Его друзья

В центре нашего города есть очень классный музей современного искусства. Увлечения мои, может, и меняются стремительно, но все они более-менее сконцентрированы в области искусства. Мне сложно объяснить, что я чувствую, глядя, например, на «Всего несколько царапин» Фриды Кало, но меня трогает эта картина. Иногда до слёз. И оторвать взгляд от алых подтёков краски на раме бывает очень тяжело. Я люблю это ощущение больше всего на свете. И я бы мечтал, чтобы люди испытывали то же самое, слушая нашу музыку или глядя на мои рисунки. Ладно, хватит лирики. В общем, в этом классном музее проходила выставка одного из моих любимых художников, и я решил вытащить друзей на неё. Байкалов, конечно, поворчал, что лучше бы мы это время тратили на репетиции, но мы уже свои инструменты просто видеть не могли. Было воскресенье, мы договорились встретиться у метро. Гена и я пришли первые, потом подтянулась Соня, которую я тоже позвал. Наконец-то появились и Дима с Максимом. Мы здороваемся и спускаемся в метро. Максим заводит с Геной разговор о своём новом стихотворении. Говорит, хочет обыграть миф об Одиссее, задаёт уточняющие вопросы о классической поэме Гомера, которую сам не читал. Гена рассказывает ему, что помнит, а потом спрашивает: - Это ты после своей безуспешной попытки прочитать «Улисса» за один день решил к греческой мифологии обратиться? - Ага. У Набокова есть очень хороший разбор «Улисса». - А у Бродского уже есть очень хорошее стихотворение. - Да, я знаю. Ну что ж теперь, мне не писать ничего, если уже был Бродский? Дима встаёт на эскалаторе слегка поодаль, я подхожу к нему. - Почему вместо Кати ты позвал с нами Соню? – спрашивает он негромко. Мне показалось, что, когда он только увидел Львову рядом со мной, ему это не понравилось. Видимо, не показалось. - Мы с Катей расстались. Дима хмурится. Кажется, искренне расстроен. - Очень жалко. Ты как? Хочешь рассказать, что произошло? Мой милый, милый Дима. - Нет, спасибо. Стараюсь слишком не рефлексировать на эту тему. Я никогда не любил вешать на других свои проблемы. Наверное, из-за этого многие и считали меня толстокожим и поверхностным. Эскалатор заканчивается, мы все собираемся на платформе в ожидании поезда. Я решаю сменить тему: - Дима, ты сегодня прям красавчик, - киваю на его бежевое пальто и собранные в хвост волосы. Ему правда идёт. Впрочем, ему идёт всё. И без всего тоже. Он мне часами позировал в таком виде, уж я-то знаю. - Ага, отец сказал, чтобы я заканчивал ходить как хиппарь. - А чем плохи хиппи? – подаёт голос Соня. - Действительно. Даже не знаю, почему моих родителей смущает мысль, что я буду кушать ЛСД и предаваться свободной любви, - говорит Дима. - Зато они протестовали против войны во Вьетнаме. - Просто лапочки. Особенно девочки из «Семьи» Чарльза Мэнсона, - ухмыляется Максим. Приезжает наш поезд. По дороге мы с Максимом развлекаем Соню рассказами о том, в честь кого Мэрилин Мэнсон взял себе вторую часть псевдонима. Дима смотрит на нас молча и невесело. Гена, видимо, не выспался, в метро он начинает дремать, его голова падает на моё плечо. Я стараюсь его не разбудить. Когда мы наконец-то добираемся до выставки, она поражает моё воображение. Я стою посреди одного из залов, вслушиваюсь в запись индустриального шума, которую здесь включают для лучшего погружения в атмосферу, и не могу наглядеться. Для большинства работ, представленных здесь, художник использовал тела мёртвых животных. Вот объёмный череп из трупиков майский жуков. Рядом – подвешенная за крюк к потолку кошка. Жутко, красиво и ни с чем не сравнимо по воздействию. В соседнем помещении выставлены скульптуру, которые он сделал из собственной замороженной крови. - Дима, а это всё по вегану? – шепчет Гена. - Он же их сам не убивал ради искусства. Насколько я понимаю, он как раз хотел привлечь внимание к жестокости, в частности, к жестокому обращению с животными. По крайней мере в информационной брошюре так написано. - Не знаю. По-моему, ужасно это всё, - Соню аж передёргивает. - А мясо есть и ходить в кожаной обуви не ужасно? – спрашивает у неё Максим. - Только не надо меня тут пытаться в веганство обратить. Я спортсменка, мне белок нужен. Тебе бы, кстати, тоже не помешала мышечная масса. Брови Максима ползут вверх. - Это зачем ещё? - Да даже не в этом дело. Я к тому, что выставлять трупы в музее – это ну такое. - А мумии в египетских залах тебе как, нормально? Это же результат разграбления захоронений по сути. Я бы вот не хотел, чтобы через несколько сотен лет меня выкопали и выставили на всеобщее обозрение. - Этого можно избежать с помощью кремации, - возражает Соня с улыбкой. - Но тогда ты не восстанешь в случае зомби-апокалипсиса, - вмешиваюсь в разговор я. - Такие вы с Димой моралисты, конечно, Максим, - говорит Гена. – Есть животных нельзя, а корову, значит, в фильме можно заживо сжечь? Или своему любимому Тарковскому ты готов всё простить, он же это ради искусства, да? - Нет, конечно, нет такого искусства, ради которого можно было кого-то убить. Но я тебе уже сто раз говорил, что нет никаких доказательств, что он сжигал эту вашу корову, это просто байка! – взрывается Максим. - Тише, ребят, - говорю я. На нас уже осуждающе поглядывают смотрительницы. После выставки я зазываю ребят в свою любимую кофейню рядом с музеем. - Пойдёмте, пойдёмте, я вас хоть кофе угощу. - Женя, тебе-то выставка понравилась? Не разочарован? – спрашивает Соня. - Да, я очень такое люблю, - отвечаю я. - Не знаю. Наверное, я чего-то не понимаю. - Дело в том, что... - начинаю я, очень стараясь избежать менторского тона. - В современном искусстве зритель выполняет не совсем пассивную функцию. Он привносит свой багаж в понимание тех или иных произведений. И у этого художника ты видишь одно, а я – другое, - мда, получается так себе. - А мне просто нравится, когда картины красивые, - пожимает плечами девушка. Дима закатывает глаза. - Красоты мало, искусство нельзя сводить до украшательство, - вмешивается Максим. - А что ещё должно быть? - удивляется Соня. - Есть такая фраза, не помню, откуда, - говорю я. - Art should comfort the disturbed and disturb the comfortable. Пожалуй, лучше и не скажешь. Максим улыбается и кивает. Мы пришли. Я открываю дверь кофейни и запускаю ребят внутрь. - Вы садитесь, я всё возьму. Соня, только я не знаю, какой ты кофе пьёшь. - Ой, я кофе не пью. - Тогда чай? Зелёный? - Ага. Ребята идут за столик, я подхожу к баристе и заказываю напитки. Бариста спрашивает, как подписать стаканчики. Я оглядываюсь на своих друзей и улыбаюсь. Мне в голову приходит идея. Я подхожу к столу. Расставляю перед друзьями напитки. Перед Максимом - капучино. На стаканчике написано: "Евронимус". Перед Геной - американо с сахаром, надпись на стаканчике гласит "Варг". В стаканчике Димы - сладкий латте (молоко, как и у Максима, соевое), на стаканчике выведено "Дэд". Ну и зелёный чай для Сони, на стаканчике написано "Соня" Максим берет свой кофе, видит надпись, потом смотрит по сторонам на стаканы Гены и Димы и начинает хохотать. Через некоторое время доходит и до остальных парней. Диму тоже разбирает смех. Гена сверлит меня осуждающим взглядом. - Что происходит? - растерянно спрашивает Соня. - в чем прикол? - Была такая группа. Mayhem, - говорит Максим сквозь смех, тщетно пытаясь успокоиться. - Её основатель - Евронимус. - он приподнимает свой стаканчик - такой черноволосый гитарист. Пел в группе Дэд – длинновлосый блондин. - Ну, как пел... - улыбается Дима. - Как мог, так и пел, - продолжает Максим. - А еще они водили знакомство с таким чуваком Варгом - он кивает на Гену. – Тем самым Варгом, который ... - Байкалова начинает трясти от смеха с новой силой, - который сжёг, блин, церковь. - Ты забыл упомянуть, Максим, - говорит Гена с шуточной угрозой в голосе, - что Варг ещё и заколол Евронимуса ножом насмерть. - Ужас какой! - восклицает Соня. - Его посадили? - Ага, - кивает Гена. - А что стало с Дэдом? - Дэд покончил с собой, - спокойно говорит Дима. - Пытался перерезать себе горло, но нож оказался тупым, так что в итоге он застрелился. Перед этим оставил записку: "Sorry for all the blood. Cheers" .