Тление

      К Итачи были прицеплены сотни ярлыков, но среди всех явно выделялось «гений». Казалось, что не было в искусстве шиноби такого аспекта, который она не смогла бы освоить и отточить до идеала.       Никто не задумывался о том, что она с четырёх лет занималась до чакроистощения. Она всегда выжимала себя до капли, никогда не останавливалась до тех пор, пока не падала от бессилия. А после поднималась через боль и отправлялась домой, неимоверными усилиями скрывая от отца сбитое дыхание и трясущиеся руки. Она знала, что так — нельзя, и всё равно на следующий день шла на полигон и вновь доводила себя до привычного полубессознательного состояния. Сейчас она понимала то, что это была настоящая рулетка с минимальным шансом на выигрыш: то, что она не отдала Шинигами душу или не стала калекой, было не иначе как чудом. Но даже понимая это, она продолжала выцеживать из себя максимум. День за днём. Год за годом.       Никто не обращал внимание на белёсые шрамы, испещрявшие её кожу, потому что и сама кожа была очень светлой. Если бы Итачи не знала о них, возможно, и сама бы не замечала. Действительно заметными были разве что рубцы на груди и спине, которые всегда скрывала одежда. Наверное, поэтому многие искренне считали, что, тренируясь, она никогда не калечится. Временами кто-нибудь говорил ей об этом с завистью, но Итачи лишь молча проглатывала своё недоумение. Она не видела смысла доказывать то, что кровь у неё тоже алая.       Её аналитическими способностями восхищались. Она в минимальные сроки принимала оптимальные решения. Итачи находила странными эти восхищения, ведь она просто следовала алгоритмам, которым обучали всех Анбу. Её заслуга заключалась лишь в том, что она Учиха, и потому память у неё на порядок лучше большинства. Практически фотографическая память — всего лишь её клановая особенность, которой она умело пользовалась.       Иногда Итачи казалось, что все вокруг считают, что ей всё сыпалось с небес, как из рога изобилия. Титул гения, прицепившийся к ней ещё во времена академии, буквально сводил на нет любые её усилия: гениям всё даётся без труда.       Это не Итачи уже несколько лет принимала препараты для восстановления чакроканалов, которые иначе буквально начинали трещать от избыточных нагрузок. Это не Итачи была тем посетителем библиотеки, из-за которого всегда горел свет по ночам в окнах самых дальних пыльных отделов. Это не у Итачи на руках были непроходящие грубые мозоли от постоянной практики в метании и регулярно честно выполняемых като с катаной. Это не Итачи всегда приходила за час до брифинга и прорабатывала стратегии на ею же составленных картах. Нет, это всё была не Итачи, потому что она гений. А у гениев каналы чакры легко переносят любые нагрузки. Гении просто знают всё обо всём ещё с момента своего зачатия. Гении виртуозно владеют всеми видами дзюцу без всякой практики. Гении на коленке за доли секунды создают сложные стратегии. Итачи носила насильно прицепленный к ней титул гения, безжалостно уничтожавший все её труды в глазах общества. День за днём. Год за годом.       Когда Итачи, обессиленная после тренировки, в очередной раз боролась с навязчивым желанием просто принять пищевую пилюлю, которая только бы усугубила её непроходящий гастрит, к ней постучали. Она настороженно смотрела на сёдзи, не стремясь к ней идти. Её комнату посещал лишь Наруто, наглухо игнорировавший понятие личного пространства, но Наруто никогда не стучал, безразлично относясь к существованию понятия такта. Но, открыв сёдзи почти минуту спустя, Итачи нашла лишь наскоро собранный поднос еды, за которой ей так не хотелось идти. На её лице сквозь привычное холодное безразличие прорвалось удивлённое смущение, выразившееся в лёгкой улыбке и расширившихся глазах.       И вот она уже три месяца как находила под створкой сёдзи заботливо собранный ужин. Итачи знала, что это делала мать: больше — некому. Отец даже в её детские годы был скуп на заботу, а Саске просто бы не подумал о том, что гениальной сестре нужно время от времени есть, словно обычному человеку. Итачи была абсолютно уверена в том, что это делала мать.       И сложно описать, каково же было её удивление, когда, возвращаясь из душа, она увидела, как около её комнаты поднос оставляет лучший друг её младшего брата, тихонько стучит по раме и быстро ретируется в комнату Саске. И сложно описать, насколько же ей было стыдно от того, что она, признанный гений, так и не догадалась сама, кто же о ней всё это время заботился.       Она чувствовала себя по-настоящему глупой. Мать никогда бы не стала разламывать за неё палочки: такое не одобряется этикетом. Она бы ни за что не стала класть ей три лишних ложки сахара в чай: это вредно для здоровья. Она никогда бы небрежно не бросила пару-тройку салфеток на угол подноса: аккуратная сервировка — традиция в их доме.       Итачи буквально ежилась от стыда, продолжая находить заботливо собранный ужин, но не могла заставить себя отблагодарить того, кто о ней продолжал заботиться. Итачи чувствовала, что тонула в собственной глупости, стыдясь сказать простое слово «спасибо» лишь потому, что не сказала его вовремя. И месяц за месяцем она продолжала молчать, боясь увидеть в глазах Наруто осуждение на спонтанное, будто бы беспричинное спасибо.       Уже целый год Итачи не находила под створками сёдзи собранный для неё ужин. И целый год она предпочитала нормальной еде пищевую пилюлю, от чего у неё всё сильнее обострялся гастрит. Иногда Итачи всё же спускалась на кухню, после того как оттуда уходили родные и, глядя на только-только вымытые тарелки и полупустые кастрюли, глотала обиду от того, что они так и не увидели в ней человека, у которого кровь тоже алая, так и не поняли, что ей время от времени есть тоже бывает нужно. Но после она заваривала себе приторно-сладкий вредный чай, который очень любила, и вспоминала, как целых два года находила под створкой сёдзи точно такой же.       Может быть, Итачи и была гением, но даже она делала глупости. Это она ощутила как никогда ярко, когда лучший друг её младшего брата ушёл на тренировки с Джирайей, так и не услышав заслуженное спасибо.