Игра в четыре руки

— Это уже началось? — Я побоялся, что Томми не услышит меня и вопрос мой повиснет в воздухе, напоенном соленым ветром Гудзона. Мы стояли на набережной самой знаменитой реки Нью-Йорка, снова под порывистым осенним ветром. Было не холодно, не дождливо, не сыро, обычный день юго-восточной части штата Нью-Йорк, США, побережье Атлантического океана. Большое яблоко оправдывало свое название, воскрешая в памяти незамысловатые строчки некогда популярной джазовой песенки: «Если тебе удалось заполучить Нью-Йорк, считай, что большое яблоко само упало тебе в руки». Но я бы хотел заполучить в свои руки намного большее, чем этот яблочный город со всеми его жителями. Я хотел заполучить Рэтлиффа. За все это время, за все это наше относительно недолгое путешествие, которое начиналось легко, как та старая джазовая песенка, с шутки, а потом… Потом все как-то внезапно и сразу стало все серьезным, даже, я бы сказал, с оттенком трагизма. Сказал бы, если бы я не был воплощен демоном. Демонизм всегда соседствует с трагедией, так уж повелось со времен Вечности. Именно поэтому у наших считалось, что демонам отказано в возможности испытывать любовь. Не влечение, не сексуальную жажду, а именно любовь. И именно потому, что-то, что достается людям абсолютно естественно, загоняет демонов в тупик. Отчасти потому, что демон бессмертен в принципе, поэтому какими бы ни были отношения, рано или поздно они закончатся снова трагедией, а отчасти и из-за врожденной холодности — наследия Преисподней. Как я уже отмечал, вся эта заумная терминология с Небом, Преисподней, да даже и демонами и ангелами с инквизиторами — все это было не более, чем условность, призванная расставить по местам ту нашу систему, которая новичку казалось бездумной, а на самом деле являлась четкой и предопределенной. Поэтому, я прекрасно отдавал себе отчет в том, что все происходящее сейчас, это… Даже не знаю, каким человеческим словом это назвать. То, что творил сейчас Томми Джо — это было настолько сложным и рискованным мероприятием, что мне даже не хотелось думать о его последствиях. И еще — я прекрасно все чувствовал. Обычно считается, что нам неподвластны элементарные человеческие чувства — как например, боль от прикосновения к горячему чайнику, или тепло от намотанного на шею шерстяного шарфа. Это так. Но сейчас я все ощущал — и прохладу от порывистого ветра, и тепло от своего длинного черного пальто. Это уже не было для меня привычным антуражем или фигурой речи. А от взгляда карих глаз я чувствовал и жар и холод одновременно. И это тоже было… прекрасно… — Угу, — кивнул мне Томми. — Набережная Гудзона — я подумал, здесь полно всяких интересностей, да и давно я не бывал здесь. Смотри, — он обернулся к знаменитой карусели. В этот обычный день где-то ровно посередине осени в Нью-Йорке здесь было много народа — туристы, местные жители, все были настроены на медленно-тягучее беззаботное времяпровождение. — Но, если ты предпочитаешь побродить здесь в одиночку, — Он снова кивнул и все люди исчезли, растворились и воцарилась непривычная для города тишина. — Нет, нет! — Горячо запротестовал я. — Верни их обратно! Рэтлифф взмахнул своими длинными ресницами, мне показалось, я даже услышал даже их шуршание — хлопанье верхних ресничек о нижние, боже, о чем я думаю? Люди тут же вернулись на свои места, разом заговорив вокруг нас на обычной смеси из нескольких десятков разных языков и наречий, зазвучал детский смех, издалека, от парковой зоны донесся лай выгуливаемых питомцев, все встало на свои места. — Я бы хотел поговорить немного с тобой, Адам, — негромко произнес Томми, и мы направились по набережной вдоль Гудзона по дорожке к пирсам Ривер-Парка. — Мне, по всей вероятности, придется тебе кое-что объяснить. — Не нужно, Томми. — Я машинально вслушивался в переливы его баритона, немного жестковатого, но удивительно музыкального, легко перескакивающего с более низких на более высокие нотки звучания. — Я и так представляю, как может тебе обойтись эта твоя шалость… Задержать время, спрятаться в одном этом прохладном, но не холодном осеннем дне…! — Не только дне, — задумчиво поправил он меня. — И ночи тоже. — И повернул ко мне свое разрумяненное ветром лицо. — И ночи. — А что будет потом? — Не удержался я от вопроса. — Утром? Томми рассмеялся своим музыкальным смехом, откинул голову, ветер тут же взметнул его длинную светлую челку, он преобразился в озорного мальчишку. — Я хочу сахарной ваты! — Он почти бегом направился от набережной к парку. — И покататься на карусели! Бежим! — Размечтался, — мне передался его беззаботный настрой. — Карусель — исторический объект, она под стеклянным колпаком, не представляю, как ты туда пролезешь. — Не представляешь? — Он продолжал смеяться уже перед золоченой антикварной штуковиной — деревянной каруселью начала прошлого века, реально перенесенной в этот парк заботливыми местными жителями, я уже и забыл, откуда. — А я все равно покатаюсь! И он действительно, перелез через низкую ограду и ткнул пальцем в стеклянный заборчик перед золотой игрушкой. — Томми! — Я жизнерадостно захохотал, увидев, как его ноги в черных джинсах в облипку были настолько длинными, что несчастная карусельная лошадка попросту оказалась зажатой между ними. — Ну как ты собрался на нее сесть? — А тебе что, не хочется покататься? Лезь сюда, быстро! — Кажется я начал понимать, что инквизитора ничем не выдавишь из этой блондинистой сущности. Хоть она, эта блондинистая сущность и прикидывается белым пушистым котиком. И я влез. Карусель тут же закрутилась, поскрипывая деревянным колесом-помостом, потом набрала еще немного скорости и заскользила легко и мягко, зазвучала такая чисто карусельная музыка, похожая на старинную пьеску шарманщика и именно в этот момент Томми обернулся ко мне назад, через плечо и я понял, что это и был именно тот момент, который люди ждут годами, ища его в других людях, а мы — мы ждем столетиями. И мы, и люди так можем и не встретить того, с кем можно разделить этот момент. Но ждем — всегда. — Понравилось? — Томми остановил карусель, спрыгнул вниз, на землю и остановился возле моей лошадки, держась за перекладину, которой эта карусельная коняшка крепилась к шатру. — Ведь здорово? — Охрененно, Томми, — ответил я, наклонился и поцеловал его. Он ответил моментально, я был уверен, что он и сам ждал этого поцелуя. — Я сразу понял твою задумку, — прошептал он, оторвавшись от моих губ на самую сотую долю миллиметра. — Побыть обычными людьми, забыть о всяких сверхъестественных способностях, почувствовать то, что обычно мы подавляем в себе, постоянно помня о своем статусе, о своей сущности… Мне уже не терпелось продолжить наш поцелуй, но Томми отскочил за ограду карусели и махнул рукой к парку. — И про сахарную вату не забудь! — Я ни за что не поверю, что ты нашел такое гнездышко, не пользуясь ни единой своей сверхспособностью! — Мы ввалились в номер отеля, объевшиеся сахарной ватой, сосисками в тесте и жареными каштанами — чисто дети, побывавшие на местной провинциальной ярмарке в честь окончания сбора урожая, где-нибудь в Мичигане. — И подожди-ка… Ха, а я и не сразу заметил … Номер для новобрачных? Рэтлифф самодовольно ухмыльнулся. Он выглядел по-прежнему притягательно-сексуально и я невольно засмотрелся на его распухшие от моих поцелуев, но все еще безупречные губы. Да, я раньше никогда не пробовал поцелуи со вкусом карамельной крошки или соленого арахиса. А тут, пожалуйста, довелось. — Ну и что? — Он втянул меня в спальню, которая поражала воображение огромной кроватью под роскошным бархатным балдахином нежно-розового цвета. — Новобрачные… — Я сейчас сотру эту твою ехидную ухмылочку с твоего идеального лица, Томми. — Мне уже совершенно невозможно было сдерживать свой темперамент, да и мой Инквизитор был порядком разгорячен. — Заставлю тебя стонать и извиваться… Мы с размаху упали в это балдахиновое безобразие, матрац оказался настолько упругим, что мы даже подскочили на нем и снова рассмеялись одновременно друг с другом. Все же я оказался прав, хоть мне и не удалось заставить Томми сознаться. Но он стопроцентно потихоньку пользовался какими-то своими способностями, уж не понял, ангельскими или инквизиторскими. Скорее всего, инквизиторский навык никуда не исчез у него вместе с его отобранными полномочиями, потому что иначе, как пыткой я не могу назвать то, что он проделывал со мной в следующие часы. А потом с ним же подобное проделал и я. — Ах! — я невольно выгнулся, почувствовав, как мой член погружается во влажность томминого рта. Он тут же положил ладони на мои бедра, еще шире разводя их и устроился между моих ног так, что мне сверху была видна лишь его ритмично двигающаяся макушка. Это было полнейшим безумием, солнечным затмением, концом света. Нашим единоличным Эдемом, доставшимся нам обоим ровно на сутки. Томми следовал точно за своими желаниями, которые безупречно попадали в унисон с моими желаниями. Его причмокивания сопровождали весь этот фееричный минет, когда он посасывал и лизал, всхлипывая над моим членом, придерживая его снизу, скользя своим ловким язычком по всей длине ствола. Я с наслаждением запустил пальцы в его густые переливающиеся всеми оттенками блонда волосы и потянул на себя. Он еще раз судорожно всхлипнул, перевел дыхание и снова втянул мой член в себя, на этот раз так глубоко, как позволили ему это сделать его расслабленные мышцы горла и глотки. Я стонал уже в полный голос, особенно когда он добавил к полному комплекту еще и свои невероятные пальцы, которыми он попутно пытался исследовать мой анус. Но мне не хотелось расставаться с его ртом так быстро. Поэтому я подтянул его к себе повыше, снова впиваясь в его губы глубоким поцелуем, которые доставляли Томми тоже ни с чем не сравнимое удовольствие настолько, что он сразу начинал стонать и тесно прижиматься ко мне своим худощавым гибким телом. Я уже вызнал его привычку внезапно распахивать свои карие глазищи, замутненные и совершенно ошалелые, и пристально всматриваться в мое лицо, а потом резко запрокидывать голову назад. И после того, как я исследовал языком его рот, я незамедлительно приступил к исследованию его члена. Как я и обещал Томми, во время моих причмокиваний и ритмичных посасываний, сменяющихся мягким скольжением моего языка по его выпуклым венкам, которые обвивали весь его ствол, сам Рэтлифф извивался и тихо шипел, дрожа всем телом. — Итак, осталось самое вкусное, — пробормотал я, приподнимаясь над ним, и Томми тут же вцепился мне в предплечья своими цепкими пальцами, снова судорожно постанывая уже севшим от стонов голосом. — Давай, не тяни, демон, — пробормотал он мне в ответ. — И если ты не трахнешь меня прямо сейчас… Тогда я лопну как тот воздушный шарик, помнишь? — Ах, вот о чем ты думаешь? — притворно возмутился я, запуская в его задний проход сразу два своих пальца и наблюдая, как его глаза почти закатились от удовольствия и нетерпеливого желания. — О каких-то воздушных шариках? Тогда буду трахать тебя пальцами и никакого члена от меня не дождешься! — Не честно, — едва смог выговорить ангельский котеночек, — Не договаривались… так… Я переместился так, чтобы его ноги оказались на моих плечах, получив максимальный доступ к его телу. Набухшая головка моего члена начала преодолевать его рефлекторно сжавшиеся мышцы заднего прохода, Томми выгнул шею, хватая воздух пересохшими губами. — Расслабься, — я продвинулся глубже, он впустил меня и замер, почувствовав, как я заполняю его, соединяя наши тела в одно единое целое. — Как ты прекрасен… Томми начал двигаться сам, первый, задавая ритм и темп. Я снова успел удивиться, как наши желания подходят друг под друга, а дальше мыслей уже не было никаких. Осталось наше острое желание обладания телом и жажда секса. Все ушло, остались инстинкты, ничем не прикрытые и ни от кого не скрываемые. Рэтлифф застонал, прикусывая нижнюю губу, волна наслаждения сменяла одну другой, прошивая тела очередями искр, выбивая слезы, склеивающие длинные ресницы стрелами. Я двигался в Томми, толчками, чередуя глубину проникновения. Он приподнял бедра еще выше, я поменял угол и мой член скользнул по его простате. Рэтлифф вскрикнул, и в несколько движений рукой по своему колом стоящему члену, бурно кончил, выплеснув на свой живот струйки спермы. Я почти сразу же догнал его, выйдя из его задницы как раз в момент начала семяизвержения. Упав на него, я чувствовал бешеный ритм биения его сердца. — Не думал, — переводя дыхание, непослушными губами, сказал я, — Никак даже и подумать не смог, что когда-нибудь услышу сердце настоящего Инквизитора так близко и так недвусмысленно… Дрожащие от только что пережитого оргазма томмины губы сложились в его обычную полуулыбку. — Все-таки, демон есть демон, — он опрокинул меня на спину, укладываясь на меня сверху, я опять мимоходом удивился его физической силе при кажущейся общей хрупкости и худощавости его тела. — Обязательно нужно напомнить, кто здесь главный… — Я не хотел, — смутился я. — Честное слово… — Хотел или не хотел — у нас есть целая ночь, чтобы выяснить это…