Место лишь для Шан Цинхуа и Мобэй Цзюня

      — Мой господин, могу ли я… оставить голову?       Мобэй Цзюнь пытался говорить ровно перед Ло Бинхэ, но его пальцы дрожали, а грудь сжималась от боли.       Его сердцу уже не стать целым вновь.       Оно лежало в руинах, оставляя за собой пустоту, которая с каждым взглядом на отрубленную голову убивала его все сильнее.       На это лицо.       Лицо его любви.       Единственного и неповторимого.       Того, кого он убил собственными руками.       — Делай что хочешь.       Ло Бинхэ отмахнулся, и МоБэй Цзюнь вышел, прижимая голову к груди, надеясь, что почувствует хоть каплю былого тепла.       Но когда его пальцы коснулись холодной кожи, что-то внутри него сломалось еще сильнее.

***

      Тело Шан Цинхуа оставалось там, где Мобэй Цзюнь его оставил, аккуратно завернутое в его внутренние одежды и заключенное в ледяной гроб. Он осторожно переставил голову, вливая в тело как можно больше демонической энергии, чтобы вновь соединить ее с телом. Рана затянулась, оставляя после себя гладкую, безупречную кожу. В белых одеждах Шан Цинхуа выглядел, как бог, погруженный в глубокий сон, просто ожидающий пробуждения.       Мобэй Цзюнь крепко сжал его за ладонь, молясь, хоть и знал, что это бесполезно. Он молился о том, чтобы тот вновь открыл глаза, чтобы он мог снова утонуть в мягком карем взгляде, увидеть улыбку, что он так любил…       Столько слов он хотел сказать Шан Цинхуа.       Столько вещей хотел сделать вместе с ним.       Но ему так и не был дан этот шанс..       — Прости… — его голос дрожал, каждое слово давалось с трудом, сквозь застилающие глаза слезы.       — Прости, что мы мы так и не смогли попутешествовать вместе. Прости, что я не дал тебе насладиться Царством Людей. Прости, что ты так и не увидишь, как я просыпаюсь в твоих руках по утрам. Прости. Я…       Я люблю тебя.       Я люблю тебя так сильно.       Прости, что я так и не сказал этого тебе…       До…       До того, как ты перестал меня слышать…       Прости, что в итоге мы так и не смогли провести вечность вместе…       Мобэй Цзюнь никогда не думал, что однажды его собственные покои покажутся ему слишком холодными.       Но вот он стоял на коленях, вцепившись в ледяную руку, умоляя, моля, рыдая, надеясь хоть на каплю тепла.       А в ночи разносились лишь его безутешные, полные боли завывания.       И слышал их только он сам.

***

      Мобэй Цзюнь открыл глаза.       В комнате царила тишина.       Он все еще стоял на коленях у гроба, сжимая в руке холодную ладонь.       Он крепко сжал пальцы в последний раз, затем осторожно убрал руку обратно, накрыв ее тонким слоем льда.       Попытался встать.       И тут же рухнул на пол, слишком истощенный, чтобы даже просто поддерживать себя.       Попробовал снова.       На этот раз ноги подвели его окончательно, и он упал прямо перед столом Шан Цинхуа.       Его взгляд зацепился за стопку бумаг, оставленных на столе.       Те самые, над которыми Шан Цинхуа работал, прежде чем Мобэй Цзюнь отвлек его.       До того, как…       Эти бумаги были последними следами жизни, что оставил после себя Шан Цинхуа.       Они все еще были здесь.       Все еще напоминали о том, как они проводили время вместе.       Наслаждаясь обществом друг друга.       Без слов.       И если бумаги все еще здесь… если все вокруг остается таким же, как раньше…       Значит, Шан Цинхуа тоже все еще здесь.       Все, что ему нужно сделать, — это убедиться, что Шан Цинхуа все еще здесь.              Мобэй Цзюнь взял кисть и продолжил с того места, где остановился Шан Цинхуа.       Полстроки.       Он замер, затем смял лист и переписал все заново.       Еще раз.       И снова.       Мобэй Цзюнь впал в отчаяние.       Все, чего он хотел — нет, все, в чем он нуждался, — это воссоздать присутствие Шан Цинхуа. Сделать так, будто он все еще здесь.       Но сколько бы раз он ни пробовал, у него не получалось повторить аккуратные, четкие линии его каллиграфии.       Сколько бы ни писал, это был не его почерк.       И все же МоБэй Цзюнь не был тем, кто сдается.       Он попробует еще.       И еще раз.       До тех пор, пока Шан Цинхуа не вернется к нему.       Пока они не будут вместе.       В покои больше никто не входил. И никто не покидал их. Теперь это было место только для них двоих.

***

      Мобэй Цзюнь не знал, сколько времени прошло с тех пор, как он начал. Это могли быть месяцы, годы, а может, даже десятилетия.       Ему было все равно.       Он не заботился о том, что свечение его демонической метки слабело с каждым днем. Не заботился, что лед на его коже утратил свой прежний блеск, оставляя лишь тусклые, ломкие осколки.       Все, что он знал — Шан Цинхуа все еще здесь.       И он должен попробовать еще раз.       Даже когда глаза уже не различали слов на бумаге, когда тело отказывало из-за нехватки демонической энергии, он мог воспроизводить записи по памяти.       Глаза , почти ослепшие, больше не позволяли ему увидеть лицо Шан Цинхуа, так и оставшегося в ледяном гробу, бережно сохраненного всей той демонической энергией, которую он еще мог отдать.              Он продолжал писать.       Пока не услышал, как с грохотом захлопнулась дверь.       В последний раз, когда он слышал этот звук, в комнату входил Шан Цинхуа с тарелкой фруктов, и они ели их вместе.       На один миг МоБэй Цзюнь захотел поверить, что это снова он. Что он вернулся, что вот сейчас шагнет вперед с привычной улыбкой на лице.       Он поднял голову и увидел неясную, расплывчатую фигуру.       Он не стал нападать.       Он боялся.       Боялся, что это действительно Шан Цинхуа.       Боялся убить его снова.       — Кто… здесь..?       Голос был сухим и слабым — от долгого молчания.       Фигура не шелохнулась.       Мобэй Цзюнь попытался снова:       — Я знаю, что ты здесь.       — Мой король?              Мобэй Цзюнь вздрогнул.       Он знал этот голос.       Знал!       Сколько времени прошло с тех пор, как он слышал его в последний раз?       А теперь он здесь.       Прямо перед ним.       Зовет его так же, как раньше.       — Шан Цинхуа? — дрожащим голосом он пытался разглядеть его, увидеть снова эти глаза, наполненные любовью, но перед ним была лишь размытая тень у входа.       — Мой король, зачем ты это сделал?       Мобэй Цзюня опустил голову. Вся сила, что еще оставалась в нем, исчезла.       — Господин Ло Бинхэ приказал… Я должен был…       Прости. Прости.       — Почему ты убил меня? После всего?       Мобэй Цзюнь задрожал.       Ты был всем для меня.       Я не хотел…       У меня не было выбора.       — Я должен был…       Прости. Прости.       — Я любил тебя, мой король.       Теперь он уже плакал навзрыд.       Он так хотел услышать эти слова снова.       Но теперь, когда они прозвучали…       Они разрывали его на части.       — Я должен был…       Прости.       Мне так жаль.       — Я любил тебя, мой король. По-настоящему.       Я знаю.       Я тоже тебя любил.       До сих пор люблю.       — Я должен был… Я должен был…       Я сожалею.       — Будь со мной, мой король.       Я хочу.       Навсегда.              — Шан Цинхуа?..       — Иди ко мне. Я жду тебя. Я всегда ждал.       — Я пойду… пойду…       Всегда.       Я всегда пойду за тобой.       Я останусь с тобой.       Навсегда.       Задыхаясь от рыданий, МоБэй Цзюнь призвал последние крупицы своей энергии, придавая ей форму тонкого, острого клинка.       Он направил его к сердцу.       В то самое место, где однажды погасил свой свет.       В то самое место, где в его руках умерла жизнь.       — Я приду к тебе, Шан Цинхуа… Я приду…       Жди меня.       Я люблю тебя.       Он закрыл глаза.       Стараясь запомнить лицо своего возлюбленного.       Его улыбку, которую он так сильно любил.       Его руки дрожали, когда он толкнул лезвие вниз.       Боль в груди он уже не чувствовал.       Сознание угасало.       Последнее, что осталось у него в мыслях — это место, предназначенное только для них двоих.       Место, где навсегда останутся Шан Цинхуа и МоБэй Цзюнь.