Где-то посреди юга Франции / Mitan, Midi

Расстояние между ними растет на протяжении всего обратного пути в деревню. Рей плетется следом уже без прежней решимости, но не планирует останавливаться. Бен значительно опережает ее. Комбо из обиды, стыда и огорчения замедляют ее. Здоровый разум может и справился бы с такими эмоциями, а вот ее нет. Слезы все еще невольно катятся по щекам, но самообман помогает не замечать этого. Кажется, будто дорога назад занимает меньше времени. Когда магазин оказывается в поле зрения, становится видно, что железный заслон опущен, очевидно, ни кем иным, как той дамой, которая встретилась ей чуть раньше. Рей вздрагивает всем телом при мысли о том, что произошло между ними; о недоразумении, из-за которого чуть не сошла с ума. Если план Бена состоит в том, чтобы снова затащить ее магазин, она не готова встретиться лицом к лицу с этой женщиной. Хотя, честно говоря, она никогда не была готова встретиться лицом к лицу с чем-либо или с кем-либо. Ей приходилось пробиваться в жизни задолго до того, как депрессия начала заставлять переживать даже самое обыденное событие. Если бы она прислушивалась к себе, ничего бы никогда не сделала. Не осознавая этого, Рей прижимает локти к животу во время ходьбы, словно удерживая себя и скрывая там боль. Шаги замедляются все больше и больше по мере приближения к месту назначения. Ей трудно уделять внимание, она понимает это. Но относится к тому типу людей, которые больше всего в нем нуждаются. Но ее жизнь уже не та, что раньше, теперь не хочется внимания кого попало. Раньше это мог стать кто угодно. Она действительно в полном дерьме. Рей видит Бена со спины: он идет не быстро, в определенном направлении. Если он и слышит ее всхлипы, несмотря на то, как тихо и далеко она находится у него за спиной, то ни разу не оборачивается. Несколько раз Рей замечает, что его плечи заметно напрягаются — вероятно, потому, что Рей отчаянно пытается всматриваться во все его движения. Он останавливается у чего-то похожего на служебную дверь, справа от железного завеса, и засовывает руку в карман в поисках ключей. Опустив голову, Рей идет к велосипеду. У нее едва хватает времени подумать о том, чтобы потянуться к рулю, как Бен делает два шага к ней и вырывает велосипед из пределов досягаемости, шипя «Прекрати это» и заставляя ее снова вздрогнуть — это быстро входит у него в привычку. Рей замирает, приоткрыв рот, желая перестать его до чертиков раздражать, но даже не пытается. Он по-прежнему не смотрит на нее. Секунду спустя дверь отпирается, и он, стиснув зубы, отходит в сторону и оставляет дверь открытой, чтобы Рей могла войти. Ожидает совершенно неподвижно, полный решимости дать понять, что она должна войти первой. Больше всего на свете ей хотелось бы убежать, спрятаться и поплакать наедине, как делала в детстве. Но даже несмотря на то, что неуверенность сохраняется всю жизнь, люди в какой-то момент перестают прощать тебе поведение ребенка. С самого рождения ее сравнивали со среднестатистической девушкой, среднестатистической женщиной. Но она не родилась среднестатистической. Только она одна знает, сколько усилий прилагает. Но люди будут продолжать сурово судить ее, несмотря ни на что. С другой стороны, большинство людей могут пойти куда подальше. Не все заслуживают ее усилий. Все еще с низко опущенной головой и мокрыми щеками, Рей проходит мимо Бена и оказывается на самой маленькой и узкой лестнице, на которой когда-либо бывала. Она старается не задеть его, когда заходит — Бен делает тоже самое, втискиваясь в маленькое пространство, и закрывает дверь. Сначала кажется слишком темно, чтобы что-либо разглядеть — некоторое время глаза привыкают к темноте. Бен стоит прямо за ней, не двигается и молчит, и, хотя есть только один путь, она тоже стоит на месте лицом к лестнице и просто моргает в ожидании. Ждёт, когда Бен снова возьмет инициативу в свои руки. — Хочешь провести вечер здесь? — наконец спрашивает он, его голос звучит слишком близко к ней, отчего волосы на ее шее встают дыбом. Она напрягается. Ее тело истощено. Рей вздрагивает и краснеет еще сильнее, испытывая муку и лихорадку, и поднимается по лестнице, слыша, как он следует за ней. Тогда она пытается быть резкой, но ее слегка дрожащий голос подводит ее: — Где твоя подруга? Кажется, Бен не обеспокоен — ни ее вопросом, ни тем фактом, что она расстроена. — Ее никогда не бывает здесь в четверг по вечерам. Запахи мяты, тмина и имбиря доносятся до нее прежде, чем она оказывается наверху лестницы. Солнце еще не полностью село — на улице недостаточно темно, чтобы уже включать свет внутри. Рей слышит снаружи писк цыплят, птиц и цикад. Все окна, должно быть, оставлены открытыми. Она останавливается наверху лестницы, лицом к короткому коридору, не зная куда идти. С того места, где стоит, видит маленькую гостиную с гигантским берберским ковром на полу и диваном, занимающим две стены. Поскольку Бен стоит прямо за ней, он хватает ее за локоть, достаточно крепко, возможно не замечая, как она напрягается, и заставляет двигаться вперед, ко входу в комнату дальше по коридору. Кухня. Внутри есть только два пластиковых стула, стол, раковина и несколько шкафчиков. Места едва хватает, чтобы передвигаться. Окно в конце комнаты распахнуто настежь. Комната в два раза меньше ее собственной кухни, а, видит Бог, в ее доме все маленькое. Не говоря ни слова, Бен тянет ее за руку, чтобы усадить на один из стульев. Затем выходит из комнаты. Как бы сильно она ни хотела успокоиться, сделать глубокий вдох, ее ребра словно заедают, и она не в состоянии сделать ничего, кроме как вздрагивать и шмыгать носом. Рей смотрит на дверь, сдерживая слезы, складывает руки на коленях и теребит подол платья. Сердце, по-видимому, все еще возмущено происходящим, хотя она и не может точно сказать почему. Притвориться, что последних трех месяцев вообще не было, невозможно, не так ли? Ах если бы. Она слышит, как в соседней комнате льется вода. В следующий момент звук шагов по квартире, приближающийся к ней, заставляет ее быстро опустить глаза и уткнуться взглядом в пол. Вряд ли это правильное поведение, но в данный момент им обоим ясно, что у нее нет плана. Рей слышит, что Бен подходит прямо к ней еще до того, как видит его босые ноги. Мокрые, холодные пальцы берут ее за подбородок и запрокидывают голову, чтобы Бен мог встретиться с ней взглядом. Но прежде чем Рей успевает это сделать, по-прежнему не произнося ни слова, он проводит мокрой салфеткой по ее лицу. Она замирает, но не делает ничего, чтобы остановить его, лишь плотно сжимает губы, чтобы сдержать новые тихие всхлипывания. Закрыв глаза, она позволяет ему осторожно охладить ее горящую кожу и стереть соль с лица, слегка надавить на нос и методично, эффективно вытереть пот со лба. Подняв на него опухшие глаза, она видит, что он по-прежнему избегает ее взгляда, хотя выражение его лица довольно отсутствующее по сравнению с предыдущим. — Мне скоро придется уйти… — бормочет Рей с трудом, но он поворачивается к ней спиной и бросает салфетку в раковину. Она чувствует, как новые, горячие слезы катятся по только что вымытым щекам, когда он ничего не говорит в ответ. Рей просто смотрит на его спину, пока тот достает тарелки из холодильника, игнорируя ее. Она добавляет чуть громче, ненавидя свой плаксивый тон: — Я не хочу возвращаться домой по темноте. Бен возится за стойкой, передвигая перед собой предметы, которых не видно. — Мне все равно, — спокойно сообщает он, не потрудившись обернуться. — Сегодня вечером ужинаешь со мной. Это так близко к тому, что ей нужно: находиться с ним в одной комнате, видеть, как он стирает слезы с ее лица, разделить с ним трапезу. Так близко, но, должно быть, это не то — потому что она снова морщится в попытке сдержать слезы. — Я совсем не голодна, — в конце концов слабо выдавливает Рей, и голос срывается. Наступает короткая пауза, затем, не оборачиваясь, он отвечает на удивление спокойным и ровным тоном: — Мне категорично плевать, Рей. Ее руки сжимают ткань платья, плечи напрягаются, она опускает голову, и втягивает подбородок в плечи. Не может произнести больше ни слова. Все, чего хочет, — чтобы все снова стало хорошо. Возможно, молчание, которое тянется слишком долго, заставляет ее поднять на него взгляд. Она замечает ложку, которую он держит, его руку на столешнице и тарелку перед ним, прежде чем ее взгляд поднимается выше и встречается с его. Он по-прежнему стоит лицом к стойке, но его голова повернута так, чтобы смотреть на нее. Рей делает это прежде, чем успевает остановиться, вероятно, ее подстегивает тот факт, что на этот раз он смотрит прямо на нее. Она не знает, откуда берется смелость, хотя дрожащие руки и сгорбленная фигура вовсе не свидетельствуют о смелости. Все еще тихо плача, она подносит указательный палец к губам, медленно, будто это самая тяжелая вещь. И легонько постукивает по верхней губе, не отрывая от него взгляда. Но вскоре уже не может не видеть его реакцию, не моргать, потому что новые слезы продолжают скапливаться и затуманивают зрение. Жест выходит нерешительным, и Рей ожидает, что Бен нахмурится, огрызнется или просто отвергнет ее. Но в следующий момент, когда узнает его настоящую реакцию, все эти мысли уже теряют смысл. Она едва успевает вздрогнуть, прежде чем он кладет то, что держал в руках, на стойку. Короткое расстояние между ними сокращается за секунду — и он наклоняется, не задавая вопросов, чтобы прижаться губами к ее губам. Ее руки тут же поднимаются, чтобы схватить его за воротник и удержать. На самом деле, ни один из них больше не испытывает никаких колебаний. Это очень по-домашнему, и кажется очень знакомым, что-то вроде мимолетного поцелуя, когда на поцелуи нет времени, когда один опаздывает на работу, но потребность в поцелуе сильнее. В этом нет ни чувственности, ни утонченности. На самом деле это просто необходимость. Он крепко прижимается губами к ее губам, раз, другой, и каждый раз, когда они отрываются друг от друга, он меняет угол наклона и целует ее чуть более страстно. Положив руки ей на затылок, он удерживает ее на месте, наклоняя ее лицо к своему, не торопясь, в ожидании, когда Рей насытится. От его прикосновениях она тает, его губы заглушают новые тихие всхлипы облегчения. Через мгновение она мягко отталкивает его и сгибается пополам, чтобы вытереть лицо платьем, несмотря на то, что чувствует, что еще не закончила плакать. Она никогда в жизни так много не плакала, но сейчас плачет от облегчения. Именно так. Бен вообще не двигается, пока она снова не поднимает голову. Затем он берет ее за руку, чтобы заставить встать, и обнимает крепко за талию, не оставляя ей практически никакого места для движений. У нее нет другого выбора, кроме как отвечать на поцелуи, которыми он покрывает нижнюю половину ее лица — не то чтобы ей хоть раз приходило в голову отказываться или сопротивляться его вниманию. Она всхлипывает, дрожит, делает короткие вдохи в его объятиях, чувствуя, как он вздыхает рядом с ней. Объятия ошеломляют. Рей вытягивает шею, чтобы убедиться, что получит все, что он готов дать, и несколько раз быстро трется лицом о его футболку, чтобы вытереть щеки и издавая сдавленный стон. — Ты закончила? — затем слышит она, спрашивает Бен немного сухо, но мягко. Она не знает, говорит ли он о слезах, но, кажется, о них. — Нет! — язвит она в ответ, стараясь быть резкой, но удается казаться только маленькой. Рей моргает, пряча лицо у него на груди. — Когда станет достаточно? — шепчет он ей в висок. Рей опять не понимает, говорит ли он о своих поцелуях или о ее слезах — в любом случае, ответ один и тот же: — Я не знаю… Она закрывает глаза, когда он прижимается губами к ее лбу, нежно убирая волосы, отчего еще одна слеза скатывается по ее носу. — Ты вымыла голову? — замечает Бен, тем не менее, завершая факт вопросом. Он проводит по волосам пальцами, а она бормочет в ответ, уткнувшись ему в грудь: — Да, приняла душ… Рей знает, что ее слова, должно быть, неразборчивы. Она не может этого объяснить, но горло снова сжимается, когда рассказывает об этом подробнее: — На улице такая жара, что от меня разило после двух минут пребывания на солнце. Она переживает из-за несправедливости. И снова, не проявляя особого такта, он хватает ее за локоть и поднимает руку, наклоняясь, чтобы прижаться лицом к ее подмышке, с невозмутимым видом говоря: — Дай понюхать… Она быстро опускает руку обратно на грудь, тихо фыркая «как смешно», что вызывает у него короткий смешок, прежде чем снова спрятать лицо у него на груди. Рей стала бы с ним единым целым, спряталась бы в нем, если было бы возможно. Но это невозможно, поэтому она может только стараться быть как можно ближе, крепко прижимая его к себе, крепче, чем он прижимает ее. Пока они стоят посреди этой маленькой кухни, между ними снова воцаряется молчание другого рода. Как раз в тот момент, когда она говорит себе, что, возможно, наконец выплакала все, что могла, она чувствует, как чужие слезы мочат ее волосы на макушке. Подняв лицо и полузакрыв глаза, она слышит свой голос: — Я думала о тебе каждый день. Как будто все это время сказать это было так просто. Даже не может вспомнить, почему не могла. Бен сжимает ее так крепко, что, кажется, больше не осознает, что ей нужно дышать. — Я ничего не могла сделать без тебя, — повторяет она, и ее голос звучит гораздо менее уверенно, особенно когда сдавленным шепотом добавляет: — Я бесполезна. При этих словах его руки крепко сжимают ее спину и талию. — О чем ты говоришь, — бормочет он. — Не говори так. Рей пытается смириться, но, видимо, недостаточно сильно, потому что в конце концов настаивает: — Правда. Он откидывается назад, чтобы заглянуть ей в глаза, и в выражении его лица нет нежности — его голос остается тихим, сдержанным, но он готов огрызнуться: — Думай, как хочешь, только не говори мне. Терпеть это не могу и слышать не хочу. Она плотно поджимает губы, глядя на него в ответ. Бен снова открывает рот, обдумывая то, что собирался сказать, и, наконец, прищурившись, спрашивает: — Разве ты не проделала весь этот путь сюда? — Он сглатывает. — Я знаю, чего это тебе стоило, — его тон становится неуверенным: — Хочешь сказать, это ничего не значит? Ее подбородок дрожит, внезапное волнение застает ее врасплох и не соответствует тому, что она говорит дальше: — Я несколько раз ездила в другую деревню, прежде чем нашла эту, — начинает она срывающимся голосом. — … которая, примерно, в часе езды отсюда. На его лице едва заметно отражается замешательство, прежде чем он плотно сжимает губы, чтобы, очевидно, удержаться от смеха — и терпит неудачу. — Что? Как в часе езды отсюда? — Не смейся, — слабо скулит она дрожащим голосом. — Я не смеюсь, — возражает он, смеясь. Она прижимается к нему лицом, и ее слова звучат приглушенно: — В часе езды на велосипеде. — О боже. — Под этим гребаным солнцем, — снова бормочет она. Его грудь сотрясается от смеха, который он пытается сдержать. — Господи. Так вот почему ты такая загорелая? — Я думаю, даже больше часа, — наконец бормочет она. Она почти ничего не ест, когда он подает ей тарелку с остатками ужина — холодным красным болгарским перцем, который Зинеб приготовила в полдень, и кусочком хлеба. Несмотря на всю уверенность, с которой он старался разделить с ней трапезу, он тоже почти ничего не ест. Слишком много эмоций, чтобы кто-то из них мог справиться с чем-то еще — или даже говорить так много. Но все в порядке, тишина снова становится теплой. Ночь наступает без предупреждения. С того места, где он сидит, Бен протягивает руку и щелкает выключателем на стене, зажигая лампочку в центре потолка. — Вина нет? — спрашивает она, когда Бен встает, чтобы сложить тарелки в раковину, вызывая у нее тяжелое чувство дежавю и заставляя подавить дрожь. Прошло много лет с тех пор, как ее волновали планы на завтрашний день. — Вина нет, — повторяет он, стоя к ней спиной и быстро вытирая тарелки. — В этом доме нет алкоголя. Зинеб не пьет. Ей странно осознавать, что та самая обида, которую испытывала к этой женщине два часа назад, теперь совершенно исчезла. Бен вытирает тарелки кухонным полотенцем, когда она говорит ему: — Я… не могу пойти домой по такой темноте. Он прерывает свое занятие, обдумывая значимость ее слов. Рей развивает мысль: — Я имею в виду, что на большей части дороги нет уличных фонарей, вплоть до… — Ты не пойдешь домой, — сообщает он ей, но его легкая неуверенность звучит как вопрос. В следующую секунду Бен выпрямляется, хотя и не может скрыть своего нежелания: — Но если хочешь пойти домой, могу проводить. — Не хочу, — она колеблется. — Просто… не уверена, хочешь ли ты, чтобы я осталась здесь, я… Он громко фыркает, слегка наклоняясь и зажимая рукой переносицу. — Mon Dieu, — бормочет он, издавая короткий смешок. — Ты права, стоит перепроверить. Закончив мыть посуду, он не зовет ее за собой. Вместо этого, перед тем как выйти из комнаты, он выключает свет, и она вскакивает на ноги и спешит за ним. Снаружи достаточно лунного света, чтобы видеть, как только глаза привыкнут к темноте, даже в коридоре и на лестнице. В своей спальне Бен не включает свет. В этом почти нет необходимости. Окно распахнуто настежь, и легкий ветерок доносится снаружи вместе с пением сверчков и цикад, вызывая у нее снова острое ощущение дежавю, когда они вечером лежали дома на диване, а стеклянные двери оставались открытыми. Рей тут же испытывает непреодолимое желание снять обувь и оказаться босиком как он. Рей как раз снимает их, когда Бен, не говоря ни слова, ложится на односпальную кровать у окна, свешивает ноги, складывает руки на животе и поворачивает к ней голову. Лунный свет заливает половину комнаты. Она не может разглядеть каждую деталь его лица, но не настолько темно, чтобы не разглядеть выражение его лица. Вскоре Рей понимает, что это все равно бесполезно, потому что он старательно сохраняет бесстрастное выражение лица, когда говорит ей «нет», как раз в тот момент, когда она делает шаг вперед, чтобы присоединиться к нему. Она замирает на месте. Затем Бен говорит так тихо, что слова не сразу доходят до адресата. — Дай-ка посмотрю, что у тебя под платьем. Ее собственный ровный тон удивляет их обоих. — Твоя мама у меня под платьем. Наступает ошеломленное молчание. Даже в темноте она видит, как его брови медленно поднимаются на лоб. — Так вот где она была все эти годы? — Да. — Хорошо. Могу я с ней поздороваться? Нет причин стесняться. Но, Боже правый, как сильно бьется сердце. А Бен не выглядит взволнованным, ни капельки. Медленно, даже не пытаясь дразнить, она обеими руками приподнимает платье, чувствуя, как вспыхивает лицо. Это бессмысленно. Она многое ему показала, причем при ярком дневном свете. Почему-то на этот раз она чувствует себя более уязвимой. Он даже не смотрит на то, что она показывает, взгляд прикован к ее лицу. Это помогает, но в то же время тревожит. В тот момент, когда ткань поднимается у нее на бедрах, он сухо комментирует — его голос все еще низкий и мягкий, но отчетливый в тишине: — Очень красивые трусики. — Бен небрежно протягивает руку. — Можешь снять? Чтобы я мог рассмотреть поближе. Она слишком нервничает, чтобы даже фыркнуть. — Конечно, — выдыхает Рей, опуская трусики, и платье снова прикрывает ее. Она переступает через них и делает шаг к кровати. Протягивая свое нижнее белье. В ту же секунду, как они оказываются у него в руках, он швыряет их в другой конец комнаты. — Спасибо, — говорит он все таким же ровным тоном. — Можно мне еще раз взглянуть? Рей гадает, слышит ли он, каким неровным уже стало ее дыхание, когда снова медленно приподнимает платье, и ночной воздух обдувает горячую, влажную кожу между ее бедер. Показывая себя. Он по-прежнему демонстративно не опускает глаз, когда говорит: — Отсюда ничего не видно, подойди ближе, — он поднимает руку чуть выше, на грудь, и постукивает по ней. — Сюда. Чтобы Рей села сверху. Какое-то мгновение она не двигается. И он не произносит больше ни слова, его лицо совершенно бесстрастно. Она вздыхает, снова опускает платье, и делает последний шаг к кровати, поднимая ногу, чтобы оседлать его. По обе стороны от него не так много места опустить ноги, и, кроме того, приходится сидеть у него на животе, а это значит, что она не может усесться полностью. Поэтому она опускает ногу на пол рядом с кроватью, но отвлекается, поскольку его руки уже на ее бедрах и мышцы напрягаются под его прикосновениями. Она прижимается к его груди, чувствуя, как подушечка его большого пальца скользит по внутренней стороне ее бедра взад и вперед под платьем, с каждым разом приближаясь к тому месту, где ей нужен. Ожидание длится недолго. Оказывается, он на самом деле ничего не пытается разглядеть. Удобно откинув голову на подушку и глядя на нее снизу вверх самым расслабленным взглядом, он не упускает ни одного движения ее тела, когда начинает очень нежно массировать ее клитор медленными, терпеливыми круговыми движениями. Рей вскоре начинает невольно двигаться в такт его пальцам, выдыхает через нос, лицо горит, пока его руки заняты под ее платьем. В попытке не выдать своего отчаяния, она прочищает горло и плотно сжимает губы, чтобы сдержать вздохи. — Все хорошо? — небрежно спрашивает Бен как раз в тот момент, когда его большой палец, уже весь влажный, двигается между ее складочками и обратно, и с легкостью скользит по клитору, заставляя резко приподняться над ним. — Да, — шипит она, крепко зажмурив глаза и упершись пальцами ему в грудь. — Хорошо, все хорошо, — бормочет она. Естественно, в этот момент он останавливается и снова проводит большим пальцем по внутренней стороне ее бедра. Рей громко и раздраженно вздыхает. Следовало этого ожидать. Однако, чего никак не могла ожидать, так это того, что он скажет ей, когда Рей прямо-таки впилась в него взглядом. — Я думаю, тебе будет удобнее, если сядешь мне на лицо. …оу. Поскольку она уставилась на него, застыв на месте, Бен спокойно спрашивает: — Слышала меня, Рей? Она снова прочищает горло. — Эм. Да. — Хорошо, — говорит он и добавляет, видя, что она по-прежнему не двигается: — Когда будешь готова. Она прищуривается, глядя на него, затем сразу же отвлекается на его губы, разглядывая их и думая о том, как они будут прижиматься к ней, целовать и посасывать ее там… … прежде чем эти самые губы медленно изгибается в ухмылке, когда она, очевидно, уже слишком долго на них смотрит. На дрожащих ногах она переползает через Бена, упираясь коленом прямо у его головы, а другой ногой все еще стоит на полу. Она хватается руками за металлическую спинку кровати и та скрипит, пока Рей пытается усесться и держится за нее для равновесия. Лицо вспыхивает от смущения, когда Рей нависает над ним, видит, как вся его голова исчезает под платьем, и чувствует, как воздух согревает влагалище, когда вслепую опускается, предвкушая контакт и задерживая дыхание… Его язык едва касается ее складочек, от чего Рей удивленно ахает и рефлекторно отодвигается — как если бы обожглась, пытаясь слишком рано принять ванну. Но его руки хватают ее за попку, чтобы прижать к себе и борясь с ее застенчивостью, — и она чувствует, как мягкие, полные губы прижимаются к ее плоти и хорошенько, громко посасывают ее. Это первый из долгих поцелуев. Опустив голову, она пялится на свое платье, изо всех сил стараясь не задеть его голову, и от всех этих влажных приглушенных звуков, которые он издает под тканью у нее перехватывает дыхание меньше чем через минуту. Она даже не обращает особого внимания на свои бедра и на то, как они горят, пытаясь не поддаваться, и полностью душит его яростными движениями своих бедер. Вскоре мысли полностью сосредототачиваются на том, что его рот даже близко не приближается к ее клитору, только позволяя своему носу несколько раз дразнить его. У нее начинает сильно кружится голова, когда слышит, насколько тяжелым становится его дыхание, чувствует, как сильно течет по его подбородку. Левое бедро безумно дрожит, она издает тихий, хриплый «блядь» в комнате, наполненной только скрипом кровати, и прижимается к его рту. Его руки хватают ее за задницу, пытаясь удержать ее на своем лице, но ему становится все труднее соответствовать ее энтузиазму, когда она вскоре начинает сопротивляться от эмоций, ее лицо горит, Рей проклинает все, что может — поэтому он обхватывает ее бедра руками, крепко удерживая ее, настолько решительно, что приходится задаться вопросом, не пытается ли он высосать душу из ее влагалища… … ее рот беззвучно приоткрывается, а рука готова разломать спинку кровати пополам, когда спазмы удовольствия начинают проходить через все тело. Рей вытягивается в струну, пока дрожащее тело встречает волны оргазма, и растирает остатки своего возбуждения о его рот, чтобы убедиться, что ничего не пропадет даром. С трудом возвращаясь к реальности, она переводит дыхание. Руки дрожат, и Рей вздыхает, изо всех сил упираясь ногой, чтобы освободить его. Платье сползает с его лица, и даже в темноте видно, как он раскраснелся, как ему жарко: грудь вздымается, нижняя половина лица от носа до подбородка блестит в лунном свете. Она устроила беспорядок. Слезая, Рей упирается коленом в кровать рядом с ним, и смотрит на его шорты, обнаруживая, что они находятся в очень натянутом положении. Он не сбивается с ритма, его рука находит ее задницу под платьем и нежно гладит ее. — Почему бы тебе не запрыгнуть на него, — предлагает он ровным, немного хрипловатым голосом, и добавляет, как будто говорит о чем-то, что готовится на плите: — Думаю, он почти готов. Сам Бен не делает никаких движений, чтобы снять одежду, а просто смотрит на нее снизу вверх. Он явно хочет, чтобы она сама развернула свой подарок. И Рей подходит, чтобы позаботиться о нем. Это меньшее, что может сделать. Ее тело реагирует, увлажняя бедра, когда она осторожно натягивает его шорты и отяжелевший член выпрыгивает из них. Бен вздыхает, бормоча: — Позаботься о нем ради меня, он меня беспокоит. Рей никак на это не реагирует, только прижимается коленом к его бедру, оседлав сверху, прежде чем обхватить член рукой и заставляя Бена тихо втянуть воздух. — …вот, — говорит она, медленно покачивая его в руках, слегка нажимая на головку и проводя по ней большим пальцем. — Вот так. В этот момент она решает использовать обе руки, не торопясь, наслаждаясь тем, как его грудь вздымается, а глаза темнеют от этого зрелища. — Отлично, спасибо, — выдыхает он. Рей ждет, пока он подавит тихие горловые стоны, чтобы приподняться и оседлать его. Рей садится на член и скользит по нему взад-вперед, медленно покачивая бедрами и снова приближая лицо к его. Однако ее внимание сосредоточено главным образом на том, как сильно он прижимается к ней и как много смазки выделяется из нее при их контакте. Это прекрасно во многих отношениях, можно лечь на него, запустить руки ему под футболку, почувствовать, какой он твердый, теплый и живой под ней. Она могла бы заниматься этим всю ночь. Рей поднимает глаза с отяжелевшими веками, тяжело дышит, становится еще более влажной при виде складки на его лбу, того, как плотно сжаты его челюсти и ощущения его рук, сжимающих ее задницу. Она могла бы делать это каждый день до конца своей жизни. Его тон снова становится дразнящим, когда он отводит прядь волос с ее лица, затаив дыхание и с намеком на улыбку: — Посмотри на себя, какая решительная… И она уже готова разозлиться, но приближение второго оргазма вкупе с внезапной сменой выражения его лица заставляют ее вместо этого прислушаться. Бен выглядит очень серьезным, проводит большим пальцем по ее губам и выдыхает «mon coeur», — она не уверена, что он сказал, но будто чувствует, что это значит. Этого более чем достаточно, чтобы внезапно заставить ее стремиться к их оргазмам с таким пылом, которого она, вероятно, никогда раньше не испытывала ни к чему другому. Двигает бедрами снова и снова, пока Бен не начинает чертыхаться, выгибая спину, она делает то же самое — и они задыхаются в объятиях друг друга. Она не хочет отпускать его никогда. Конечно, повторный секс мог бы помочь, но она не помнит, когда в последний раз чувствовала себя такой расслабленной. Она позволяет медленным движениям его груди под своей успокаивать ее. Бен молчит так долго, что Рей решает — он заснул, ее глаза тоже закрыты, но вдруг слышит, как его голос эхом отдается в ней, когда он заявляет: — Я не хочу, чтобы мы когда-либо снова расставались. Прижавшись к нему щекой, Рей без малейшего колебания бормочет в ответ: — Я тоже.