировку матери, когда Рей исполнилось восемнадцать. Но, в конечном счете, вымотало её совсем иное. Пока она не получает свою первую солидную, серьезную работу, Рей все еще верит, что жизнь может многое предложить. Холодное, предательское осознание накатывает тогда, в первые недели работы с девяти до пяти, пока она все еще продолжает строить глупые мечты о будущем. Недели превращаются в месяцы. Месяцы превращаются в годы. Реальность сильно калечит. До недавнего времени Рей верила, что сможет урвать от пирога кусок побольше. Но разочарованно обнаруживает, что желанное лакомство — это полный рабочий день офисе, после чего сил остается лишь пускать слюни, щелкая пультом от телика все выходные. И всё, ей придется смириться, что ничего не станет лучше. Беспощадное разочарование. Сомнительное будущее? Да нихрена! Она думает о Девоне, о милом парне, которого встретила в баре, когда ей было двадцать. Их отношения длились четыре года, но, в конце концов, не оправдали ожиданий. Тем временем, подруги определяются в жизни, выходят замуж и уезжают. Но у неё нет причин заводить новых, предпочитая вместо этого кормить свое разочарование. О да, конечно, рисково — это именно то слово, что четко характеризует ее жизнь. Все свободное от работы время Рей проводит в квартире. Если еще конкретнее — на диване. Живет обычной жизнью. Подъедает найденное в кухонных шкафах, пока там совсем ничего не остается и не приходится тащиться в магазин; что, разумеется, она делает время от времени, но не раньше, чем немного поголодает. Потому что выходу на улицу и контакту с людьми она предпочитает потерпеть урчание в желудке. Что бы она ни делала — редко — она делает это в одиночку. Она не способна вести светскую беседу с коллегами, не умеет флиртовать с незнакомцами, которые к ней пристают, и даже не может смотреть в глаза своим соседям — людям имеющим наглость вести себя по-соседски. Они стучат к ней в дверь, чтобы поболтать, или делают какое-нибудь другое подобие дружеской хрени. Когда это происходит, Рей просто выключает свет в гостиной и полностью перестает двигаться и дышать, чтобы быть уверенной - никакой шум не выдаст ее присутствия. Хотя они, скорее всего, всегда слышат ее, прежде чем постучать. Она изо всех сил старается избавиться от них, пока те не уходят. И все это время бормочет в темноте что-то вроде: «Пиздец, это невероятно!» или «Что им надо от меня?» Разве они не могут притвориться, что она умерла? Это просто «удача» иметь соседей, которые так чертовски нагло достают. Сомнительное будущее. Она тяжело вздохнула. — Ну-у… — Рей решает больше не церемониться. — Жизнь — штука ненадежная, да? Однажды солнце сожжет Землю дотла. Все бессмысленно, — продолжает она, обводя руками кабинет вокруг них. — Все, абсолютное зеро. Забавно, но единственное, о чем она может говорить страстно — что нет никаких веских причин быть чем-то увлеченным в жизни. — Как люди встают по утрам, чтобы что-то сделать — загадка. Вы пытаетесь найти смысл в моем увольнении, но какой смысл мне здесь работать? Она все еще жестикулирует? Черт. — Нет причин. Жизнь бессмысленна, и однажды мы умрём. Мейерс, как и следовало ожидать, не находит слов. — Лад…но. — Я несчастна здесь и собираюсь проверить, каково это — быть несчастной во Франции. Вот и все, правда. — Оу. Рей со вздохом опускает руки и встает:  — Ну, ладно… Было приятно познакомиться… ну, — она перебивает себя, подыскивая более точные слова, — было приятно делиться с вами цифрами и… следовать вашим указаниям, вот. Он выпрямляется: — Подожди, ты не можешь просто уйти, я не отдам твою зарплату. Нужно предварительное уведомление для уважит… Рей обрывает его: — Все в порядке, Мейерс… Ролланд? Могу я называть тебя Ролландом? Не устраивай цирк. Оставь её себе, мне все равно. Видит Бог, большому боссу деньги нужнее, верно? — спрашивает она, указывая на потолок. — Почему бы тебе не отдать их ему? Она разворачивается и открывает дверь. — Ладно, увидимся. И выходит из кабинета Мейерса. Сколько минут это длилось? Три? Рей сразу направляется к своей кабинке. Однако, добравшись туда, вздрагивает, когда обводит взглядом свой уголок: стол, компьютер, почтовый ящик, степлер и органайзер. Ее подташнивает. Нужно бежать отсюда. Немедленно. Поэтому она оставляет все, как есть. Надевая куртку, Рей замечает, что Мейерс стоит в дверях своего кабинета и смотрит на нее, заметно растерянный, но уже смирившийся. Она оглядывается по сторонам: коллеги разговаривают по телефону, пишут электронные письма или еще какое дерьмо, и никто не обращает на нее внимания. Они её не хватятся. Не оглядываясь, Рей направляется к лифту. Лондон, пошёл ты в задницу. Bonjour la Drôme.