Сказка для Василисы

Мягкая темнота клубилась вокруг него — или, может быть, он парил в темноте, вне и внутри всего, что прежде считал привычным. Где-то далеко — он едва слышал — шумел по соломенным крышам дождь, снег с мягким шорохом ложился на промёрзшую землю, солнце проливалось звоном лучей, полыхали нежные вспышки молний. Свет, на котором он жил, если верить людям, шестнадцатый год, истончился, как ветхая ткань: в нём ещё не было прорех, но сквозь него уже виднелись подземные очаги и далёкие звёзды. Впрочем, это раньше они казались ему звёздами; теперь же он ясно видел: это только большие голодные рыбы, колышущие плавниками в плотной стоячей воде, острозубые форели, чьи серебристые спинки сияют, отражая свет. Там, где он очутился теперь, не было ни жарко, ни холодно, не хотелось ни есть, ни пить, ни даже открывать глаза — всё, что представало перед его взором, не нуждалось в том, чтобы быть видимым. Он был спокоен, как никогда прежде, как не бывает спокойно ни одно существо на свете, и это, пожалуй, можно было бы назвать счастьем — если бы он ещё помнил, что есть счастье. И ещё, пожалуй, если бы где-то меж рёбер не затаилась глухая тоска: она не причиняла ему боли, но и не давала забыться. Ему казалось, если он задумается, если постарается вспомнить, у тоски окажется имя — и оно будет знакомым. Но он совсем не помнил, что значит задуматься и что такое имя. Может быть, оно бывало у всех — и у него тоже; а может быть, ему оно было не нужно. Он не знал ничего о времени и пути. Он висел в пустоте, невесомый, неосязаемый, и ничего не ждал, потому что не помнил, что можно ждать. Но когда пустота заполнилась голосом, он пошёл на голос — хотя только что не знал, что есть голос и что на него можно идти. Он шёл по серебряным спинкам форелей, лёгким, как воздух, — и не срывался с них. Никогда прежде не слышал он этого голоса, но был уверен, что зов звучит для него. Он не знал, долго ли он идёт, и не знал, идёт ли вообще куда-то — ведь пустота была одинакова справа и слева, сверху и снизу, но продолжал идти. Вдруг он понял, что голос принадлежит женщине, что он высок, и тонок, и похож на серебряные колокольчики и что женщина поёт красивую песню на неизвестном ему языке. Всё, чего он не помнил, пока не услышал голос, возвращалось к нему с этой песней — и с ощущением, что он всегда это знал. «Моё имя Текери», — подумал он и не удивился ни этой мысли, ни снопу света, рассыпавшемуся впереди. Он пошёл на свет. Когда Текери только открыл глаза, ему показалось, что он в лесу: со всех сторон струилось мягкое зеленоватое сияние, над головой колыхались тени, воздух звенел от птичьих трелей. Текери потянулся, расправляя затёкшую за ночь спину, и едва успел подумать о том, как мягок лесной ковёр, когда его раскрытая ладонь упёрлась в гладкое дерево. Текери недоумённо провёл по нему пальцами: нет, это не могла быть кора, чьи неровные очертания были хорошо знакомы юноше. «Какая-то гладкая доска, — подумал он. — Но откуда?..» Текери резко, рывком сел: если кто-то наблюдает за ним (а его ещё во сне не покидало ощущение чьего-то присутствия), то резкое движение ненадолго собьёт его с толку. Взгляд, наконец, сфокусировался, и менестрель обнаружил себя сидящим на широкой кровати, застеленной травянисто-зелёным покрывалом. Резные столбики, возвышавшиеся по углам, поддерживали тяжёлый бархатный полог — тоже зелёного цвета, только темнее. «Так вот откуда взялось ощущение лесной чащи», — подумал Текери и, отведя ткань полога, выглянул наружу. Убранство комнаты поражало своей роскошью. Мечтая, Текери иногда представлял себе королевский дворец, но таких покоев его воображение не могло нарисовать. Стены здесь были хоть и деревянными, но не сложенными из брёвен, как дома, и не сколоченными из тёса, как менестрелю порой доводилось видеть в странствиях. Они шли полукругом, и казалось, будто плотник попросту взял огромное полено да и выдолбил его изнутри. Но какой же величины тогда должно быть дерево?.. Больше всего Текери удивило, что древесина стен не была однородной: то тут, то там в ней мерцали бледно-зелёные и золотые прожилки, сплетавшиеся в причудливые узоры. Пол походил на древесный срез: от центра к краям по нему разбегались неровные круги — по таким определяли возраст дерева. С трудом оторвав взгляд от диковинных стен и пола, Текери увидел напротив дверной проём, выложенный сверкающими камнями, а в нём — совершенно точно — себя, сидящего на кровати с озадаченным видом. Текери взъерошил волосы на затылке, и его двойник сделал то же самое. «Это зеркало, — догадался менестрель. — Только не такое маленькое и грязное, как в деревенских домах». Он присмотрелся к массивной раме: камень, переливаясь всеми оттенками зелёного, местами уходил в синеву. «Интересно, что у них на потолке, — с усмешкой подумал Текери, запрокидывая голову. — Луна с неба или что попроще?» С потолка лился золотистый свет, слегка рассеянный и от того мягкий, однако рассмотреть его источник никак не удавалось. Текери прищурился, и тотчас глазам стало так больно, что менестрель опустил голову и принялся с шипением растирать пульсирующие веки. Низкий смех прокатился по комнате. Текери замер. Медленно подняв голову, он уставился на пустое кресло справа от зеркала. Несколько минут назад Текери, впечатлённый другими предметами обстановки, равнодушно скользнул по нему взглядом, но теперь он весь обратился во внимание: в кресле определённо кто-то сидел. Дыхание, шорох ткани и, наконец, голос — низковатый, немного хриплый, но, без сомнения, женский и, кажется... знакомый? — Не стоит так прямо смотреть на солнце. Лучше издалека. Текери испуганно моргнул, а когда снова открыл глаза, в кресле восседала молодая женщина в зелёном платье. Руки её небрежно лежали на подлокотниках, в длинных медно-рыжих волосах сверкала корона, украшенная смарагдами, золотистые глаза смотрели на Текери с холодной насмешкой. Вся она словно светилась: падавшие с потолка лучи золотили её кожу, лицо, на котором поблёскивали веснушки, походило на наливное яблоко, и казалось, этот свет должен быть тёплым — но от взгляда на неё Текери почему-то стало холодно. — Фиона, — надменно кивнула женщина. Текери промолчал. Что ж, по крайней мере, он вспомнил, где слышал этот голос, — во сне, пусть это и звучало, как бред. Выглядело всё вокруг тоже, как бред. «Может, я надышался болотным дурманом, вот и мерещится всякое?» — мелькнуло в голове, и Текери попытался собрать обрывки памяти хоть в какое-то целое. Болото, мелодия флейты... рыцари в чёрных доспехах, крик Лисель... очертания листьев на фоне закатного неба... странный сон, почти ускользнувший из памяти. — Мне казалось, я проснулся в лесу, — неожиданно сказал он, удивившись собственному голосу. — Это недалеко от истины, — отозвалась Фиона. Плавно поднявшись, она сделала несколько шагов в его сторону, и, опустившись на кровать, приблизила лицо к его лицу. Текери отшатнулся. — Не стоит бояться меня, юный менестрель, — с улыбкой покачала головой Фиона. — Я всего лишь хочу помочь тебе. — Где я? — спросил Текери, стараясь не слушать, что она говорит. Ему показалось, что женщина нахмурилась, но в следующий миг её лицо вновь приняло безмятежное выражение. — Во дворце королевы фей, — она многозначительно улыбнулась. — Хорошо ли тебе спалось в этих покоях? — Странно, — признался Текери, потирая лоб. Королева склонила голову набок. — Снилось что-нибудь... необычное? — Возможно, — сухо уронил Текери и поднялся. Дерево под ногами оказалось тёплым, свет, пронизывавший потолок, тоже, и менестрель расправил плечи, жмурясь, как довольный кот. На мгновение он забыл о Фионе, сидевшей позади него, но королева фей не преминула напомнить о себе. — Как твоё имя, менестрель? — нарочито скучающим голосом спросила она. «Ну, вот и доигрались, — подумал Текери, вспомнив их с Лисель летние разговоры. — «Даже если сама королева фей», да, Текери? — передразнил он самого себя. — И что ты теперь на это скажешь?» — Вряд ли моё имя покажется вам интересным, — сказал он вслух и, помедлив, добавил: — Ваше Величество. Фиона нахмурилась, на этот раз — по-настоящему. — Я способна сама определить, что мне интересно. — Так мог бы говорить камень. Текери, всё ещё стоявший к ней спиной, почувствовал, как пульсирует болью затылок: кажется, взгляд королевы мог бы прожечь его насквозь. Он медленно обернулся, но смотреть продолжал в сторону: переплетения прожилок складывались во что-то, смутно знакомое — он всё никак не мог понять что. Сердце стучало в висках, мешая думать. Все сказки на свете предостерегали от встречи с феями, но что делать, если ты уже в самом сердце той стороны и сама королева фей глядит на тебя в упор?.. «Феи чувствуют ложь, — всплыло в памяти менестреля. Мамин голос, давно забытая сказка — кто давал юному принцу эти советы? — Поэтому если хочешь обмануть их, нужно, чтобы ты сам верил в то, что говоришь». Он глубоко вдохнул. — Люди зовут меня Текео. — Необычное имя, — заметила королева, не давая ему передышки. — Для этих мест. — Я родом не отсюда, — резко сказал Текери. Кулаки его сжались, по телу пробежала дрожь, перестало хватать воздуха. «Я здесь взаперти, — думал он. — Пойман, как пташка, и теперь должен... что? петь?» Он перевёл взгляд на Фиону. Теперь королева фей смотрела в сторону. Лицо её было непроницаемо. «Надо не так», — подумал Текери и, сделав над собой усилие, позвал: — Ваше Величество. — Она слегка повернула голову. — Простите, я... не совсем владею собой. Как я здесь оказался? — Милый мальчик, ты так напуган. — Лицо её осветилось, и это сияние вновь обожгло Текери холодом. — Неужели мои рыцари были недостаточно учтивы? Они ведь не сделали тебе больно? — Нет, я... — Текери покачал головой. — Я мало что помню. Болото, а затем сразу дворец, — он слабо махнул рукой. На губах Фионы забрезжила улыбка. Подняв руку, она слегка поводила кистью в воздухе, и комната на мгновение скрылась в дрожащем мареве, а когда туман рассеялся, приобрела очертания деревенского дома. У Текери во рту пересохло. — Что это? — хрипло спросил он. — Всего лишь морок, если тебе так будет легче, — повела плечами королева. — Раз уж тебе не нравится мой дворец... — Нравится, — едва не выкрикнул Текери. — Нравится, Ваше Величество. Фиона слегка пошевелила пальцами, и перед глазами Текери вновь появились прежние покои. Королева поднялась. — Как ты оказался в моих владениях, Текео? — Хотел посмотреть, не зацвёл ли на болотах багульник, Ваше Величество. — Ты сказал, что пришёл издалека. — Голос Фионы скользил, как змея в траве, и Текери чувствовал, что вокруг него снова сжимается кольцо. Вот только теперь ей не требовалась дюжина рыцарей. — Я ходил на болота не один. — Он всё ещё избегал смотреть ей в глаза. — С другом. — И где теперь твой друг? — Коронованная голова змеи закачалась перед его лицом. Отступать больше некуда. Текери поднял голову, и их взгляды встретились. — Я не знаю, Ваше Величество, — тихо сказал он. — Я надеялся, вы мне скажете. Но королева только грустно покачала головой. — Здесь её нет. Но не печалься. — Подойдя вплотную, она отвела прядь волос с его лба. — Музыка исцеляет даже самые глубокие раны — те, которых не увидишь глазами. Сыграй мне на флейте, менестрель, — прошептала Фиона, поцеловав его в лоб. Губы её были холодными, точно камень. Текери вздрогнул и, отступив, потянулся за флейтой. — Как скажете, Ваше Величество. Как вы скажете.

***

Когда за Фионой закрылась дверь (Текери готов был поклясться, что дверная ручка проступила из глухой стены, только когда королева собралась уходить), менестрель облегчённо выдохнул и, отложив флейту, прошёл к большому окну, которое уже давно занимало его мысли. Его скрывали тяжёлые шторы, но их едва заметное колыханье не оставляло сомнений, что за ними — вольный воздух и, может быть, лес, голоса которого Текери слышал утром. Конечно, забравшись под полог, он легко смог бы представить, что лежит в душистых травах и смотрит на солнечный свет, пробивающийся сквозь кроны, но сейчас ему было душно. Хотелось живого света, свежего ветра, щекочущего кожу под воротником, шорохов лапок, ножек и крылышек... Он потянул тяжёлую штору. Белый свет за окнами не слепил, в отличие от лучей, лившихся с потолка, и сердце Текери радостно забилось, когда он увидел — там, за стеклом — кудрявые кроны деревьев. Лес был совсем близко, только руку протяни, лес звал его на все лады, и Текери откликнулся, повернул деревянную ручку — и окно распахнулось, впуская в комнату звуки и запахи, шаловливый верховой ветер. Текери выглянул наружу и тотчас отпрянул в ужасе: он и подумать не мог, что земля окажется так далеко. Похоже, легенды не врали о том, что королевский замок той стороны лежит в ветвях огромного дуба, чьи корни уходят глубже подземных вод, а крона теряется в облаках. Вот только Текери всегда думал, что сказочники преувеличивают: в конце концов, дубы, к которым приносили подношения, совсем не походили на своих сказочных собратьев, хотя и недаром звались могучими. Но как же лес за окном? Менестрель покосился на распахнутые створки и почувствовал себя преданным: зовущие кроны деревьев были нарисованы на стекле. «Интересно, моим предшественником был художник, или тут всегда так было?» — отстранённо подумал Текери. Сердце билось у него в горле. Минуту назад менестрель ещё надеялся выбраться из замка через окно, но теперь эта надежда развеялась в холодном весеннем ветре. Текери поднял глаза к потолку и едва не застонал. Значит, снова притворяться очарованным, холодея от мысли, что фея вот-вот уличит его во лжи?.. Что она сделает, когда... если догадается? Текери с трудом сглотнул поднявшийся в горле ком. «Она не знает моего имени, — напомнил он себе. — У неё нет надо мной власти». Менестрель ещё несколько раз повторил это про себя, пока внутренний голос не зазвучал уверенно. «Музыка исцеляет любые раны», — вспомнил он. Пускай эти слова принадлежали Фионе, спорить с ними Текери всё же не мог. Он поглядел на кровать, где, сиротливо брошенная, лежала его флейта. Музыка сплеталась внутри него, он чувствовал, как она струится под кожей, почти слышал её в воздухе. Забыв обо всём на свете, он бросился к кровати, с ногами забрался под полог, нащупал пальцами деревянное тепло флейты... Звук показался ему ненастоящим. Это... просто не могло называться музыкой. Текери, не веря, огладил мундштук, провёл пальцами по отверстиям, не мигая заглянул внутрь ствола: вдруг попал какой-то сор, вдруг это можно исправить... Чисто. Он снова дунул. Флейта заскрипела, как старое дерево в ненастную ночь, как половицы в заброшенном доме. Но ведь он только что играл для Фионы, по её приказу, которого не смел ослушаться, чтобы не выдать себя! Что случилось с его флейтой? Что с ним самим?.. Текери попробовал напеть мелодию — голос зазвучал, как чужой: надтреснутый, неживой, слабый... «Мне кажется, сама королева фей танцует, когда ты играешь на флейте», — зазвенело у него в голове. Лисель. Маленькая Лисель, кружившая так, что, казалось, вот-вот воспарит над землёй — ему было не уследить за её быстро мелькающими башмачками. Лисель — доброе слово, молоко и мёд, сказки у камина, рыбьи спинки в речной воде... Текери отстранённо посмотрел на флейту, которую сжимал в руках, не в силах поверить, будто в ней что-то сломалось. Что-то рухнуло в нём самом. «Она... не захочет это слушать, — подумал он, но только крепче прижал к себе флейту. — Она... забудет меня, потому что моей музыки больше нет. Поэтому она не здесь». Внутри стало пусто и холодно. Текери обвёл комнату невидящим взглядом. «Зачем она ушла?.. Она же волшебница. Она может сделать так, чтобы моя флейта снова запела». Поднявшись, менестрель шагнул к противоположной стене. Очертания двери вновь проступили сквозь дерево, ручка сама легла в тёплую ладонь, но Текери уже не удивился. Выйдя в коридор, он пошёл наугад — а что ему оставалось? Идти пришлось недолго — или, может быть, он попросту потерял чувство времени. Коридор шёл всё прямо и прямо, но Текери казалось, что он движется по кругу, с каждым новым витком поднимаясь всё выше. Вскоре впереди показалась арка, увитая плющом, и, пройдя под ней, Текери оказался в длинном зале. Здесь было много окон: они шли в два ряда друг против друга, отчего зал казался особенно светлым и просторным. Прозрачные занавески на окнах колыхались от ветра, и казалось, будто это танцуют какие-то волшебные существа: лёгкие, как сам воздух. У дальней стены из дерева выступал причудливый трон, похожий на переплетение ветвей. Сидевшая на нём Фиона смотрела куда-то вдаль через одно из стрельчатых окон; казалось, она не заметила, что Текери вошёл в зал: лицо её было безмятежным. Сделав над собой усилие, менестрель зашагал ей навстречу. — Ваше Величество, — позвал он, не дойдя несколько шагов до трона, и, заметив, что привлёк внимание Фионы, опустился на одно колено и протянул обе руки с флейтой вперёд. — Я пришёл просить вас о помощи. Королева лукаво улыбнулась. — Что случилось, мой юный друг? Ты проголодался? Или умираешь от жажды? Стоило только попросить вслух — и еда и питьё тотчас бы появились в твоих покоях. На мгновение Текери смешался: он и забыл, что нуждается в пище и воде, и только теперь понял, что был бы совсем не прочь подкрепиться. Но сначала — флейта. — Благодарю за гостеприимство, ваше величество. — Он склонил голову. — Но я пришёл не за этим. — Неужели? — Фиона изогнула бровь. — Да, ваше величество. Дело в том... — Он помолчал, подбирая слова, и вдруг выпалил на одном дыхании: — Что-то случилось с моей флейтой. Ещё сегодня она пела для вас, а теперь я не могу извлечь из неё ни звука. — Вот как. — Губы королевы сжались в тонкую линию. — Знаешь, Текео, я должна сказать тебе кое-что. Флейта не поёт в руках лжеца, — подавшись вперёд, прошептала она. Менестрель вздрогнул: Фиона и впрямь сделала ударение на фальшивом имени, или ему показалось? Дрожащими руками он притянул к себе флейту и поднялся с колен. — Я не лжец, ваше величество, — тихо сказал Текери, глядя в сторону. — Так сыграй. Глубоко вдохнув, он поднёс мундштук флейты к губам, дунул, и... ничего не произошло. Флейта молчала, и на миг Текери показалось, что в руках у него — только кусок дерева. Никакого волшебства. Никакой музыки. — Я не понимаю, — потрясённо прошептал он, чувствуя, как грудь предательски сдавливает. Коронованная змея обвилась вокруг его тела и, подняв голову с плеча, прошипела прямо в лицо: — Как твоё настоящее имя, менестрель? «Не скажу», — подумал Текери. Флейта лежала у него в ладонях безжизненным деревянным бруском. «Скажи, скажи», — шептали занавески на окнах. «Имя, имя», — поскрипывала ветвистая крона снаружи. Змеиные глаза смотрели на него из сплетения ветвей трона, спокойно ожидая: «Не скажешь сейчас — заговоришь позже. У меня много времени». Если бы флейта ещё могла подать голос, она бы пропела: «Не говори». Но флейта молчала, и из всех возможных решений Текери выбрал музыку. Повернув голову к королеве, он посмотрел ей прямо в глаза, не мигая, не отводя взгляда. — Я обманул вас, ваше величество. Моё имя Текери. — И тотчас почувствовал, как невидимая петля захлёстывается на его горле. Фиона удовлетворённо кивнула и поманила его пальцем. «Я не пойду», — отстранённо подумал Текери, однако ноги его не послушались. Он остановился у ступенек трона. Наклонившись вперёд, Фиона снова коснулась губами его лба. Зал закружился перед глазами Текери, в ушах зазвенело от низкого смеха, а потом он почувствовал, что летит в глубокую темноту. Только сверкнули над ним два жёлто-зелёных глаза и послышалось будто издалека: — Если я поцелую тебя в третий раз, ты уснёшь навсегда, менестрель. Навсегда. Где-то на другом конце леса ящерка, гревшаяся на камне, распахнула чёрные блестящие глазки и, мягко вильнув хвостиком, скрылась в высокой траве.