Стран(н)ицы

      Эта история произошла в обычной городской столовой — одной из тех, что не дотягивает до гордого звания «ресторан» и имеет в обеденный перерыв наплыв клерков и белых воротничков из всех ближних офисов и конторок. В ожидании своей порции белков, углеводов и клетчатки, призванных, по идее, помочь дотянуть до конца рабочего дня, эти беспросветно грустные люди пьют едва тёплый кофе (то есть в меню сей напиток называется кофе и цену имеет соответствующую, но даже повара порой сомневаются, есть ли в этом «кофе», собственно, кофе) и ни на минуту не отрываются от ноутбуков.       И вот в эту самую обычную столовую в разгар самого обычного обеденного перерыва вошёл самый обычный пожилой господин. Сдал в гардероб аккуратно заштопанное клетчатое твидовое пальто, потрепанную шляпу-канотье с бархатной зелёной лентой, тросточку с деревянной конской головой с отломленным ухом вместо набалдашника и вежливо поблагодарил гардеробщицу, назвав её «любезной» и «барышней». Гардеробщица зарумянилась и засмущалась: в последний раз такие слова она слышала в свой адрес полвека назад, аккурат на экзамене в балетное училище, который она провалила вместе с полом этого самого училища.       Пока несостоявшаяся балерина грустно вздыхала о былом, пожилой господин причесал перед зеркалом пышные усы, спрятал расчёску в нагрудный карман пиджака и проследовал в столовую, где мигали экраны ноутбуков, щелкали мышки, стучали клавиатуры и витал нестерпимо-жжёный кофейный дух. Пожилой господин заказал стакан чаю с сахаром и, придерживая алюминиевый подстаканник за изогнутую ручку, глазами поискал свободное местечко.       Белый воротничок — начальник отдела таких же воротничков, ужасно занятой, суетливый и слишком рано начавший лысеть человек — запивал свою язву кофе и строчил годовой отчёт со скоростью пулеметной очереди. Когда над ним кто-то кашлянул, он даже не повёл ухом.       — Простите, у вас здесь свободно?       — Свободно, свободно, неужели не видно, что вы мне мешаете? — раздражённо буркнул он, вперясь взглядом в цифры на экране.       Не прошло и минуты, как смутно знакомый звук пробился через стук клавиш и клацанье мыши и потревожил в памяти что-то забытое и почти стёршееся. Ужасно занятой человек энергично встряхнул головой, но звук, поначалу смолкший, имел наглость повториться.       Тогда ужасно занятой и ужасно разозлённый человек выглянул из-за экрана, собираясь высказать своему соседу по столу все самые неприятные вещи, которые с самого утра вертелись в его лысеющей голове. Но слова так и застряли в горле: пожилой господин напротив невозмутимо читал газету, шуршал её страницами и лишь изредка посмеивался в пышные усы.       Однако слово «газета» не сразу всплыло в памяти ужасно занятого человека, а когда всплыло, то показалось ему чрезвычайно смешным, нелепым, несуразным и отдающим нафталином на языке (впрочем, последним мог отдавать и кофе).       Тихий шелест понемногу привлекал внимание посетителей столовой: один за другим люди оборачивались, выглядывали из-за ноутбуков, и их лица вытягивались от удивления, будто только что, на их глазах, динозавр перешёл дорогу на зелёный свет.       В столовой воцарилась тишина, которую прерывал лишь шелест тонких газетных страниц.       — Вот так… динозавр! — удивлённо протянул кто-то.       — Ой, — одновременно зашептал представительный мужчина, зажмурился и вдруг, неожиданно для себя самого, улыбнулся — впервые за последние пять лет. — А хорошо-то как, да? Вы послушайте! Звучит!       Где-то там, в глубинах его памяти, вдруг затрещал осиновыми поленьями камин, зашелестела газета в руках любимого дедушки, запахло свежей типографской краской, старой трубкой и табаком, а маленький и ещё пока непредставительный мальчик выстроил на полу у дедушкиных ног деревянных солдатиков.       — И правда, — тоже шёпотом откликнулась дама, и уголки ее бледных губ дрогнули в улыбке. — Не слышала этого звука с тех пор, как умерла моя бабушка… Разве бумажные ещё издают? Мне казалось, лет десять назад все перешли на цифру. А пожилой господин не замечал ни сторонних взглядов, ни шепотка: он пил чай и читал свою газету, а когда дочитал, то сложил её и было убрал во внутренний карман пиджака, но сосед по столу, тот самый ужасно занятой воротничок, остановил его руку:       — Почитайте ещё, пожалуйста!       — Позвольте, голубчик? — до глубины души поразился пожилой господин. — Но мне пора идти!       — О, почитайте, пожалуйста! — закричали все разом. — У нас ещё пятнадцать минут перерыва!       Пожилой господин молча посмотрел на одного, другого, третьего человека... До сих пор так и неизвестно, что же пожилой господин увидел в глазах и лицах этих бесконечно занятых и очень печальных людей, но он молча сел на место и зашелестел страницами. По столовой пронеслось единодушно-восхищённое «А-ах!» и тут же почтительно смолкло.       — Вы же придёте завтра? — с надеждой спросила женщина, цепляясь за рукав пожилого господина, когда истекли отмеренные пятнадцать минут.       Тот растерянно кивнул и… в самом деле пришёл завтра. И снова он читал газету, и люди упрашивали задержаться хотя бы на пять минуточек и обязательно прийти завтра. Целый месяц пожилой господин читал газету в одной самой обычной столовой за одним и тем же (самым обычным) столиком, а люди из ближних офисов забывали покупать кофе и обед и только слушали, как шелестят страницы, и качались в уютных гамаках собственной памяти.       Вскоре из-за отсутствия прибыли столовую закрыли, зато на её месте открыли музей печатного слова. Он работает до сих пор, и туда всё ещё водят на экскурсии грустных взрослых: послушать, как шелестят старые газеты.