Его друзья

Я стою напротив зеркала в ванной, голый по пояс, вцепившись пальцами в края раковины. Похмелье, сонливость, жалость к себе, переходящая в отвращение. На своё отражение в зеркале мне даже смотреть не хочется. После бессонной ночи кожа серая, под глазами тёмные тени, волосы спадают на плечи непрочёсанными паклями. Я похож на вампира. Или на восемнадцатилетнего юношу, который только вернулся из больницы после попытки суицида. Интересно, насколько ещё хватит моей печени. И насколько ещё хватит меня. Хорошо, что я хотя бы не врезал вчера этому юному учёному. Хотя, может, и стоило. Всё равно за дипломную работу мне после этого скандала выше тройки не поставят. Да и как продолжать работать с научником – тоже непонятно. А даже если я с горем пополам закончу этот ВУЗ, что дальше? Вся эта ситуация в моей жизни, вся эта неопределённость имела право на существование, пока я был студентом. На что я вообще надеялся, когда после школы поступал в ВУЗ и съезжался с Максимом? Университет был отсрочкой перед взрослой жизнью. Но что будет теперь? Максим стучит в дверь и заходит, не дождавшись ответа. Я впиваюсь глазами в его отражение. Спокойный, больше не сутулится и не прячет глаза, как раньше. По крайней мере, когда мы наедине. - Я не одет, - говорю я. Лениво, скорее для проформы, у меня нет сил ругаться. - Твои шрамы не уродливые, - отвечает он. Сперва от неожиданности, что он вообще сказал такое вслух, у меня перехватывает дыхание. Обычно мы обходим эту тему стороной. Видимо, сегодня ему хочется максимально честного разговора. Но я быстро беру себя в руки: - Гордиться нечем. - Возможно, но и стыдиться нечего. - Слушай, чего ты хочешь? – я начинаю терять терпение, меня раздражает этот разговор, я не в том состоянии, чтобы вести его. - Я хочу, чтобы ты бросил пить, – спокойно говорит он. Святоша. В эту секунду я почти ненавижу его. - Чего ради? Максим разводит руками: - Ради себя. - Ради себя?! – я начинаю злиться не на шутку, даже усталость как рукой снимает. – С чего бы мне РАДИ СЕБЯ бросать чуть ли не единственное, что мне нравится в моей грёбаной жизни?! Нееет, чувак, ты хочешь, чтобы я сделал это ради тебя. Но, по-моему, я сделал ради тебя достаточно. Я только и пытался всю жизнь угодить родителям и тебе. И посмотри на меня теперь. Уже не знаю, где начинаешься ты и заканчиваюсь я. - Это я виноват? – поднимает брови он. Не он, я прекрасно это понимаю. Я говорю: - Ты мне как будто под кожу залез сто лет назад. Я знаю, что сам хотел этого. Но теперь я себя ни мужчиной, ни человеком самодостаточным не чувствую. Делаю паузу, чтобы отдышаться и подобрать слова, рассматриваю в зеркале его бледное лицо с темными провалами глазных впадин. Я так хорошо его знаю, мог бы закрыть глаза и воспроизвести по памяти с мельчайшими подробностями: просвечивающие через прозрачную кожу сосуды, маленькие следы, оставшихся от пирсинга, нижние веки почти совсем без ресниц, из-за чего глаза кажутся трогательно-беззащитными. - Ты всё твердил мне, что я должен найти в жизни что-то, что я люблю. Вот тебе ответ: я любил тебя и бухло. И больше ничего. И мне страшно. Потому что я загнал себя... У меня ничего нет, понимаешь? Я не общаюсь с семьёй, я ненавижу то, чем занимаюсь. Ничего нет, только ты, но и с тобой всё... Максим хмурится: - Для меня честь, конечно, попасть в одну категорию с водкой. Но, Дима, твоя ценность не определяется тем, как к тебе относятся другие. - Ох, избавь меня от своих знаменитых монологов о свободе! Ты, может, и не хочешь никому принадлежать, а я хочу, чтобы меня любили люди, которых люблю я. И всё. Ты-то, конечно, такой подход презираешь, но мне насрать. - За что ты-то сам себя так ненавидишь? Почему ты видишь лучшее во всех людях, кроме самого себя? Я вздыхаю. - Хорошо. Тогда и ты попытайся меня понять и не осуждать. Есть такие люди, как ты, Женя, Гена. У которых есть дело жизни. Это замечательно, возможно, поэтому вы меня так и привлекали по-человечески и я хотел быть вашим другом. Но сам я не такой. Я замолкаю. Максим смотрит меня с нечитаемым выражением лица, очень серьёзный. И мне кажется, что он сейчас уйдёт. Из этой квартиры, а заодно и из моей жизни. И, конечно, справится без меня. На секунду я почти чувствую облегчение, но тут же страх и боль от потери, которая ещё не случилась, почти парализуют меня, я готов сказать ему всё, что он хочет услышать. «Я брошу пить», «Не обращай внимания, это всё похмелье, я наговорил лишнего», «Я найду работу и всё будет нормально», «Мне достаточно быть твоим другом». Всё, что угодно, потому что иначе он уйдёт. Ему нужно совсем другое. Ему будет тяжело, но он сможет без меня. А я не смогу. - Я ненавидел весь мир, пока ты не появился в нём, - наконец произносит он. В голосе горечь. Ему тяжело даются слова. - И меня все ненавидели, кроме тебя. Только ты никогда не пытался переделать. Я тоже не хочу переделывать тебя. Но и смотреть, как ты превращаешь свою жизнь в дерьмо тоже не могу. И не могу заменить тебе любовь родителей и весь остальной мир. Просто не готов быть единственным, что удерживает тебя на этом свете. Все обещания, которые я готов был дать, застревают у меня в горле невысказанные. Нет, я не могу ему врать. Честный разговор, как он и хотел. - Ты уже единственный, - только и отвечаю я. Он качает головой. - Я не сделаю тебя счастливым. - Я знаю. Мы с тобой оба не самые весёлые люди на свете. Но уж какие есть. И я тоже не делаю тебя счастливым. Надеюсь, что делаю счастливее, чем ты был бы без меня. Его лицо светлеет: - Конечно делаешь. Он замолкает, а мне отчётливо слышится невысказанное «но». Я смотрю на отражение Максима, но он не продолжает. Вместо этого подходит и утыкается лбом мне в спину. Молчание длится и длится. Я знаю, что этой ночью мне будут сниться кошмары. Багровое от злости лицо отца. Густая кровь., вытекающая из порезов на моих запястьях. Гена, глядящий на меня с отвращением. Заплаканная сестра. Этой ночью и много ночей потом. Хорошо. Пусть так. Я надеюсь, что Максим будет рядом. Я знаю, что нас обоих ждёт впереди много боли. Я откидываю голову назад, мой затылок упирается в голову Максима. Я спрашиваю: - Там закипел чайник? Максим кивает: - Да. Пойдём? - Ага. Мы медленно плетёмся на кухню. Садимся за стол. Он наливает мне ромашковый чай, я баюкаю кружку в ладонях. - Эй, - зову я. - Да? - Прочитай мне какое-нибудь стихотворение. Максим задумывается на пару секунд. Смотрит на меня и вдруг улыбается. Придумал. - Хорошо, - говорит он. - Это Гумилёв. Про поэта и его музу. Слушай: Надменный, как юноша, лирик Вошел, не стучася, в мой дом И просто заметил, что в мире Я должен грустить лишь о нем. С капризной ужимкой захлопнул Открытую книгу мою, Туфлей лакированной топнул, Едва проронив: не люблю. Как смел он так пахнуть духами! Так дерзко перстнями играть! Как смел он засыпать цветами Мой письменный стол и кровать! Я из дому вышел со злостью, Но он увязался за мной, Стучит изумительной тростью По звонким камням мостовой. И стал я с тех пор сумасшедшим, Не смею вернуться в свой дом И все говорю о пришедшем Бесстыдным его языком. Я молчу. Смотрю, как чаинки кружатся в воде и оседают на дно. Отрываю наконец взгляд от кружки и встречаюсь глазами с Максимом. - Хорошее стихотворение. Как оно называется? - «Любовь».