Вечное Лето, том IV: Звёздная Пыль

And there's nothing that I can do, except bury my love for you

      Утро встречает Мари светящим на лицо лучом. Поморщившись, она переворачивается на другой бок, но уснуть не удаётся. В конце концов Марикета сползает с кровати и плетётся в душ, проклиная себя за то, что не задёрнула с вечера шторы.       После душа, с лёгкостью смыв с себя остатки сна и с трудом — каким-то образом запутавшуюся в волосах муку, Мари достаёт из неразобранного чемодана первую попавшуюся тряпку и, одевшись, выходит на балкон.       Даже для конца мая здесь слишком жарко. Марикета опирается на перила, любуясь видом — что-что, а место для гостиницы Куинн и Келе выбрали живописное. Это даже отвлекает немного от мыслей о… синем лисёнке. Серьёзно? Наверное, всё дело в выпитых накануне коктейлях, приснится же такое…       По возвращению в комнату Мари обнаруживает, что не одна. И почему-то присутствие Джейка, прислоняющегося к стене, скрестив на груди руки с таким видом, будто это его номер, совершенно не удивляет.       «Я не должен извиняться за то, что хочу тебя». Никак не идёт из головы и скручивает внутренности узлом.        — С добрым утром, — спокойно говорит Мари, словно вообще ничего из ряда вон выходящего не происходит — ни в данный момент, ни в целом между ними.        — Тебе того же, — незамедлительно откликается Джейк. — Ты слышала о том, что двери надо запирать на ночь?       Марикета краснеет. Действительно, уже второй раз подряд… Дурная привычка. Но Джейку она отвечает довольно резко:        — Я, видишь ли, не ждала с утра гостей.        — Напрасно, — усмехается Джейк, оценивающе глядя на Мари. От взгляда она ещё сильнее краснеет. — Ты в платье.        — Да… И что? — Марикета неожиданно чувствует себя жутко неуютно от того, что первым предметом одежды, который попался ей под руку, оказался этот совершенно нелепый сарафан…       Твою мать. А спонсор сегодняшнего дня — сарафан в цветочек. Сарафан в цветочек — ещё один повод грохнуть Диего!        — Непривычно, — Джейк пожимает плечами.        — Зачем ты пришёл?        — Соскучился, — с обескураживающей прямотой отвечает он. — А ты?        — А я нет, — бросает Мари, чувствуя, как краснеют уши. Она… Врёт. Кажется.        — Ты уверена? — Когда он успел подойти так близко?        — Я… да… Я уверена, — тихо отвечает Марикета.       А когда он касается её лица рукой, когда приподнимает пальцами подбородок, когда его дыхание обжигает губы, Мари понимает, что ей не кажется. Она на самом деле врёт.       Прижимать её к себе — чёртов рай. Никакого сравнения с его снами. Он действительно пришёл внаглую соблазнить её… Потому что после вчерашнего эпизода на кухне проворочался полночи, пытаясь выбросить из головы вкус её губ и то, как она отвечала на его поцелуи. И сейчас Марикета расслабляется в его руках, и, чёрт, до чего это потрясающе.        — Ты совершенно точно лжёшь, — тихо говорит Джейк, отстраняясь от её губ на дюйм, кажущийся, блядь, милей.        — Нет, — упрямо твердит Марикета, выгибается под прикосновением. — Я… нет.        — Да, — Джейк усмехается, целует снова, медленно обводит кончиком языка губы, и Марикета издаёт совершенно восхитительный стон. — Ты — да, Принцесса.       И он просто отпускает её. Марикета тут же вцепляется ногтями в его плечи, сминает ткань футболки — шатается, будто пытается устоять на дрожащих ногах. Мгновение Джейк видит её внутреннюю борьбу, а потом потемневшие от желания глаза закрываются, и она притягивает его ближе, целует так, словно от этого зависит её жизнь.       О, да, это совершенно точно его женщина.       Джейк с лёгкостью подхватывает её под ягодицы, не разрывая поцелуй — Марикета обвивает его бёдра ногами, и он почти забывает, что минуло пять лет с того дня, когда они в последний раз занимались любовью, и ещё больше — с вечера, когда Марикета с напускным спокойствием позвала его в свою комнату в отеле. Но она просто не может ничего этого помнить — или, чёрт её знает, возможно, и помнит: льнёт так знакомо, будто не было этих лет, будто всё случилось только вчера.       Нет, это просто невозможно.       Джейк осторожно опускает её на кровать. Как бы умом не тронуться. От её красоты Джейк пропускает положенные пару вдохов. Марикета чуть приподнимается на локте; влажные губы приоткрыты, а карие глаза кажутся почти чёрными. Тонкая лямка сарафана падает с плеча, и к чёрту контроль — Джейк опускается рядом, пробегает губами по её шее, и под его ладонью мягкая кожа её бедра покрывается мурашками. Она запрокидывает голову назад, и стон из её горла отдаётся вибрацией на его губах.       Джейк напоминает себе, что спешить не стоит. Настойчиво и неоднократно — от её близости почти сносит крышу. Но он пришёл не для того, чтобы воспользоваться её беспомощностью и этим — слава богам, никуда не девшимся! — притяжением между ними. А чтобы соблазнить её и напомнить, как хорошо им всегда было вместе. Тем более, что он точно знает — у него не получится продержаться долго. Он хочет её так сильно, что готов кончить да хоть бы и прямо сейчас.       Губы Джейка задерживаются в ямке над её ключицей, прежде чем спуститься ниже. Чем это от неё таким пахнет? Не то миндалём, не то корицей. Через ткань платья он прикусывает её сосок, и, блядь, её стон звучит, как возвращение домой после долгого отсутствия. Джейк трётся о её грудь щекой. Такая мягкая. Марикета выгибается навстречу, ёрзает на кровати, а её участившееся сердцебиение — музыка для ушей.       Ниже. Дурацкое платье. Но удобное: широкая юбка не мешает рукам добраться до ягодиц. Сжав её задницу в ладонях, почти как накануне, Джейк прикрывает глаза. Это просто… почти нереально. Прикасаться к ней. Вспоминать её… Он и забыл, что на его прикосновения она всегда отзывалась именно так.        — Арагорн, — зовёт она, когда он прокладывает дорожку поцелуев по бедру, задевает чувствительную точку рядом с коленкой. — Я…        — Да, Принцесса? — выдыхает Джейк, поднимая голову. Марикета смотрит на него из-под полуприкрытых век, ресницы дрожат, и она облизывает губы — коротко, явно неосознанно, но всё равно очень чувственно.        — Я… Я действительно соврала.       Джейк усмехается, прикусывая мягкую кожу бедра, и она вскрикивает — скорее от неожиданности, чем от боли.        — Знаю. — Нет, это очень удобное платье, жаль, она раньше таких не носила. Джейк без труда стягивает с неё трусики, отбрасывая их куда подальше, а Марикета тихонько смеётся.        — Никакого почтения, — шёпот чуть громче дыхания.        — Точно, — улыбается Джейк, возвращаясь к поцелуям. Её кожа так восхитительно ощущается под его губами… Никогда не понимал, почему выбрала меня. Его жена настолько совершенна, что…       …что даже не помнит, что она его жена.       Эта мысль неожиданно отрезвляет. Весьма своевременно, потому что от её близости Маккензи едва не теряет рассудок. Так, глядишь, соблазнение кончится там же, где и началось.       Отбросив весь этот бред куда подальше, Джейк поднимается поцелуями выше. Раздвигает её колени. Чёрт. Чёрт. Чёрт! Нет, это же просто возмутительно и наверняка, блядь, противозаконно: быть такой прекрасной. Открытая взгляду, она блестит от влаги, и Джейку кажется, что член сейчас лопнет в этих чёртовых штанах. Он сжимает зубы, сдерживая стон острого, болезненного возбуждения. Легко касается пальцами её складок, и Марикета сдавленно всхлипывает.       Она неосознанно подаётся бёдрами вперёд, когда он подвигается ближе и погружает в неё язык. Её вкус… Сладкая, как мёд. Свежая, как море. Такая… родная, что почти больно. Джейк проводит языком по её складкам, так что Марикета чуть ли не мечется по кровати, запускает пальцы в его волосы и выгибается навстречу.       Можно остановиться. Притормозить. Сделать так, чтобы Марикета умоляла о разрядке. Довести её до той грани, когда она не сможет соображать. Но — нет, не в этот раз — сдавленные стоны в такт неторопливым движениям языка подсказывают, что она и так слишком близка к этой грани, и необходимо дать ей то, в чём она так остро нуждается.       Джейк обхватывает губами клитор, пульсирующий под его жадным поцелуем, и вводит в неё пальцы — ни за что на свете этого не пропущу. Его Принцесса выгибается, мечется, словно пытается вырваться, двигает бёдрами навстречу его руке, его губам, его языку, и её ладони сжимаются в его волосах. Больно, но похуй.       Потому что только одно важно: то, как она лихорадочно шепчет его имя раз за разом, как шёпот переходит в отчаянный крик, и это так волшебно и так полузабыто, как будто всё становится на свои места с одним его именем, срывающимся с губ Марикеты.       Он, наконец, отрывается от неё с большой неохотой, но жилка, судорожно бьющаяся на её горле, часто вздымающаяся грудь, покрытая испариной кожа — всё это стоит разбухших яиц и стоящего колом члена.       И вообще какое это имеет значение, когда его женщина только что кончила от его прикосновений?       Чёрт, как же я люблю тебя, Принцесса.       Марикета несколько минут приходит в себя, а потом, когда её дыхание выравнивается, она распахивает глаза и вдруг спрашивает:        — Что ты сейчас сказал?       Джейк удивлённо смотрит на неё. Что он сказал? Он же вроде молчал.       А потом до него доходит. Он сказал, что любит её… вслух. Это было так… естественно? Не понимая, почему на её лице застыло выражение ужаса, Маккензи качает головой, прочищает горло. Что в этом, в самом деле, такого?        — Что люблю тебя.       Марикета резко садится, поджимает колени, натягивает платье аж до скрещенных лодыжек. Касается дрожащими пальцами губ, словно пытается сдержать изумлённый выдох — но он всё равно вырывается из горла.        — Нет-нет-нет. Ты… Ты не можешь.       Лучшее лекарство от эрекции, блядь.       Лучшее. И худшее.        — Не могу что? — устало спрашивает Джейк, когда Марикета испуганно сжимается напротив него, словно он только что не в любви ей признался, а в том, что по ночам расчленяет новорожденных котят.        — Ты не можешь меня любить, — выдыхает она. И вдруг из широко распахнутых глаз льются слёзы. Крупные, блестящие, как жемчужины. Её слёзы всегда сбивали Джейка с толку, но сейчас — особенно. — Ты… Ты ведь меня не знаешь.        — Знаю, — возражает Джейк.        — Нет, не знаешь! — внезапно кричит она, вскакивая с постели. — Ничего ты обо мне не знаешь, Джейк! Может, когда-то знал… Ту девушку, которой я была на Ла-Уэрте, но это не я! Вы все говорите обо мне так, словно я пережила с вами… что-то… Никто даже не может толком рассказать, что именно… Но я — не она! И любишь ты не меня, и хочешь… её! Я тут совершенно не при чём, и я… Я тоже не знаю тебя, Джейк! Не знаю и…       Маккензи даже не может злиться на неё. Не может испытывать хоть какие-то эмоции, потому что уже знает, что она сейчас скажет, и это выжигает способность чувствовать хоть что-то. Давай, Принцесса, сделай это. Забей последний гвоздь в мой гроб. Ты пока что сделала недостаточно. Но сейчас ты это исправишь. Стреляй. Последний, контрольный…        — И… И я не люблю тебя, Джейк.       …навылет.        — Ты уверена в этом, Принцесса? — сухо, без какого-либо выражения спрашивает Маккензи, удивляясь тому, что горло может издавать какие-то звуки. И тому, что воздух всё ещё проникает в пустые лёгкие, тому, что в ушах слышится сердцебиение — этого всего не должно быть. Он только что сдох в очередной раз. И вновь из-за неё.       А Марикета затравленно смотрит на него и отчего-то жалеет о том, что произнесла вслух такие вещи — но ведь это же правда, она не должна испытывать вину за то, что всего-навсего честна. Но полнейшее безразличие в его взгляде наполняет лёгкие пустотой, словно только что она потеряла что-то важное, что-то жизненно необходимое, что-то такое, без чего не сможет дышать.        — Да?.. — Она и сама слышит, как нелепо звучит эта полувопросительная интонация, понимает, что голос не кажется твёрдым и уверенным, но Джейк лишь коротко кивает, со свистом выдохнув, словно только этого и ждал, поднимается и выходит прочь, оставляет Мари в гнетущей, тяжёлой пустоте номера.       И почему-то в этот момент Марикета так остро ощущает своё одиночество, даже хуже, чем накануне, когда она не обнаружила ничего знакомого в родном городе. К разливающемуся в груди запустению прибавляется ядовитое чувство вины. Подумать только — всего несколько минут назад этот мужчина заставил её извиваться на кровати от такого оргазма, что до сих пор колени ватные, а потом она… оттолкнула его. Марикета знает, что сделала нечто непоправимое, и это отравляет изнутри, словно выпила медленно действующий яд.       Но почему… Почему она так отреагировала? Какой дурой надо быть, чтобы не понимать… Как будто его признание действительно стало для неё таким уж сюрпризом… Но оно не было неожиданностью. Просто совершенно дико, всё это: люди, которые ведут себя так, словно она — одна из них, хотя она просто не может быть одной из них, не сейчас, когда она остро ощущает связывающие их узы. Возможно, когда она вспомнит что-то ещё, Мари перестанет чувствовать себя настолько чужой.       Но чего у них не отнимешь, так это того, что они действительно искренне ей рады. И что хуже всего — Марикете удаётся ощущать к ним ответную симпатию. Она реагирует на каждого из тех, кто называет её своим другом, но… Почему с Джейком это так не работает? Боги, этот мужчина только что сказал ей, что любит её, и это звучало так просто, так естественно, что теперь Мари просто не может не думать: какие отношения связывали их в этом таинственном прошлом? Секс… Если судить по тому, что только что произошло, это был потрясающий секс. Но это явно было что-то большее, чем физиология.       Просто сейчас она этого не помнит. Какая… несусветная глупость!       Анализируя поведение Джейка за последние дни, Мари приходит к выводу, что он просто удивителен. Он действительно давал возможность прийти в себя, свыкнуться с тем, что она пропустила несколько лет чёрт знает каким образом. Чего в его поползновениях не было, так это навязчивости. И в благодарность за его чуткость — и за крышесносный оргазм — она сказала, что не любит его.       Да, не любит, но вопрос не в том, что она сказала, а в том, как.       Если бы удалось сохранить рассудок вместо того, чтобы впадать в истерику, она смогла бы объяснить, что её тревожит. Сумела бы рассказать, как её саму гложет, что она не помнит связывавших их отношений. Возможно, призналась бы в том, что её влечёт к нему с неведомой силой. И он ведь наверняка понял бы!       Стоп, Марикета. Что мешает сделать это сейчас?       Мари вскакивает с постели и только делает шаг в сторону выхода, как дверь распахивается, являя её взгляду Зару.        — Марикета, — протягивает она, цепким взглядом осматривая комнату, — как устроилась?       Мари смотрит на неё, часто моргая.        — Э-э… Хорошо, спасибо, а ты…        — А я пришла за тобой, — фыркает Зара, — хорошее похмелье должно длиться несколько дней, ты в курсе?        — Я… Я не совсем понимаю, что ты имеешь в виду.        — Фэй! — резко говорит Зара. — Ты всегда была кем угодно, но только не дурой! У меня похмелье, и я собираюсь его лечить. Вообще-то, девочки планируют посидеть, как в старые добрые, но я хочу только выпить. Ты идёшь или как?        — Но я хотела…        — Я не хочу этого слышать! — Зара вдруг указывает длинным пальцем на кресло, и, проследив направление, Мари чувствует, как к щекам приливает краска. Её… трусики. Вот же… — Не хочу знать, чего ты там хотела, учитывая, что твоё бельё не на тебе, а постель выглядит так, как будто тебя только что трахнули! Успеешь ещё сгонять за добавкой, а пока, блядь, приведи себя в порядок и иди со мной!        — Дай мне минуту, — бормочет Мари, и Зара, пожав плечами, выходит из номера. Спустя некоторое время Марикета следует за ней на первый этаж, думая о том, что сейчас она обязательно скажет девочкам, что у неё другие планы, и вообще…       Но прежде, чем она успевает произнести хоть слово, Мари замирает столбом. На одном из диванов в холле сидит красивая высокая девушка с собранными в высокий хвост каштановыми волосами и шрамом, пересекающим бровь и веко и при этом странным образом не портящим её. Её чёрные глаза чуть расширяются, когда она видит Мари, но не более того — она странно спокойна, как если бы в её крови плескалась хорошая доза седативного.       А потом эта девушка встаёт и подходит к Марикете, останавливаясь в паре футов.        — Ты меня не знаешь, — бросает она. — Точнее, не помнишь. Я Эстелла. Мы… дружили. Дружим.       То, как она исправляется, совершенно… возмутительно и отчего-то очень здорово. Как будто она говорит: «Мне вообще пофиг, что ты меня не помнишь, но мы подруги и это не обсуждается».        — Ты — девушка Майка, верно? — догадывается Мари.       Эстелла фыркает.        — Нет, вы слышали? — она поворачивается к остальным и хрипло смеётся. — Вот что происходит в современном обществе. Стоит тебе только с кем-то сойтись, как ты перестаёшь быть личностью. Девушка Майка… Надеюсь, я не только «девушка Майка», но кое-кто ещё.        — Точно, — подхватывает Мишель. — «Ах, доктор Гейл, а как ваш муж?» Как будто Шон имеет какое-то отношение к моему образованию и карьере!        — Можно быть сколько угодно преуспевающим юристом, — замечает Эмили, — но когда ты встречаешься с ведущим супер-популярного шоу, тебе в спину тыкают пальцем и говорят: «Ой, это же та самая подружка Раджа Бандакара!» Подружка… Ублюдки.        — Не знаю, — задумчиво качает головой Куинни, — про меня так никто не говорит.        — Про меня тоже, — кивает Зара, — слишком дорожат своими никчемными жизнями, наверное. Ой, кстати, Куинн. Мы опять расхреначили номер в твоей гостинице.        — Ничего страшного, — закатывает глаза Куинни, — это гостиница Келе, а не моя.        — Да я, вообще-то, не извинялась. Просто нам нужен другой номер.        — Не вопрос. Итак, Мари, как тебе спалось?        — Э-э… Мне хорошо спалось, — признаётся Мари, — только снилась какая-то ерунда…        — Какая? — спрашивает Мишель, и, хотя по голосу слышно, что она старается придать вопросу безразличие, девочки ощутимо напрягаются.        — Синий лисёнок, — фыркает Марикета. — Это же… чушь такая. Наверное, всё вчерашний коктейль… Синий лисёнок, блин.        — Снежок, что ли? — беспечно интересуется Эмили, а потом захлопывает себе рот ладонью.        — Какой Снежок? — настораживается Мари.        — М-м, — протягивает Эмили, — знаешь ли… На вашей Ла-Уэрте… Как бы это…        — Благодаря уникальному географическому расположению, — ровно произносит Эстелла, словно зачитывает отрывок заученного текста, — Ла-Уэрта является домом для десятков эндемичных растений и животных. Так что, знаешь ли, Мари…        — Простите, что? — Мари оседает на диван. — Вы ведь не пытаетесь мне сказать, что синие лисы… существуют на самом деле?        — Я сейчас приду, — вдруг говорит Куинн, вставая с места и поспешно покидая холл под гневным взглядом Мишель. Спустя несколько минут Куинни возвращается в компании…       Грёбаной.       Синей.       Лисы.        — Келе привёз его ночью, — виновато поясняет она Мишель, которая от ярости не может даже слова сказать, — мы не любим оставлять его одного в городе, он плохо это переживает…       А лис уже трётся об ноги ошарашенной Марикеты, которая смотрит на существо так, словно увидела наяву свой величайший кошмар. Это какой-то бред, наверное, она по-прежнему спит, но… Этот зверёк определённо очень милый.       И, когда она так думает, лис взбирается на её колени. Он довольно тяжёлый, и коготки оставляют лёгкие царапины на ткани платья, но он так очаровательно трётся мордой об её плечо, словно он, как и все остальные, безумно рад её видеть. Марикета неуверенно протягивает руки к сюрреалистично-голубой шерсти животного — на ощупь она оказывается мягкой, как шёлк. Зверь издаёт странный мурлычащий звук, утыкаясь мокрым носом в шею Мари, и его задняя лапа съезжает с ноги.        — В общем, Мари, это Снежок, — улыбается Куинн, — он… вообще-то, он твой, я просто забрала его, когда ты… Ну… Короче, я забрала его к себе, потому что он тосковал без тебя. Как мы все.        — Лиса, — медленно говорит Мари, — синяя лиса. Настоящая синяя лиса. Снежок, — услышав своё имя, зверь снова мурлычет. — Настоящая синяя мурлыкающая лиса по имени Снежок. Мой? Он мой?        — А что, незаметно? — ухмыляется Эстелла.       Губы Мари растягиваются в широкой улыбке. Да вообще насрать, насколько это всё реально — этот зверёк такой… чудесный. И тот факт, что он совершенно не похож на всё, что она вообще могла бы себе представить, совершенно не портит осознания, что он действительно её.        — А как вы… Я имею в виду… Как реагируют люди, когда его видят?        — Всё нормально, — подмигивает Куинн, — люди думают, что мы долбанутые. В смысле, эксцентричные. Ну, красим мы животное в голубой, знаешь, причуды у людей разные бывают, мы ещё не на вершине списка…        — Я не могу, — задумчиво почёсывая загривок Снежка, произносит Мари, — это всё осознать на трезвую голову.        — Ну наконец-то мы заговорили на одном языке! — всплескивает руками Зара. — В бар, немедленно, иначе я начну убивать!        — Сейчас только полдень, — осторожно напоминает Мишель.        — Как будто меня это волнует, Миш.        — Вот и отлично, — хлопает в ладоши Куинни, — все за мной!       Она ведёт подруг на улицу, и Мари замечает, что на самом деле никто не обращает внимания на трусящего рядом с ней Снежка. Что вообще происходит в этом безумном мире? Куда она попала?       Ладно, пофиг, зато теперь у неё есть голубой лис.       Куинн приводит девчонок в бар в двух кварталах от гостиницы, поясняя:        — Конечно, в «Дельфине» есть баревич, но я сомневаюсь, что там у нас получится держаться подальше от парней.        — Мне нравится твой подход, — кивает Зара, — тем более, что Крэйг, когда проснётся, опустошит бар в твоей гостинице.        — Это гостиница Келе, — снова напоминает Куинн, указывая девочкам на столик. — Томми! — она оборачивается к бармену. — Шесть стопок текилы… Хотя давай сразу двенадцать.        — Восемнадцать, — устало поправляет Мишель.       После первого раунда шотов Марикета кладёт локти на стол.       После второго у Зары на щеках проступают алые пятна.       А после третьего Эстелла говорит:        — И долго мы будем молчать?       Марикета вздрагивает. После текилы ей совсем не весело: груз вины за случившееся утром снова ложится на плечи.        — Так, подруга, — бормочет Мишель, — выкладывай, что тебя беспокоит.       Мари вскидывает брови.        — Что меня беспокоит? Ты сейчас серьёзно, Миш?        — Да, это был глупый вопрос, — фыркает Мишель. — Как ты держишься?        — Держусь же как-то, — пожимает плечами Мари, — просто… Не знаю, сколько ещё времени потребуется, чтобы вспомнить всё. И вы совсем не помогаете.        — Справедливо, — кивает Эстелла. — Предлагаю честную игру: ты рассказываешь что-то о себе, а каждая из нас делится одним фактом о том, что произошло на острове. Достаточно справедливо, ведь пять случайных фактов не травмируют тебя, да? Да ведь? — это она спрашивает у Мишель.        — Пойдёт, — соглашается Миш, — только мне нужна ещё текила.        — По раунду шотов на один факт, и я в игре, — ухмыляется Зара.       Марикета качает головой. Это довольно… странно. «Рассказываешь что-то о себе», как будто бы они ничего не знают. А ведь эти девочки утверждают, что хорошо с ней знакомы. Впрочем, какая разница, если взамен они готовы предоставить информацию?        — Я начну! — вызывается Эмили. — И не смотрите на меня так, меня там с вами вообще не было, что, если мне не останется фактов? Итак, Радж рассказывал, что однажды попросил тебя найти алкоголь для вечеринки, и ты пошла с Зарой и Крэйгом. Вернулась чуть теплее говнеца.       Зара громко хохочет.        — О да! Я хорошо помню этот день. Накидались мы знатно. Так, Марикета, твой ход.        — Я, — Мари задумчиво жуёт губы, — я училась в Хартфилде на факультете искусствоведения, но училась довольно посредственно. Никогда не понимала, как я вообще оказалась в списке тех, кто полетел на Ла-Уэрту.        — Раунд! — объявляет Мишель, и, выпив, говорит: — По этому поводу вот тебе факт. Никто из нас не оказался на острове случайно, Рурк лично выбрал каждого из нас. Ты представляла для него особенный интерес, — она вдруг тушуется, понимая, что уже выдала больше информации, чем нужно. — Было в тебе… Нечто особенное.       Марикета качает головой. Она уже слышала от Диего, что Рурк испытывал к ней особый интерес, но, кажется, никто на целом свете не понимал, в чём причина.        — Нет во мне ничего особенного, — бормочет она. — Ладно. Мои родители не хотели, чтобы я ехала в Хартфилд. Для них вообще не стоял остро вопрос о высшем образовании, они хотели, чтобы я была… Ну, такой, как они. В последние годы у нас были не очень хорошие отношения из-за этого.       Выпив ещё, Зара пытается разрядить обстановку:        — Как-то раз ты разбила нос Рурку. Просто врезала ему ногой по роже. К сожалению, меня там не было, я бы не отказалась услышать хруст, с которым твой ботинок въебался в его драгоценный хлебальник.       Марикета смеётся.        — Да, мне значительно полегчало. Спасибо, Зара. Итак, на первом курсе мы жили в одном блоке с Диего, и он изводил меня всеми возможными вариациями имени «Мэри», точно так же, как сейчас делает Майк.       После очередной стопки Куинн смотрит на Марикету осоловевшим взглядом и произносит:        — Ты спасла мне жизнь, — наступает такая тишина, что, кажется, даже музыка смолкает. — Ты постоянно спасала мне жизнь. Без тебя я не пережила бы второй день на острове. Я чуть не утонула, и ты… вытащила меня и сделала искусственное дыхание.       Марикета смотрит на неё широко распахнутыми глазами, пытается вспомнить — но ничего не выходит, только сердце отбивает бешеную чечётку по рёбрам, будто от всплеска адреналина.        — Это… Я… Хорошо, что я это сделала это, да? — неловко улыбается она. — Ну… Ладно, в общем… В старшей школе мне иногда приходилось драться. Ничего серьёзного, просто я была довольно вспыльчивой. За неделю до выпускного мы сцепились с одной девчонкой, Селестой. Я подбила ей глаз, а она разбила мне губу. И всё из-за того, что её бывший пригласил меня на танцы. Кстати, в итоге я с ним так и не пошла.        — Это я уже знала, — фыркает Эстелла, — и вот тебе тогда ответный факт, — она делает паузу, чтобы выпить, а потом продолжает, — мы с Джейком учили тебя драться. Не выдирать патлы у наглых девиц, а нормально драться. Не сказала бы, что у тебя так уж хорошо получалось, но было забавно.       Услышав имя Джейка, Мари заливается краской, но тут же берёт себя в руки.        — М-м… Ладно. Я никогда не праздновала Рождество в снегопад. То есть, никогда вообще, потому что, сколько помню, на рождественские каникулы родители увозили меня на юг, к сестре отца. А вот Новый год был, — неожиданно Мари чувствует себя странно, — одна новогодняя ночь в заснеженных горах. На мне было золотистое платье в пол, и… И… — Она обхватывает голову руками, и её взгляд на несколько мгновений теряет осмысленность. Мишель испуганно тянется к ней, и Мари, придя в себя от короткого транса, беспомощно шепчет: — Я не могу вспомнить, когда это было.        — На Ла-Уэрте, — поясняет Эстелла, — это было на Ла-Уэрте, Мари.        — Чёрт, — бормочет Марикета, — не могу… Это какое-то безумие, думаю, я схожу с ума… Я как будто совсем ничего не помню, но эти отдельные моменты… И сны… Я просто…       Она вздрагивает, пытаясь сдержать рвущиеся из груди рыдания.        — Хватит, — жёстко говорит Эмили, — хватит, Марикета. Достаточно того, что ты вспоминаешь это по чуть-чуть. Поверь, когда Радж рассказал мне обо всём, я подумала, что он сумасшедший. То есть, как бы, он в любом случае сумасшедший, — её голос теплеет, — но не в этом смысле.        — Отлично, — ухмыляется Мишель, — давайте поговорим о мужиках. Это всегда помогало.        — В каком смысле «всегда помогало»? — интересуется Мари, чувствуя, как самообладание возвращается с каждым глубоким вдохом.        — Это было моё любимое занятие на Ла-Уэрте, — смеётся Эстелла, — напиваться и слушать, как вы обсуждаете мужиков.        — Только слушать? — вскидывает брови Эмили, и Эстелла заливается краской.        — Да, я типа… Ну, не особо мне было, чем самой делиться, — бормочет она. — Итак, нужны ещё шоты.        — Новая игра! — объявляет Мишель, когда Эстелла возвращается от барной стойки с закупоренной бутылкой текилы. — Раунд — один факт о личной жизни. Эх, жаль, нет Грейс, она всегда такими подробностями делится…        — Кто? Грейс? — смеётся Эмили. — Не помню такого…        — Меньше рома надо в себя вливать, — нравоучительно произносит Куинн, пьяно икая.        — Да уж, — протягивает Зара, разливая текилу по рюмкам, — кто бы мог подумать, что малышка Грейси и этот придурок Алистер… М-да.        — Эй, — обиженно хмурится Эстелла, — Алистер не придурок. То есть, конечно, он придурок, но только я могу его так называть, ясно?        — Ах да, — всплескивает руками Зара, — на правах сестры, не так ли?        — Сестры? — ошарашенно переспрашивает Мари. — Алистер — твой брат?        — В некотором роде, — кивает Эстелла, и тут же торопливо добавляет: — Я имею в виду, он мой сводный брат. Рурк — мой папашка. Папашка, — она икает, — промокашка.        — Мы собирались поговорить о чём-то другом, — напоминает Мишель, — ладно, я начну. У Шона фетиш на мои медицинские халаты. И, когда мне что-то надо… Ну вы поняли, — она хихикает, — с другой стороны, когда я вижу его в футбольной форме… Это просто нечто.        — Понимаю, — кивает Зара, снова разливая текилу, — игры с переодеванием. Наша тема.        — Правда? — хохочет Куинн.        — О да, — Зара обнажает белые зубы в улыбке, — на прошлогодний КомикКон я оделась Кенной Рис из сериала «Пламя и Корона», и больше я вам ничего не скажу, кроме того, что это был просто потрясающий трах.        — Прямо на КомикКоне? — невинно уточняет Эмили.        — О’Малли, если ты не в курсе, там есть туалеты.       Эмили дует губы.        — Никогда не занималась любовью в туалете, — фыркает она. — Хотя, когда у меня получается ездить с Раджем на съёмки, я добавляю на свою карту всё новые и новые метки… Но я должна отметить, что мне очень понравилось на Ла-Уэрте. Там же столько неперетраханных мест!        — О, Мари об этом знает всё, — хихикает Куинни.        — Я знаю? — вскидывает брови Марикета. — А, ты имеешь в виду…        — Маккензи, — фыркает Эстелла, — рядом с вами же находиться было невозможно. Кстати, ты ещё не вспомнила все грязные детали?        — Всё-то она вспомнила, — ворчит Зара, — когда я за ней зашла, её труханы были не на ней.       Марикета отчаянно краснеет.        — М-мы… Я… Нет, я не сказала бы, что вспомнила, просто… Он… Знаете…        — Знаем, — покровительственно похлопывая Мари по руке, кивает Мишель, — просто мне интересно другое. Как начёт телесной памяти? Когда вы занимались сексом, ты что-то почувствовала? Я имею в виду не в этом смысле, — она внезапно принимается хохотать, — в этом смысле, думаю, проблем не было.        — Хорошо, что в твоей гостинице хорошая звукоизоляция, Куинн, — бормочет Зара, — я, типа, скучала по тебе, Мари, но не по тому, как ты орёшь, словно драная кошка, — она кривит лицо и старательно и достаточно громко, чтобы немногие другие посетители бара обратили внимание, передразнивает: — «Ах, Джейк, да, Джейк, Боже, блядь, ещё, ах, да, я сейчас… О да!»       Марикета прижимает ладони к пылающим щекам.        — Спасибо за наглядную демонстрацию, — шипит она.        — Всегда пожалуйста, — кивает Зара.        — А что, было вполне похоже, — смеётся Куинни, — но Мишель задала интересный вопрос. Мари?       Она качает головой. Что ответить? Какая телесная память, о чём вообще говорит Мишель? Нет, в самом деле, не признаваться же девочкам, что выкрикивать имя Джейка было правильно и естественно, что каждый его поцелуй кажется лучше предыдущего, и что она готова поклясться, что до этого целовала его тысячи раз? Не говорить же, что она действительно хочет вспомнить все «грязные детали», о которых спросила Эстелла? Не рассказывать же, что Джейк, очевидно, очень хорошо её знает — то, что он делал, и то, как, было не просто хорошо — это было так, словно он мог читать её мысли, словно знаком с каждой её чувствительной точкой и наверняка уверен в том, как довести её до безумия…       Нет, она, конечно, пьяна, но не настолько.        — Мы не занимались сексом, — наконец говорит она.        — И только что я серьёзно разочаровалась в Маккензи, — заключает Эстелла.        — Да ладно тебе врать, сучка, — фыркает Зара, — я видела твои труханы на кресле.        — Ну, мы… — Мари опрокидывает в себя стопку текилы. — Возможно, мы занимались… Всякой ерундой.        — О, да, детка, — хохочет Эмили. — От ерунды не краснеют, как девственница в лунную ночь.        — Слушай, О'Малли, — Мишель невинно вскидывает брови, — что это за ирландское дерьмо про лунные ночи?        — Завали, Миш, — отмахивается Эмили, — так что, Мари? Какой ерундой вы занимались?        — Я ничего не скажу, — бормочет Марикета, — это очень личное.        — Вот хрень, — фыркает Эстелла, — я знала, что у них не найдётся столько текилы, чтобы она раскололась. Надо было жрать ром.        — Бла-бла-бла, — протягивает Куинн, — ладно, и так всё понятно. Ты только скажи, тебе понравилось? Ой, о чём я спрашиваю, если бы тебе не нравилось, вы бы не трахались на Ла-Уэрте, как кролики.        — Это было очень, — Мари закусывает губу, пытаясь подобрать правильное слово, — короче, это всё. Это было очень. Правда, потом… Я его обидела.        — Обидела? — переспрашивает Мишель. — Обидела Маккензи? Эй, подруга, ты что-то путаешь, Маккензи у нас не из обидчивых.        — Мари, — внезапно серьёзно спрашивает Эстелла, — что ты сделала?       Мари вздрагивает от этой неожиданной перемены тона и вдруг чувствует себя нашкодившим ребёнком.        — Он сказал, что любит меня, — еле слышно шепчет Мари, — а я… запаниковала. Я сказала, что не люблю его, и он ушёл, но я… Нет, правда, вы должны понимать, я ведь действительно не могу любить его, я его не знаю, а это его признание… Я растерялась. Я жалею о том, как резко это всё сказала, и мне хотелось пойти к нему и поговорить, объясниться…        — И вместо этого ты глушишь с нами текилу, — резюмирует Мишель.        — Мари, — жёстко говорит Эстелла, — дура ты, конечно.        — Эстелла! — с укором восклицает Куинн.        — А что? — Эстелла поворачивается к ней и с вызовом произносит: — Вы не видели его, Куинн. Никто из вас не видел его ни разу с самого суда над Рурком. А я видела. Он был похож на живой труп. Да, нам всем было плохо, когда Мари пропала, но мы смогли вернуться к нормальной жизни, — Эстелла вздыхает, — а он — нет. Хотя он пытался. И Майк пытался помочь ему, да только ничего не выходило.       Марикета внезапно принимается реветь. Если то, что сказала Эстелла — правда, то она ещё большая сука, чем ей казалось. Это почти невыносимо — понимать, что Джейк действительно настолько её любит. И, конечно, у него были все причины разозлиться и уйти.        — Ладно, вопрос в другом, — чуть мягче произносит Эстелла, — почему ты всё ещё здесь, Марикета? На твоём месте я бы немедленно пошла к нему.        — Да, — кивает Мари, — ты права, я пойду и поговорю с ним!       С этими словами Мари поднимается со своего стула и тут же падает обратно.        — В таком виде? — вскидывает брови Мишель. — Нет, так ты даже до его номера не дойдёшь. Пойдёмте-ка в гостиницу. Добрая фея Миш сейчас соберёт Золушку на бал!       По возвращению в гостиницу девочки наталкиваются на Раджа. Эмили тут же останавливается, чтобы повиснуть на шее жениха, и сообщает, что подойдёт позже. Мишель выгоняет Шона из номера, и прежде, чем уйти, он укоризненно качает головой и говорит, что завтра нужно уже выезжать в Калифорнию. Никто не спрашивает, зачем, потому что не понятно, для чего Шон это вообще сказал, когда есть дела поважнее.       Процедура «сборов Золушки на бал» занимает куда больше времени, чем рассчитывала Мари. Главным образом потому, что текила ещё не закончилась. Впрочем, когда она всё-таки заканчивается (последняя стопка достаётся присоединившейся к девочкам Эмили, которая влетает в номер с растрёпанными волосами, с размазанной помадой и в вывернутом наизнанку платье), процесс не идёт быстрее.       Марикета, сидя на стуле и позволяя Мишель рисовать что-то на её лице, вдруг решает, что в жизни не была счастливее, чем в этот момент.