Touch my Бо-ди...

Куртка и кепка были приготовлены заранее. Как и номер в тихой и дорогой гостинице, где умели хранить секреты. Только глупенькие фанатки поверили бы, что они договорились прямо на церемонии, при их-то графиках. Или, что водитель Ибо не знает дороги. Он, к слову, действительно не знал, это место не значилось среди популярных, но ведь и GPS уже изобрели. Поспорили с неделю назад, случайно, от скуки. Не виделись так давно, что начали перебрасываться тупыми подколками. Не имея возможности иначе сбросить напряжение, поцапались почти всерьез. До обговаривания условий и ставок. <Бо, не расстраивайся, что ты такой скорострел, у мальчиков это часто бывает> <Лао-Сяо уже, вероятно, в таком возрасте, что пара минут кажется ему великим достижением> <Дети всегда так нетерпеливы> <Мне следует быть заботливым, пожилым людям вредно перетруждаться> . . . <Я продержусь дольше!> <Дольше, чем в прошлый раз?> <Эй, у нас было четверть часа на всё, и мы едва уложились> . . . <Нужен свободный вечер, а лучше ночь, и я покажу тебе, что значит выносливость и сила молодости> <После церемонии награждения, там неподалеку есть приличное место> <И что в нем делал Чжань-гэ?> <Спал> <С кем?> <С чем. С подушкой. Она мягкая и не говорит мне гадостей. Прекращай> <Я всё равно люблю тебя, гэ-гэ> <Тоже>, <Проигравший выполняет желание> <Конкретней?> <Одежда?> <Идёт>, <ОоОоо у меня такая интересная идея появилась…> <Сначала победи, малыш, и иди уже спать, поздно> <Спокойной тебе ночи, дедушка Чжань> <Ты спать не собираешься?> <Попозже. Как представлю тебя в … не до сна>

***

Вроде и в шутку, но оба привыкли играть до победы и никак иначе. Вроде и всерьез поспорили, но соскучились так, что едва не испортили себе развлечение на вечер, когда, не сговариваясь, шагнули в темную нишу между перегородками гримерок. Охранник Ибо так удачно остановился поговорить по телефону, полностью загородив собой узкий проём. Он бы и один туда не влез, а они поместились оба. Места как раз, чтобы вплотную. Пальцами под рубашку, чувствами под кожу, губы в хлам. Какие там две минуты? На секунды счет. Один поцелуй, один разделенный вдох, одно касание кожа к коже. Ударом молнии друг в друга, до самого нутра, до перебоев сердца, разрядиться и не сгореть, потому что сам таким же в ответ ударил. Так, что пальцы дрожат от напряжения, и искры в глазах. Пальцы как наэлектризованные, намагниченные, так и тянутся друг к другу после, перед камерами. Ну и пусть, что все видят, плевать. Так даже лучше. Будет слишком — вырежут. Если напрямую, не прятаться, то сами найдут оправдания. До конца церемонии не так уж и много, целая вечность. Продержаться и удержаться в рамках помогает полученный заряд. Как батарейки, заряжаются друг от друга. Вечный двигатель. Им бы ещё одну премию, но и эти складывать некуда. Очередные. Нужны лишь для того, чтобы встретиться.

***

Ибо, наплевав на приличия, проносится мимо толпы фанатов на скейте. Охрана предупреждена, водитель ждет. Ибо ждет тоже, вынужденно. От того, чтобы начать прямо в машине, его удерживает только то, что едут они в разных. Подземная парковка, и лифт поднимается строго до нужного этажа, без остановок. Пока добираются, успевают если не остыть, то перестать быть похожими на зажженный фейерверк. За мгновение до. Пока добираются, успевают вспомнить о споре и проверить, что другой не забыл. Слишком похожие. Играть любят не меньше, чем выигрывать. — Готов к марафону, ди-ди? Заперли дверь и так и остались стоять на расстоянии в пару метров. Не касаются друг друга, даже раздеваться не спешат. Смотрят. Есть время. Достаточно времени, чтобы просто смотреть и медленно расстегивать куртки. Сначала их в сторону, потом маски и кепки. Одновременно, и давно не удивляясь этому. Усмешки под масками одинаковые тоже. — Я так вымотался, что великим достижением с твоей стороны уже будет, если я не засну посреди процесса. — Сдаешь позиции, Бо-ди? — Я почти не спал, так будет честно. — Идёт. Рубашки, элегантные, дизайнерские, расстегнуты до половины, но больше и не надо. Чжань сдергивает свою через голову, как какую-то плебейскую футболку, и сокращает расстояние в ноль. Короткое: — К бою, — выдыхает в сантиметре от губ, но не целует. Продолжает смотреть. Ответное, с насмешкой: — Слишком много слов, — принимает, не шелохнувшись. Лишь после этого касается. Ледяными с улицы пальцами проводит по кадыку. Словно впервые очерчивает контур. Не извиняется за холод и не пытается согреть. Нарочно так. Контрастом. Нарочно по горлу и открытым ключицам, по плечу. Рубашку двумя руками вниз до локтей, не расстегивая, нарочно тоже. Чтобы рук поднять не мог, чтобы не касался в ответ. Ждал. Смотрит, как Ибо дышит, глубоко и размеренно, пытаясь не сбиться, и вовсе не собираясь засыпать или падать от усталости. Как бы ни было сложно, у них двоих всегда найдутся ещё силы для них двоих. Батарейки. И та, что ещё в рубашке — переполнена, сейчас взорвется. Снова к горлу. Ладонью на кадык, чувствовать, как сглатывает. Пальцами под челюсть, вверх и придавить. Чтобы затылком к стене, чтобы ощутил себя пойманным. Разбудить злость. Всегда бесится от этого, и сейчас до дрожи, но стоит. Только ноги расставил чуть шире, как если бы собирался драться. Дрожит и пытается удержать дыхание, удержать себя. На грани. Вот теперь пора, не касаясь нигде больше, только горло, затылок и губы. Свежие ранки снова в кровь, не целуя, а впиваясь, бередя намеренно. Чтобы больнее. Чтобы чувствовать, как дрожит сильнее, и вот-вот не сдержит стон. Ибо пытается отстраниться, но ему некуда. Чжань отпускает. Уловив едва заметное движение, желание отступить, отходит в сторону. Оба тяжело дышат, и глаза шальные, но Ибо приходит в себя первым. Слизывает каплю крови с губ и растягивает их в ухмылке. — Ты как, собираешься что-то сегодня делать, Чжань-гэ, или по старости лет забыл, что и зачем? С рубашкой расправляются вместе. Сначала Ибо, дернувшись в сторону от шагнувшего к нему вновь Чжаня, слишком напрягает руки, а потом уже Чжань неторопливо расстегивает последнюю оставшуюся в живых пуговицу. Порванная тряпка летит на пол, и до кровати всего пять шагов. До кровати, до которой они всё никак не дойдут, потому что стоят, прижавшись лбами, и Чжань успокаивающе гладит Ибо по спине. Слишком соскучились, чтобы играть. — Я не хочу делать тебе больно, Бо, не так… Ибо кивает, трется виском о гладкую щеку, поднимает голову и тянется к губам. Не целует — слишком больно. Обводит языком по контуру, потом по внутренней стороне. Сам легонько сжимает зубами, не до боли, просто чтобы обозначить укус. Пятерней ерошит короткие волосы, уничтожая жесткую укладку, и улыбается светло, так, как только Чжаню. — Я в порядке. Отпустило. Спасибо. До кровати пять шагов и пара ударов сердца, но они добираются до неё гораздо позже. После того, как смеясь и толкаясь, раздеваясь и разуваясь наперегонки, вместе ввалятся в душ. После того, как заберут из-за двери заказанный ужин. Когда мокрые и растрепанные, кутаясь и тут же теряя полотенца, упадут на постель. Ибо выхватывает куски еды руками, игнорируя приборы. Чжань собирается что-то сказать, но его ставят перед выбором: говорить или есть предложенное. Он выбирает еду, попутно облизав держащие её пальцы. Лезет в тарелку руками тоже, и это отдельное удовольствие — нарушать правила вместе. Выхватывать кусочки мяса из-под пальцев, почти драться за них, чтобы потом накормить ими друг друга. Наблюдать, как Ибо, поднявшись с кровати, и снова потеряв полотенце, наклоняется за прилагающимся к ужину вином в небольшом ведерке со льдом. Низко-низко, почти до самого пола и чуть расставив ноги. Дразнит, провоцирует и пытается сохранить невинное выражение лица. Ухмылка выдаёт его с потрохами, уголок рта ползет вверх и никак не сминается обратно. Возвращается, открыв бутылку и разлив вино по бокалам. — Прямо как настоящее свидание. Романтика… А ты ходил на свидания, Чжань-гэ? — Давно. Чжань дергает плечом, для него это действительно давно, в другой жизни, он уже и не помнит толком, были ли они, эти свидания, и с кем. Так неважно это сейчас. — А я не был. Раньше не сложилось, а теперь уже и не получится. Вздыхает. И то ли правда его это волнует, то ли играет, пытаясь скрыть задуманное за ноткой грусти. — Ничего интересного, Бо. Ходишь следом, держишь сумочку, боишься что-нибудь не то ляпнуть и всё испортить. — И в итоге ляпаешь и всё портишь? Узнаю лао-Сяо. Смеётся. Чжань тоже смеётся, принимая поданный бокал. — Именно. Никогда не понимал, как себя вести. С тобой лучше, я точно знаю, что ты хочешь. — Это я знаю, что хочешь ты. Подходит и, вместо того чтобы сесть рядом, забирается на колени. Легко и непринужденно, как садятся на стул, повернув его спинкой вперед. Ловко, но вино проливает всё равно. Не своё, а Чжаня, случайно задев по локтю. Чужое, зато на себя. Красное. Стекает по груди вниз. Чжань только качает головой, отпивает маленький глоток и отставляет бокал. Дожидается, пока Ибо сделает то же самое, опасно наклонившись, чтобы достать до столика. Придерживает его за спину и, выгадав момент, роняет на кровать. — Ты же жаловался, что устал, Бо. Полежи. Прижимает к кровати, практически укладывается сверху и тянется за своим вином. Тем что на Ибо. Слизать. Ибо сначала хихикает от щекотки, а потом охает и выгибается навстречу. Его руки никто не держит, но он сам сцепляет их за головой, чтобы не мешать. У разлитого по коже вина совсем другой вкус. Вкус Ибо. В голову даёт так, будто целую бутылку выпил, а не несколько капель. Горячей хмельной волной окатывает от стона, потому что Чжань кусается, не сильно, но сжимает соски зубами. Ибо серьезный или веселый, но на публике всегда отстраненно замкнутый, здесь и сейчас — цунами эмоций. Чувственный и реагирующий на любое касание. Как бы не сгореть раньше времени, удержаться и не пойти в отрыв, когда все равно кто, когда и сколько раз, когда лишь бы вместе, ближе, сильнее, ярче, до последней капли сил и ещё немного после. Как бы притормозить хоть ненадолго. Чжань слизывает вино с груди, с живота, и, намеренно не касаясь ниже, сползает с кровати. То, что ему нужно, в сумке, а ещё в ведерке рядом. Пусть Ибо улыбается, глядя из-под ресниц, думая, что все будет просто. Он ещё не знает, что Чжань умеет так, у них почти никогда не было достаточно времени, и такого спора тоже. Чжань отворачивается, пока роется в сумке, и прячет хулиганскую улыбку. Возвращается раньше, чем Ибо успевает заскучать. Ибо, который так и лежит, с заведенными наверх сцепленными руками. Белокожий, тонкий, почти невесомый. Одежда больше не скрывает ни худобы, ни четкого рельефа мышц. Хрупким не кажется. Кажется идеальным, как мастерски вылепленная статуя, и одновременно горячим и живым, таким, какими никогда не бывают статуи. Кажется подвижным, даже когда лежит не шевелясь. Ибо сгибает ногу в колене и отводит в сторону, ожидая вполне конкретных действий, а получает совсем другое. Получает кусочек льда по разгоряченной коже и поцелуй на внутренней стороне бедра. Холодные пальцы и легкие укусы, горячие поцелуи до синяков, и едва-едва только дыханием. Ибо мурлычет тихонько, уплывая за горизонт. Забывшись, стонет всё громче и вскрикивает, когда Чжань берет в рот вместе с кусочком льда. Продолжает играть с ним. Кожа стала чувствительной настолько, что от каждого прикосновения в дрожь. Где были губы, а где пальцы, куда дотронулся ледяной язык, а куда обжигающий кусочек льда. Терпение на пределе и, кажется, ещё одно, всего одно касание и всё. Чжань не позволяет. Разве они не об этом спорили? Разве ему это не на руку? На чьей он вообще стороне? — Давай же! Руки расцепляются с трудом, сам же себе синяки поставил. Руки расцепляются с трудом, чтобы тут же схватиться за простыни, впиться пальцами до треска. Ему никто не разрешал вмешиваться. Он не помнит запрета, но то, что разрешения нет — понимает сразу. Чжань пережимает у основания так, что искры из глаз, что только скулить и хныкать. Так, что всё-что-угодно-только-пожалуйста. Так, что Ибо больше не согласен ждать ни мгновения. Он хочет взять своё себе, к себе, в себя и плевать на последствия. Руками нельзя, значит ногами. Длинные, сильные за спиной скрестить и потянуть на себя. Потому что сейчас жизненно необходимо ближе. Глубже. Жестче. Быстрее. Пытается продержаться ещё хоть немного, но это сладко до боли. Он любит так. И когда наоборот — любит тоже. Когда через всё тело спазм и каждая мышца чувствуется и внутри, и снаружи. Он привык: если всё болит, значит, хорошо поработал. Если больно, то всё правильно. И сладко. Толчками. Внутри. И шепот на грани восприятия: — Больно? Прости, я сейчас… Не уплывай. — Всё хорошо. Я люблю тебя. Сладко и липко. Ранки на губах больше не болят и можно целоваться всласть. Можно обдирать по новой, вжиматься, втираться под кожу, туда, за ребра. Можно, наконец-то трогать, гладить. Поверить, что по-настоящему, на целую ночь вдвоём. Ну, проиграл, и что? Кого это вообще волнует сейчас?

***

— Чжань-гэ, а тогда, ну когда ходил на свидания... Ты был влюблен? Вести расспросы, уткнувшись носом в плечо и закинув на собеседника ногу и руку — так себе идея, но что поделать, если Ибо физически не может отпустить Чжаня дальше, чем на ничего, и даже в душ снова ходили вместе. — Влюблен? Тогда я, наверное, думал, что да. Чжань смотрит в потолок и пытается вспомнить, но образы размытые, нечеткие, может, и не было никаких чувств, а может, мешает сосредоточиться лежащая на нем нога, которую так и тянет начать гладить снова, пренебрегая последней возможностью поспать хотя бы пару часов сегодня. — А теперь? Настырный. И откуда у него столько энергии, как будто от воздуха заряжается. Батарейка. — А теперь я знаю разницу. Совершенно точно, на вкус и на ощупь, на запах и цвет. У неё запах Ибо и сладкий, с горчинкой, вкус. — Скажи мне. Конечно. Сколько угодно раз. — Я люблю тебя, Бо. И, пока не знаю когда и как, но обязательно приглашу тебя на настоящее свидание. — Ага… а я буду держать твою сумочку… Отвесить бы ему подзатыльник, да уже спит. С такой счастливой улыбкой, что глаз не отвести, пока не закроются сами. И во сне продолжить видеть. Только улыбку, отдельно от всего. Ласковое солнышко, ключик в мир, где только тепло и свет.

***

— Нет. Нет. Нет. Ты с ума сошел? Я ни за что это не надену. Утро перестало быть томным, едва Ибо решил, что пора начинать одеваться, и, как следствие, поинтересовался, какой именно штраф ему светит. Чжань бы потянул ещё немного и с одеванием, и со штрафом, но вылет, действительно, уже скоро, да и сил осталось аккурат добраться до сидения в самолете. Непонятно когда успевший выспаться Ибо с утра выжал из него все соки. — Это всего лишь куртка, Бо. — Куртка и кепка! И она р-о-з-о-в-а-я. Пушистая розовая куртка с треугольником на спине. Ты совсем тупой? Или думаешь, что мои фанаты тупые? Они, конечно, да, но не все же… Может, я лучше пройдусь с плакатом «Я гей и меня трахает Сяо Чжань», ну чтобы уж сразу всем всё понятно было? Почему не радуга, а? — Только до аэропорта, Ибо. Потом снимешь. Одевайся уже, у тебя вылет скоро. Думал, что устал и вырубится прямо в машине. Думал, сил ни на что не осталось. Теперь думает, как бы не заржать в голос, глядя на взбешенного Ибо, который знает, что заранее проиграл, но всё равно пытается. Взбешенного, взъерошенного как мокрый воробей или маленький мокрый дракон, из ноздрей почти что пар идет. Ради такого зрелища стоило постараться. Ради него вообще стоит стараться. — Я в этом не выйду. Я лучше тут останусь. Навсегда. Ты знаешь, что означает розовый треугольник? И я знаю, и фанаты знают, а те, кто не знает – загуглят. — Это всего лишь логотип фирмы. Не нервничай так. Если кто-то что-то скажет, то засветишь договор. Вот смотри, тут позавчерашняя дата и всё оформлено по всем правилам, только твоей подписи нет. Так что тебе за это ещё и заплатят. — Я не… — Долг чести, Бо. Проиграл — плати. — Я обязательно отыграюсь. — Само собой. Вот теперь обнять. Такого сладкого, насупленного. Прижаться носом к виску, сотрясаясь от беззвучного хохота, и почувствовать, как он не выдерживает тоже, начинает смеяться в голос. И так и стоять, обнявшись, хихикая и вытирая слезы, пока на оба телефона не придут сообщения, что машины уже ждут внизу. А фанаты, конечно же, всё поймут правильно, не такие уж они и тупые.