Тогда и сейчас

Мне искренне хотелось позаботиться о Борисе, поэтому я всегда делил с ним сэндвичи, которые брал на обед, потому что он никогда не брал с собой еду, и у него не было денег на обед. Мне казалось, что это мелочь, но Борис всегда благодарил меня, и охотно брался за наспех сделанную мною утром еду. Борис был одним из немногих людей, кто всегда заботился обо мне, хотя его забота выражалась в едва уловимых действиях: иногда он подсовывал мне ответы на тест по математике, помня о том, что я непробиваемый гуманитарий. Когда мы с ним ночью забирались на крышу, он набрасывал мне на плечи толстовку, чтобы я не замерзал. Борис делал это, будто это было нечто само собой разумеющееся, а для меня эти жесты значили слишком много. В те ночи, когда мне было особенно плохо, и я просыпался от жутких кошмаров, он прижимал меня к себе так крепко, что я на мгновения забывал, что мне приснилось. Если говорить о заботе, было ещё кое-что, что до сих пор смущало меня. Перед тем как завалиться с ним на кровать в первый раз, Борис стянул с меня очки, сказав, что нам это только помешает. Его пальцы легко скользнули по моему лицу, потянули за дужки, и я близоруко заморгал, лишившись возможности четко видеть. Лицо Бориса, его чёрные кудри и кусочек белого потолка расплывались перед моими глазами. Острее при этом чувствовались его прикосновения и поцелуи. Его ладони. были влажными от волнения, и это волнение передавалось мне, но его действия не причиняли мне дискомфорта, и всё казалось правильным. — А без этих очков ты всё такой же Поттер, — пьяно прошептал он мне в губы перед тем, как поцеловать. Я почувствовал едва ощутимый привкус алкоголя, запах дешевого парфюма (готов был поклясться, он пользовался отцовским) и тёплое дыхание на своих губах. Сам факт того, что он продолжал звать меня Поттером даже сейчас, действовал на меня гипнотически, потому что я точно знал, что человек, который дал мне это прозвище, никогда не навредит мне. К тому же, это было самое милое прозвище из всех, что мне когда-либо давали. А дальше всё смешалось: наше дыхание, тихие вздохи, всхлипы и размеренные движения. Я слышал свой пульс и чувствовал быстрое биение собственного сердца. Я трогал синяки Бориса, водил пальцами по рёбрам, лопаткам, прижимался ладонями к его пояснице, отчего он дрожал и покрывался мурашками. — Это был твой первый раз? — отдышавшись, но не отстранившись от меня, спросил Борис, когда мы оба, вымотанные и голые лежали на кровати, ленясь даже прикрыться одеялом. Огонёк его зажигалки вспыхнул, он закурил сигарету, совсем как взрослый, и повернулся ко мне лицом, выдохнул дым, после чего протянул её мне, давая затянуться. Я закурил. В голове было пусто. Алкоголь постепенно выветривался, и я растерянно посмотрел на него. Он что-то такое прочитал в моём взгляде, что заставило его придвинуться ко мне, отложив сигарету в стоящую на тумбочке пепельницу и провести по щеке тыльной стороной ладони. — Тебе хоть понравилось? Я неуверенно кивнул. В ответ Борис улыбнулся, так тепло и солнечно, (кажется, я впервые видел у него такую счастливую улыбку), что я рассмеялся. — Значит, это был наш первый, но точно не последний раз, Поттер, — докурив, он начал меня щекотать, отчего я ещё больше засмеялся, уворачиваясь от его рук. Меня поражал жёсткий контраст между Борисом, которым он был на людях, и Борисом, которым он становился, когда мы были наедине. Будто бы это было два совершенно разных человека. Я думаю, это было что-то вроде защитной реакции. Он был моим другом. И тем, кем он становился со мной, когда мы оставались наедине и запирались в спальне. На ум мне приходило лишь одно слово — «бойфренд», но разве можно назвать бойфрендом того, кто был твоим лучшим другом? Ответа на этот вопрос я не знал, зато знал, какую важную роль он играл в моей жизни. — Пошли искупаемся? — лениво спросил он, беря мою ладонь в свою. — Сейчас же ночь? — неуверенно сказал я, отчего Борис лишь фыркнул. — Ну и что? Пойдём, Поттер. — Он потянул меня за собой, и я поддался. Мы сбежали вниз по лестнице и выбежали на террасу. Ночной воздух встретил нас своей прохладой, ветра почти не было, но уличный фонарь освещал лёгкую рябь на воде, и я поёжился, представляя, какой прохладной должна быть вода. Борис разделся, бросив футболку и штаны на бортик и с разбега прыгнул в воду. Брызги долетели до меня, как раз в тот момент, когда я отвернулся от бассейна, и попали по моей оголённой спине. — Поттер, чего ты там копаешься? — весело прокричал он, благо ни отца, ни Ксандры дома не было.  — Эй! — возмутился я, но Борис брызнул на меня еще, так что я поспешил скорее отделаться от штанов, чтобы залезть в воду и отомстить ему. Решив не рисковать, я залез в бассейн постепенно: сначала опустил туда ноги, а затем соскользнул полностью с бортика, всем телом погружаясь в воду. Поначалу вода показалась мне холодной, но постепенно я к ней привык. Борис нырнул где-то рядом со мной, а после вынырнул, запрыгивая мне за спину, и я подхватил его ноги, но удержать равновесие в такой позиции было сложно, поэтому мы с ним начали бултыхаться, тонуть, цепляться друг за друга и выныривать, тяжело дыша от нехватки воздуха. Волосы Бориса намокли, и теперь его челка спадала на глаза, я же свои зачесал назад. Он подплыл ко мне и быстро поцеловал, обхватив лицо мокрыми ладонями. Я прикрыл глаза и положил руку на его затылок, не давая ему отстраниться. Его губы были холодными, и руки тоже были холодными, мы оба замёрзли в воде, но вылезать из нее совсем не хотелось. Наши ноги соприкасались, потому что мы двигали ими, стараясь держаться на плаву. Я чувствовал лёгкую усталость, а ещё — опьяняющую влюблённость. Я не знал, что чувствовал Борис, ему было неловко говорить про это, он всегда переводил тему, и предпочитал уходить в область философских размышлений и рассказывать разные истории, которые приключались с ним в местах, где он жил прежде. Больше всего я любил слушать про жизнь в России и в Новой Гвинее. Он охотно рассказывал про свою жизнь, про свои чувства, он сравнивал это со своей жизнью в Штатах, но тему наших отношений он обходил стороной, и в такие моменты мне хотелось спросить у него, узнать хоть какое-то мнение на этот счет, но я молчал и не заводил разговор, о котором мы оба, вероятно, потом могли бы пожалеть. Трус. Так я себя называл. И, может, то, что этот разговор у нас так и не состоялся, повлиял на наше с ним будущее.