фон Ким фест: сборник вакханалии

Когда война приходит в твою жизнь, ты учишься быть другим. Уравновешенным, дисциплинированным, смелым. По крайней мере, так оно все в теории, но Хосок уверен, что когда пуля проносится у самого виска, то последнее, о чем ты будешь думать, это дисциплина. Их будут называть героями, говорить, что они воевали во честь Родины, защищая границы от злостных и диких врагов-варваров, во славу батюшке-императору, матери и богу. Им не счесть добрых слов уважения и восхищения, когда они вернутся, как вечно говорят командиры, на что Хосок не устает повторять про себя, что не когда, а если они вернутся. Впрочем, слова его эти никто никогда не расслышит, хотя, кажется, все и так об этом знают. Никто, кроме Минского. Тот стоит рядом в шеренге молодых и сильных, гордости своей земли, слышит слова Хосока и ухмыляется. Кажется, он здесь именно за этим. Когда Юнги одолела далеко не первая, но столь сильная влюбленность в юного отпрыска фон Кима, Хосок не был столь удивлен, потому что Минский - человек впечатлительный, но не решительный, и все влюбленности и восхищение, которые возникали у того, очень быстро сходили на нет. Единственной увлеченностью, которой было уже много лет, и которая не грозилась утихнуть, была их дружба. Они знали друг друга с юных годов, знают о страх, предпочтениях, наиболее постыдных историях (чаще всего из-за того, что вместе в них и вляпывались), привычках и мечтах на жизнь друг друга. Они знают слишком много друг о друге. Так поразительно много и так удивительно крепко они перевязаны этой нитью жизни, что когда в день очередной встречи добрых друзей с четой Кимских и их сыном, Хосок видит, как загораются глаза, бледнеет лицо и покрывается испариной лоб Юнги, то понимает, что это конец. Юнги никогда ни на кого так не реагировал, а теперь он смотрел не отрываясь, не обращая внимания на злобный взгляд фон Кима, смотрел, забыв обо всем, что происходит вокруг, не видел и не замечал, тот взгляд Хосока, которым тот смотрел на Юнги, пытаясь совладать со своим страхом. Хосок никогда не говорил с Юнги об отношениях. Ведь они взрослые люди, которые сами для себя могут решить, кем и как увлечься, но сам Хосок избегал этой темы не только из-за уважения к личным границам друга, а потому что страх, что начни Юнги рассказывать ему о своих похождениях, то сердце его не выдержит. Больше всего Хосок боялся быть брошенным, забытым, ненужным. Возможно он бы пережил подобное со стороны кого-либо другого, но только не от Юнги. Тот был слишком дорог ему, слишком нужен, незаменим. Он составлял ту часть жизни Хосока, которую нельзя вырвать, не повредив при этом всей картины. Конечно же, Юнги знал это, ценил и благодарил, и убеждал, что знает и понимает, что чувствует его друг, ведь сам он чувствует ровно то же, на что Хосок лишь лучисто улыбается. С болью в глазах улыбается, потому что нет, Юнги не знает. Хосок уверен, что сердце Юнги не замирает каждый раз, когда смех срывается с его губ, а улыбка хозяйничает на лице, уверен, что Юнги не хочется пригладить его волосы, собравшиеся в беспорядке и провести руками по лицу, убеждаясь, что он - такой прекрасный и идеальный - не выдумка его взбредившего воображения. Хосок уверен, что Юнги не хочется разбиться о стену от тоски по другу всего после нескольких часов расставания. Хосок уверен, что Юнги его не любит. Не любит как не_друга. Как человек эмоциональный Хосок боялся своих реакций, как человек влюбленный он боялся отказа, а потому он держал все в себе, понимая, что убить их дружбу его признание не сможет, но страх потерять абсолютно доверие Юнги или, упаси Господь, его самого будет выше его возможностей. Их дружба уже прошла и огонь, и воду, в молодые годы они на крови поклялись в вечной дружбе и поддержке, они говорили о том, что в будущем должны остаться стоять рядом, плечом к плечу, нога в ногу, но Хосок ломается сейчас, когда видит, как Юнги смотрит на Чимина. Его сердце стремительно несется вниз, и разбивается о мрамор пола, напоминая: вечная дружба, не любовь. Хосоку муторно, плохо и разбиться хочется самому, а не только провожать грустным взглядом осколки своих исчезающих надежд. Он думает, почему все так сложно, столь печально и история какая-то вообще не про него получается, потому что вон он красавец-принц и умница-принцесса, танцуют увлеченно под неодобрительным взглядом Сокджина Юрьевича, а он стоит в стороне наблюдает за ними, отводя для себя роль белого коня, готового для принца и в горы, и в поле, и в реку. Когда Юнги Чимину улыбается, сердце Хосока крошится в мелкую крошку, потому что ему тот так не улыбался никогда. Так особенно, выделяюще. А потом Чимин Юнги отказывает. Молодой и кокетливый Чимин не готов к постоянным отношениям и даже немного пугается пылкости, с которой к нему относится Юнги. Ему нужно время, чтобы набраться ума, поведать жизни, понять, чего он хочет и что ему нужно, и он отказывает. Юнги честно пытался переубедить юношу, но тот, как оказалось, характером весь в мать, и на красивые слова поручика не ведется. У того под боком был юный Чонский и годы приключений и новых открытий, а у Юнги разбитое сердце и добровольческий поход на войну. Благо, империи вечно с кем-то воюют. Вот и тогда в самый разгар русско-турецкой войны Минский записывается добровольцем в имперскую армию и готовится либо убивать, либо быть убитым. Все же, мертвым он чувствует себя уже тогда, потому и терять ему нечего. Только он забывает учесть одно: Хосок идет за ним. Записывается в тот же полк, собирает обмундирование, а после вместе с Минским отправляется туда, к скалистым берегам земли, населенной чужими людьми, воевать за землю, родину и не свою жизнь. Юнги под пули бросается с завидным успехом. Однажды та пролетела в миллиметре от головы, второй раз попала в руку, и тогда Хосок винит себя. Понимает, что это глупо, но винит. Хосок не боится своей смерти, ведь он не верит в рай и ад, он и в бога то не верил, но когда Юнги стонет от боли, зажимая кровоточащую рану, то молится всем и никому, Богу и Аллаху, Будде и Перуну, Зевсу и Юпитеру, только бы Юнги не было больно, только бы без заражения, только бы все было хорошо. Хосок не знает, кто из перечисленных услышал его мольбу, но на Юнги все заживает, как на собаке, оставляя после себя небольшой шрам. Хосок благодарит всех богов. В моменты передышек Хосоку нравится ходить к морю. С того момента, как они попали на фронт их позиции не сдвигались более чем на милю, а потому излюбленное место на берегу все еще оставалось в пешей доступности. Вот и в этот раз, когда наступила ночь и Хосоку удалось урвать несколько спокойных мгновений, он утаскивает Минского за собой и ведет в то самое любимое место.  Он дышит полной грудью, смотрит на бесконечную гладь моря и верит, бесконечно верит, что они вернутся. Со шрамами, болью и кошмарами, но вернутся. Живые и вдвоем.   - Знаешь, - говорит он медленно плетущемуся за ним Юнги, - я бы тут остался. Если бы земля была спокойной, а не спорной территорией, я бы здесь поселился и смотрел бы ночами на море и звезды. Они успокаивают. Глядя на них не жалко и умереть. Юнги ухмыляется, говорит, что рано им о смерти думать, им еще домой нужно вернуться. Хосок знает, что нужно. Знает, что Юнги стремится не к месту на карте, а к человеку в этом месте, а Хосок, так уж и быть, пойдет за ним. Он не бросит, сколько бы не кололо там, в груди. Хосок думает о том, как дальше жить, чего желать, куда бежать, и за думами этими не замечает вовсе тень, которая отделяется от темных скал у берега и направляется к нему со спины. Юнги не замечает, потому что взгляд его устремлен в небо. Взгляд Хосока устремлен на Юнги. Отделившийся от скал, подходит медленно, бесшумно. Он не солдат, он мститель. Гонимый местью и горем, жертвой которого может пасть неповинный, но по определению враг. Сердце Хосока переполненное любовью и восхищением больно сжимается, а где-то в области живота он чувствует острую боль и теплое, горячее по коже. В момент осознания он слышит чужое дыхание за спиной, слышит тихие шаги, весь он становится одним сплошным комком обострённых ощущений. Он слышит, он видит, он чувствует. Юнги в стороне реагирует быстро, но этого уже недостаточно. К моменту, когда он хватается за саблю и в панике бросается к нападающему, Хосок уже понимает, что это конец. Он подносит руку в собственной крови к лицу, смотрит на нее невидяще и спрашивает только: - Почему? Потому что это война. Потому что это месть. Потому что это судьба. Хосок избегал пуль, но падет от лезвия ножа. Это могло бы стать шуткой, но не станет. Хосок грузно оседает, зарываясь коленями в песок. Нападающий срывается места и собирается скрыться, но Юнги срывается за ним. У него в голове шумит кровь, море шумит прибоем, но он даже не слышит, чувствует хосоково «Юнги», и застывает. Он подходит к другу, подобно ему падает на колени, но не от боли, а от бессилия. - Хосок, - выдыхает он в ночь и смотрит на темную полосу на светлых одеждах. - Хосок. Хосок улыбается. Смотрит на него, а в глазах все то же бесконечное тепло, искренность, любовь. - Зато теперь у нас ранений одинаково, - на выдохе говорит Хосок, и заваливается на Юнги, не в силах держать спину ровно.   - Идиот, - ругается второй, и в голосе его слышны слезы, - ножевые не считаются. Хосок пытается посмеяться, но вместо этого получается только прерывисто выдохнуть. Юнги сжимает пальцы на его плечах и неожиданно громко всхлипывает. - Не смей умирать, - говорит он. - Мы клялись на крови, что до конца вместе. Не смей, - уже шепотом. Хосок тянется к нему испачканной в его же крови ладонью и мажет по щеке Юнги, оставляя на ней темные следы. - Не бросай меня, - на выдохе. -  Только не бросай. Юнги не выдерживает, он кричит, обвиняя и небо, и море, и пустынный берег. Он водит руками по животу Хосока пытаясь остановить кровь, что-то придумать, помочь, но не может. В голове щелкает мыслью про полкового лекаря, Юнги дергается, как от удара, и резко вскакивает на ноги. - Хосок, потерпи, пожалуйста. Потерпи немного, - молит он, и взваливает того себе на руки, аккуратно и как можно быстрее шагая по линии берега, стараясь как можно меньше беспокоить Хосока. - Юнги, не бросай меня, - повторяет тот, словно в бреду. - Никогда не брошу, - обещает он. - Мы же до конца вместе, ты помнишь? Хосок помнит, он кивает, улыбаясь, а после мир для него заслоняет темная пелена.   Когда Хосок приходит в себя, то от боли не может пошевелиться. Он пытается, но вместо этого только громко шипит от подступившей боли, чем будит Юнги, лежащего на соседней кровати. Тот подскакивает резко, словно и не было никакого сна ни в одном глазу. Он подбегает к нему за секунду и набрасывается с крепкими объятиями, чем заставляет Хосока снова шипеть от боли. - Прости, прости, - отдергивает он руки, и смотрит на него долго, изучающе. - Как ты себя чувствуешь? - Я думаю, что все еще весьма неплохо, - старается держать лицо Хосок, - но ранений у меня теперь точно больше.     Юнги облегченно вздыхает и снова обнимает Хосока, теперь уже аккуратнее. - Я волновался, как никогда в жизни. Не делай так больше, - просит он. - Прости, но мне нужно доложить, что ты очнулся. Он отрывается от Хосоку и идет к выходу из больничного шатра, но уже на выходе тормозит, оборачивается к Хосоку, хитро улыбаясь, и добавляет, словно только вспомнив: - Ах, да, забыл сказать, что ножевые не считаются. Хосок старается не смеяться долго, так как рана все еще отдает болью, но вспоминая светящиеся, но уставшие глаза Юнги понимает, что даже у смерти не получилось их разлучить, значит жизни не стоит и пытаться.