Тление

      Свою гендерную идентичность Итачи, не задумываясь, определяла как «ХХ». Её первичные и вторичные половые признаки соответствовали особи женского пола. Но в действительности Итачи не чувствовала себя ни женщиной, ни девушкой, ни даже девочкой. Мальчиком она себя тоже не чувствовала. В военных лагерях, где не было возможности делить палатки, купальни и койки на «женские» и «мужские», зародилось расхожее выражение: «Шиноби — существо без пола и возраста». Итачи чувствовала себя именно этим существом.       Она не получала комплиментов от мужчин, потому что круг её общения ограничивался Шисуи и коллегами. Для Шисуи она была младшим братом, как бы глупо это ни звучало. Он всегда её опекал, но она не доставляла типичных сестринских проблем, своей жаждой тренировок скорее напоминая брата, нежели хрупкую сестрёнку. Для коллег она и вовсе была мужчиной. Женщина-шиноби — это куноичи. Итачи же — просто шиноби, без слабого префикса «женщина», потому и являлась мужчиной в глазах коллег. При ней они абсолютно спокойно отпускали похабные шуточки, которые удерживали при себе в присутствии девушек из аналитического и тактического отделов. При ней они раздевались до гола и ныряли, фырча как нинкены, в ледяную речку после изнурительной миссии и даже порой искренне удивлялись, когда она отказывалась присоединиться, а поняв причину, лишь смеялись без всякой неловкости: всё равно переодевались нередко все вместе в какой-нибудь тесной каморке, пихаясь и соприкасаясь всем, чем только можно. Да, Итачи была для них мужчиной, потому что не способна женщина в одиночку завалить особо опасного нукенина — маникюр повредится. А Итачи не только валила, но и без особых усилий приносила к месту общего сбора туши в три раза неё тяжелее.       И всё же, на плановых осмотрах раз в четыре месяца, она стояла в отдельной очереди от коллег-мужчин, ведущей в кабинет гинеколога. Там проверяли, не пошли ли осложнения из-за многолетней блокировки менструации, и напоминали, что отсутствию проблем способствовало отсутствие половой жизни. Итачи это не печалило: для отношений у неё не было ни сил, ни желания. А секс ради секса её не прельщал: ей вполне хватало собственных рук для удовлетворения всего спектра её фундаментальных потребностей.       Для восемнадцатилетней девушки она действительно интересовалась природой взаимоотношений между мужчиной и женщиной слишком слабо: видимо, сказывались избыточные знания теории. Её точно так же, как и любую куноичи, готовили к тому, что она может оказаться в роли сексотки или высокооплачиваемой шлюхи. Итачи принимала это как данность, но её спасло то, что она Химе. «Порченная Химе» — позор для клана, поэтому при её вступлении в Анбу со стороны Фугаку было выставлено единственное условие: Итачи не будут отправлять на миссии с интимом, даже когда она достигнет возраста их выполнения. После миссий в душе женской раздевалки она слышала истории коллег-девушек из разведотдела, наполненные отвращением, и чувствовала благодарность отцу, пусть даже он и заботился так не о ней, а о клане. А деревня несильно печалилась тому, что Итачи не выполняла весь спектр миссий, за которые обычно брались куноичи: она слишком хорошо умела убивать для того, чтобы страдать о том, что она ни под кого не ложилась на благо родины.       Итачи никогда не была маминой дочкой. Ещё в её детстве Микото смирилась с тем, что дочь не будет высиживать часами, пока ей плетут косички, и не станет делиться историями детской любви из академии. Несмотря на то, что Итачи была девочкой, вела она себя как самый настоящий мальчик. Фугаку же такой расклад устраивал: сильный боец в роли Химе был намного выгоднее для клана, чем изнеженный инфантильный цветок.       И всё же, Итачи не чувствовала себя девушкой. Иногда она утром смотрела на своё оголённое тело в зеркале, интимно прикасалась к себе загрубевшими пальцами, представляя, что эти пальцы — мужские, и всё равно девушкой себя не ощущала, хотя и чувствовала то, что по определению могла чувствовать лишь девушка.       Однажды она призналась Изуми в том, что завидует ей, видя то, как восхищенно на неё смотрит Шисуи. Итачи тоже хотелось хоть раз поймать на себе такой взгляд. Но она смотрела на своё тонкое накаченное тело в зеркале, и ей казалось, что восхищаться тут нечем. На Итачи не было ни грамма жира, который мог бы придать её фигуре женственной округлости. Вместо аккуратной скромной груди в глаза бросался уродливый шрам — напоминание об её импульсивной глупости. При взгляде на талию в глаза бросалась не её тонкость, а совершенно неженственные кубики пресса, слегка выпирающие рёбра и подвздошные кости с не проходящими на них синяками. Узкие плечи и изгибы спины тоже покрывали многочисленные шрамы, не прибавляющие ей шарма. Лишь своё лицо она находила привлекательным, но мужчины любят отнюдь не за лица.       Когда Наруто буквально ввалился к ней в комнату в один из тех моментов, когда Итачи пыталась увидеть в себе девушку, она даже не смутилась. Ей было настолько привычно то, что кто-то увидел её голой, что это даже не отразилось на её лице. Наруто же уставился на неё до неприличия внимательно, и только тогда до Итачи дошло, что тринадцатилетний Наруто ничего общего с её коллегами не имел. Но даже так она не стала краснеть или стеснительно прикрываться руками, а совершенно спокойно направилась к шкафу, выудила оттуда спальную футболку и натянула её, чтобы наиболее быстро прикрыть всё интимное. Когда она развернулась обратно, Наруто уже и след простыл.       На следующий день он робко постучался к ней в комнату и, получив разрешение, ещё более робко вошёл. В руках он нервно мял бумажный пакет из лучшей лавки сладостей и выпечки в деревне. А в пакете лежали данго, которые раскупали буквально за час после открытия — ещё до семи утра, из-за чего Итачи, обожавшая их, ела их крайне редко. Ей стало неловко, ведь удовольствие было не самым дешёвым, а заработок генина — не самым большим.       Наруто сконфуженно попросил прощения, объяснив, что повздорил вчера с Саске, из-за чего ему пришлось от него убегать, и влетел в первую же попавшуюся дверь в попытке «спастись». Дальше он стал бормотать ещё что-то совсем уже невнятно, всё сминая несчастный пакет. Итачи его остановила, спросив, почему его это так волнует.       — Ну, знаешь!.. — он возмущенно вскинулся. — Я вот не каждый день голых девушек вижу. Ещё и красивых. То есть вообще не вижу. В смысле, ты первая… То есть, кроме тебя, я ещё голых девушек не видел, да ещё такую красивую… — и тут он окончательно стушевался, угрюмо вручил ей пакет со сладостями и поплёлся прочь, а поражённая Итачи так ему ничего и не сказала.       Итачи не чувствовала себя девушкой, хотя временами ей хотелось ловить на себе восхищенные мужские взгляды. Но в итоге она даже на улицу прогуляться не выбиралась, чтобы проверить, способна ли она кого-то восхитить, считая затею заведомо провальной: так она привыкла, что знакомые мужчины женщину в ней не видят. Но иногда она открывала ящичек с канцелярией, цеплялась взглядом за бумажный пакет от данго, который трепетно хранила, как студентка академии — валентинку от любимого мальчика, и ощущала себя красивой девушкой.