мой лисёнок

— Карина! — радостно раскинула руки мама, встречая меня на вокзале.       Я вздрогнула. Давно меня не называли по имени, давно меня не беспокоило все то, что было до Цубаки. Все свои меня называли Кейт, сократив фамилию. Я уже и забыла, что меня зовут как-то по другому. Нацу слегка покусился на меня, ведь я тоже представилась ему как «Кейт».       Мама кинулась меня обнимать, усеивая мое личико поцелуями. Папа стоял слегка отдали и не сразу тоже стал меня целовать и обнимать. Мне было холодно. Цубаки всегда обнимал с спины, прижавшись грудью к моим лопаткам и укрыв своим кимоно полностью. Будто мой тыл открыт, будто я крайне уязвима.       Мама слегка погладила меня по руке и посмотрела на Нацу. Подкласс старательно прятал алые глаза в куртке, делая вид, что здесь ни при чем. — это твой Цубаки? — уточняет папа.       Подкласс посмотрел на меня с интересом. Я не могла не рассказать о вспыхнувших чувствах к своему слуге. — нет, — сдерживая слезы от чувства холода, нехватки чего-то, — это не он. Он остался в Токио. — ну чего ты плачешь? — растаяла мама, беря мое личико в свои руки, — соскучилась уже?       Я не стала рассказывать маме правду, боясь ее обидеть, расстроить. Она может сильно распереживаться и ее слабое сердце не выдержит. Поэтому я кивнула. Мама попыталась меня утешить, что он вернется, что все будет хорошо. Но я знала — этого не будет. Он не вернется к мне. Слишком много проблем у моего лиса, что мешают ему спокойно жить… И не дают нам спокойно жить.       Нацу я представила как младшего брата моего Цубаки, о котором он заботиться после смерти родителей. И сейчас у него проблемы, поэтому решил будет лучше отправить нас к моим родителям, учитывая обстановку в Токио. Мама согласились, папа назвал Цубаки довольно мудрым для своих лет. Знал бы он сколько ему на самом деле лет… Цубаки даже не помнит точной цифры или даты своего рождения, он помнит только что ему около пяти веков.       Жизнь пошла своим каким-то мирном чередом. Мы с Нацу были на дистанционном обучении, пока «старшие» паниковали из-за странной аномалии. Утром и днем мы делали вид, что пишем конспекты. На самом деле, Нацу использовал свою недорозвитую способность и писал конспекты за двоих. После мы обедали и шли гулять с младшим братом, что возвращался из сада. Вечером все собирались и вместе готовили, ужинали и расходились. Моя жизнь вернулась в привычное русло, но душа этому была не рада. На самом деле, я была даже этим вообщем возмущена. К хорошему привыкаешь быстро и я тоже быстро привыкла быть госпожой. Я словно разучилась готовить, легк появлялись мозоли на руках от какой-то работы, а без внимательного зора Белькии и Цубаки я совсем забыла о шарфе, шапке и варишках. И забывала каждый раз идя на прогулку. Мама начала шутить, что без своего жениха я совсем о всем забуду. Не могла с ней не согласиться.       В итоге я слегла с температурой. Нацу очень переживал и весь день пытался меня всячески опекать, пока я не уснула. Он извенялся, просил прощения. За что — я не понимала. Мама тоже была рада, она взяла отгул впервые за много лет, и была рядом. Для нее это было очень важно, ведь возможно, это ее последний шанс позаботиться о мне болеющей.       Проснулась я от того как холодная рука легла на мой лоб. Картинка не сразу стала четкой. Поэтому я еще минуты две пыталась разглядеть в фигуре своего папу. Но нет. Фигура стала четкой и я увидела Цубаки, что седел перед мной в костюме и накинутым на плечи хаори. Он смотрел на меня встревоженным взглядом и в лице его виноватом читалось слово «прости», я же не верила своим глазам. Поднялась на коленях.       Мои руки легли на его щеки, он послушно поддался вперед и прикрыл глаза. Я не верила тому что ощущаю его. Это не правда же, верно? Нет, он настоящий. Я ощущаю это слабое тепло полумертвого тела, чувствую как он дишит и как виновато склоняет голову. Примчался как только почувствовал что-то неладное? Или ему позвонил Нацу? Может просто самому надо было сбежать? Если честно, мне уже без разницы. Он на месте, мой лисенок здесь, с мной.       Я поддалась своему порыву нежности, прильнув к его груди. Там билось тихо его сердце, ровными и равномерными, четкими ударами. Рука вампира легла на мою макушку, начав поглаживать. Затем второй рукой обнял за талию, притянув к себе как можно сильнее. Он словно пытался меня спрятать, укрыть за собой. Голову он положил мне на плечо, подобно тому как делают собаки. Я же просто его обняла, сдерживая слезы радости. Его тело казалось более холодным чем обычно, хотя это, наверное, из-за температуры. Жар меня сильно бил и чужое тепло не помогало его унять.       Отпустил он меня довольно скоро, уложил по дому и начал рыскать по дому, подобно лису, в поисках хоть каких-то медикаментов и способов унять мой жар. Он был перепуган, словно ни когда раньше не сталкивался с заболевшими людьми. Но ведь это было не так, я уже болела. Возможно, сказывалось отсутствие рядом подклассов которым он доверял. Как ни крути — Нацу чужой для него, не такой близкий как тот же Сакуя. Он не может полноценно расслабиться, особенно когда он допустил мое такое состояние. К слову, Цубаки отчитывал по полной парня за это, ни смотря на то что я уже взрослая девочка и вина была только моя. Лис не хотел этого слышать.       Мама лишь улыбалась, смотря на эту всю брань и суету.       К вечеру мне стало полегче, словно само присутствие сервампа на меня благоприятно влияет. Каждый раз когда я открывала глаза, он был либо в плотную к мне, либо просто находился подали. И в этот момент он тоже был рядом, сидел и что-то читал. Я легла к нему на колени, погружаясь в тишину, рушаемую тихим стуком капель об стекло на улице. Мне не удалось нормально поспать за сегодня. — это я виноват, — вдруг произнес Цубаки, заставив меня перевернуться на спину и посмотреть в его лицо.       Сервамп стыдливо отвел взгляд, отложив книгу. — что ты имеешь ввиду? — решила уточнить я, поняв, что больше он ничего не скажет.       Вампир встал, я села. После Цубаки встал на колени на полу перед мной и склонился в глубоком поклоне, уперившись лбом в Пол. Я оторопела. Он ни разу до этого даже головы не склонил перед мной, а тут такой глубокий поклон. — я не рассчитал твои силы. Я питаюсь тобой в своей борьбе. То сколько я трачу сил, здоровья в борьбе отнимается у тебя. Я истощил тебя слишком сильно, теперь тебе плохо. Я не должен допускать ухудшения здоровья и благополучия Евы. Я приму любое наказание       Мое естество кричало, что это неправильно. Он не должен извиняться, я же не позаботилась. С другой стороны его слова не лишины смысла. И если это так, то он действительно виноват. Но мы не можем быть уверены в его вине, как и не можем быть уверены в его непричастности. Если все так, как говорит он, то это может быть и не просто простудой, как мы считали, может и что-то посерьезнее. А привести все могло… Даже думать не хочу.       Цубаки поднял голову, по моему приказу, но остался на коленях. После задрал мигом рукава рубашки и вытянул руки, ожидая удары. Прикрыл глаза, нервно сглотнул, готовясь к проявлению моего гнева. Мои же руки дрогнули и я нырнула обнимать его, чем сильно удивила его. Он сам уже наказал себя душевными муками, в его случае это самое страшное. Причинять ему еще и физическую боль — я не могла. Мне хотелось унять ту, что и так бушевала в его груди. — все хорошо, Цубаки. Все хорошо, мой Уныние. Я не корю тебя, моя любовь.       Вырвалось. Непроизвольно. Очень хотелось так его назвать и само вырвалось.       Цубаки опешил. Он не знал как ему правильно на это реагировать. Проявлять чувства он не привык, да и я после рассказов Алейсена пыталась держаться отстраненно, холодно с ним. Цубаки обнял меня, усаживая к себе на колени. Холодные губы напуганного лиса прильнули к моему виску в поцелуя, желая утешить и себя, и меня этим жестам. Не представляю как сейчас внутри у него все переворачивается и булькает. — я тоже тебя люблю, — шепотом признался сервамп.       Внутри меня что-то и радостно, и в тоже время болезненно ойкнуло. Мне было приятно, я была рада что мои чувства взаимны. Но мне было страшно за него, что он повторит судьбу брата, Жадности. Я не хочу, что бы он так же сидел перед моей могилой несколько веков, питая надежду на мое воскрешение. Достаточно с него создателя. — Цубаки, — тихо произнесла я, снимая с него очки. Его нос уже идеально принял форму под них, — не кари себя. Ничего страшного не произошло. — а если бы я не сдержался и ты бы… — тогда ты обратил бы меня в подкласса.       Он болезненно протянул «нет» выражая всю свою боль по поводу этого плана, начал тереться носиком и щекой об мою руку. Я же отложила его очки и погладила парня по уху. Он прильнул к моей груди. — я очень сильно накосячил, — болезненно признал он, проникнув — есть такое, лисенок. Но это ничего страшного. Я же жива и вроде даже здоровая. — нет, это так не работает. — работает. Если я так сказала.