Танцы над пропастью

      Глава 20. Танцы с бубном              Он кипит от гнева почти два месяца и не знает, когда же тот кончится. Когда же у него закончатся силы ненавидеть Малфоя. Когда он перестанет думать, что вот этот-то раз точно был самым выдающимся и уж точно самым последним. Но его опять останавливают, опять отговаривают, опять убеждают и просят. Понять, простить, поверить. А что делает Малфой в этот момент? Правильно – находит новые способы заставить ненавидеть его еще больше. И вот этот последний раз – это уж точно чересчур…       Ремус уговаривает Сириуса дать Вуивру еще один шанс. Просит поверить ему хотя бы единожды и попытаться понять. Снова спевшись с Сопливусом, друг становится категоричнее и отчасти жестче. Сириус до сих пор на него дуется за тот раз, когда он выговаривал ему перед Снейпом. Зельевару же только повод дай, а Блэк устал ругаться – и с ним, и с Малфоем. Но Ремус все равно попенял ему и сейчас снова настроен решительно – Малфой должен увидеть внука и внести свою лепту в его защиту, как искупление за то, что не принял сразу. Но Сириус не верит ему и все еще сомневается – да, Вуивр говорил, что не причинит вреда Гарри и снова будет просто «мужем», а на деле же… На деле же, он снова делает все, чтобы Сириус отправился к юристам. Ну и о каком доверии может идти речь? Но Ремус продолжает настаивать, и его вдруг поддерживает Малфой – поговорить? И дать новую причину для ненависти?!       Люциус показывает ему Петунию. Эту чертову суку, которая в воспоминаниях Малфоя продолжает издеваться над его крестником! Которая смеет просить у него деньги за все свои издевательства! И что? Малфой ей их дает! Молодец, Петуния, хорошо справилась! Аж в двойном размере! И Сириус не может этого вытерпеть. Не может терпеть Малфоя рядом с собой – сбегает в агентство – для начала ему нужно избавиться от этой удушающей, клокочущей внутри магии, а потом он убьет эту женщину. Но «слив» излишки в амулеты, которые, кстати, очень вовремя пригодятся малышу, Сириус немного успокаивается и задумывается над ситуацией, взглянув с другой стороны. Почему ему кажется, что Вуивр выбрал эти воспоминания не для того, чтобы взбесить? Как он сказал? «Доказать, что его не нужно опасаться»? Так что же Сириус увидел на самом деле? Разве Малфой откупался от Дурсль только по одной причине? Нет, причина была совсем другой – если взять все-таки в расчет чувства самого Люциуса, сопутствующие воспоминаниям, то Бродяга очень быстро поймет, что муж хотел видеть эту женщину рядом с Гарри ничуть не больше самого Блэка… Что точно так же хотел ее убить… Но только ради Гарри не стал пачкать руки, а поступил практично – денег дал гораздо больше и напрочь стер ее воспоминания о племяннике. И даже, чуть погодя, сам наведался в тюрьму к Дадли – стер и его воспоминания тоже, но проследил, чтобы условия содержания кузена Поттера были приемлемыми. И сделал он это только с одной целью – чтобы никто из них никогда, никоим образом не смог навредить Гарри. И разве эта забота не искренняя? Разве это – только его хитрые махинации? Разве его сердце не разрывалось от боли? И разве после всего этого он сможет когда-нибудь причинить боль этому мальчику? Разве хоть когда-нибудь хотел по-настоящему? Все было сказано и сделано только для того, чтобы самого Гарри уберечь от боли… И вот что на самом деле должен был понять Сириус.       И он понимает – медленно, неохотно, но неотвратно. Да, Малфой в его глазах все еще чертов узколобый наглец, но теперь он точно знает, что тот не притронется к Гарри. Что защитит точно так же, как и все они. Но это не отменяет того факта, что его отношение к Сириусу… Стоп, а что если и отношение к Сириусу было не таким? Бродяге страшно об этом думать. Думать об этом просто невыносимо, и он в спешке переключается – на Людвига, агентство, Ремуса и Драко с малышом. На Гарри, который очень скоро поправится и очнется от лечебного сна.       Сириус не может не радоваться, что у Малфоя-младшего на порядок больше мозгов, чем у его папаши. Племянник наконец признает свои чувства и делает Гарри счастливым. Заботится о нем, переживает, любит его и малыша. Для крестника это оказывается самым сильным укрепляющим зельем, самым полезным и действенным. Мальчик как будто расцветает на глазах, прекращает печалиться и хмуриться, лучше ест и крепче спит. Правда, все еще беспокоится о своих домочадцах, но они стараются не докучать ему своими проблемами. Вот об этом их мальчику точно не стоит думать. А побеспокоиться о том, что совсем скоро тот станет счастливым отцом…       Идея Софии кажется Сириусу рисковой, но она убеждает его, что это – наилучший вариант. Самый безопасный. И как только операция заканчивается, они сами могут в этом убедиться. Малыш слаб, естественно, но здоров, и прекрасно себя чувствует в лечебном коконе. А Гарри – тоже прекрасно справится и с истощением, и с внутренними повреждениями, и с изменением работы его организма в лечебном сне. Все, что им обоим сейчас нужно – это уход специалиста и запасы магии, чтобы поддерживать их состояние стабильным. София говорит не о каких-то колоссальных затратах – она в паре с кем-нибудь, хоть с Драко, справилась бы и сама, но знает, насколько этот ребенок – желанный и насколько счастливы были бы все они помочь. Вот поэтому Ремус и заставляет его позволить Люциусу прийти на Гриммо, а тот… Нет, Бродяга пока не готов к таким переменам в своем отношении к Вуивру. Он все еще не готов ему верить – после всего пережитого, это слишком сложно. Он все еще не готов думать о нем, как о своем муже. И возможно, принять это решение ему поможет Людвиг? Надо же в конец концов закрыть это дело и перестать мучить и себя, и его, и помощников. А заодно и «разгрузить» свой мозг от слизеринца.       Памятная встреча с реставратором дает им новую подсказку. Художник рассказывает, что однажды слышал об одном темном ритуале, способном «вживить» призрака в предмет, и подсказывает, где можно найти информацию. На удивление Сириуса и Денеба – не в Отделе тайн и не в Министерском архиве – в одной старой-старой темно-магической сказке о некромантах. Художник хоть и заинтересовался ритуалом, но, конечно же, проверять не взялся – это запрещенное колдовство, очень сильное и очень сложное. Художнику проще было бы написать «живой» портрет, а вот Сириус никогда не искал простых путей, и он готов рискнуть. Особенно, сейчас – в запале, с таким количеством ненависти и боли, что любая темная магия пойдет на «ура».       Достаточно быстро они находят нужную книгу. И достаточно легко восстанавливают рецепт – книгу им достает Ремус, а с расшифровкой ритуала помогает Гермиона – при одном только условии, что она будет участвовать. Что ж, ее энтузиазм, как исследователя, нельзя не понять, так что Сириус разрешает. А пока она готовит заклинание, они с помощниками добывают ингредиенты для ритуала – за самым редким из них – пером гигантского орла – Сириус отправляется в горы Швейцарии…       Ремус только расстроенно качает головой – по его мнению Бродяга снова собирается рискнуть своей жизнью и опять не думает ни о ком из них. По мнению Сопливуса, Блэк – эгоистичная равнодушная тварь и адреналиновый наркоман, который уже не может жить, чтобы во что-нибудь не вляпаться. По мнению Люциуса, Сириус… А вот о его мнении он как раз подумает в этом своем коротком и абсолютно безопасном путешествии. Сириус более чем уверен, что с ним ничего плохого не случится. Ну правда же! Он идет по туристическому маршруту магглов и отклонится от него всего лишь на 20 миль. Заночует недалеко от вершины, а утром, вежливо попросив умную птицу поделиться одним маленьким пером, спокойно вернется обратно той же дорогой. Честно, Сириус прекрасно знает, с чем и когда он может справиться. С гигантским орлом – запросто, с Люциусом Малфоем – сомнительно и навряд ли.       Как он и предполагал, ничего в этом путешествии опасного нет. Скалистая местность, холодный разряженный воздух, белые шапки вершин в вышине и сочная до рези в глазах, зеленая, короткая трава под ногами. Яркое солнце, редкие нежные цветочки меж камней, поразительные в своей красоте виды – просто чудесная приятная летняя прогулка. И еще лучше она становится, когда к вечеру Сириус натыкается на ветхую хижину на почти отвесной скале. Вот! Ему даже не придется ночевать под открытым небом и под согревающими чарами – стоило ли вообще переживать?       Хижина оказывается обитаемой. Притулившейся одной стеной к скале, собранной из тонкого бревна, и под низкой крышей. В синих сумерках Сириус стучит в ветхую дверь, связанную из прутьев и оббитую шкурой горного козла, и на порог к нему выходит старая ведьма. Косматая, увешанная гроздьями блеклых бус, в цветастом фартуке и меховой жилетке. С длинными костлявыми пальцами и внушительной бородавкой на горбатом носу. Нет, скорее древняя. И действительно – ведьма, потому что стоит только Сириусу рот раскрыть, как женщина тут же его перебивает хриплым, грубым голосом.       – Так и знала, что придешь… Ну заходи теперь.       И Бродяга просится на ночлег, а ведьма только усмехается, подергивая обвисшими щеками.       – Нечасто у меня тут гости. Скучно порой… Спать на пол ляжешь и разносолов у меня нет.       Сириус благодарит за помощь и увещевает, что в еде не притязателен.       – Знаю, – бурчит в ответ старушка. – Шатался по помойкам ты вдосталь… Но у меня еды много, голодным не оставлю.       Бродяга удивляется, но снова не успевает спросить.       – Вижу… Вижу все про тебя, как на духу. Про тебя и судьбу твою вижу. Садись, потешь бабку беседой да поешь, а потом, может, и погадаю тебе, если не помру раньше…       Она ворчит себе под нос, споро управляется с мятой жестяной посудой и глиняными горшками возле самодельного очага в центре небольшой комнаты, а Сириус смиренно усаживается к огню и предпочитает молча наблюдать и делать выводы. Наверняка у старушки дар – прорицательницы или ведуньи, а здесь, вдалеке от мирской суеты и за столько лет, она развила свои способности. От скуки ли или с какой целью, он гадать не возьмется, но это ведь только ее дело. Сириус должен быть сначала благодарным за ночлег и интересную встречу, а потом уже – подозрительным.       Снаружи хижины быстро сгущается тьма, а помещение вокруг них быстро заполняется запахами мясной похлебки, парами чадящих свеч с ладаном и ароматом крепкого терпкого чая, настоянного на травах. Бродягу немного ведет от этого «букета» и разряженного воздуха, от тепла огня и мягкой подстилки под ногами, от усталости и длинных теней под потолком хижины, которые отбрасывают пучки высушенных трав, связанных в гирлянды.       – Знаю, – кряхтит старушка, усаживаясь напротив него через огонь. – Спросить хочешь: отчего ведьма да сбежала сюда – от людей да над пропасть. Оттого, что судьбы у всех разные и складываются они по-разному. Кому-то – и рай в шалаше, а кому-то – и одному – мил не будешь. Я свою судьбу выбрала и жалеть ни о чем не стала. А вот ты… А вот ты еще мечешься – из огня да в полымя. Ходишь вот… над пропастью, и ничего-то не боишься… ничего-то тебя не берет…       Она с удовольствием раскуривает трубку, недолго кашляет, а Сириус вспоминает, как бывал у шаманов Южной Америки – в каждом племени был свой ритуал, но все они были до боли похожи – сначала накормить, а потом направить на путь истинный.       – Хочешь ведь, чтоб про судьбу-то твою рассказала?       Ну точно, вот оно.       – А вы ведь и так уже все обо мне знаете, – усмехается он и с благодарностью принимает вторую трубку с самодельным пахучим табаком.       – Так то – страху нагнать, – смеется старушка. – Дар-то у меня и правда есть, а вот если подробностей хочешь о будущем, так я карты буду раскладывать…       – И в шар хрустальный смотреть… – поддакивает Сириус и «плывет» дальше – табак оказывается весьма крепким и легко туманит голову.       – На кой мне шар? Карты мне никогда не врали… – бурчит ведьма и достает потрепанную колоду из-за пазухи. – Ни про беды, ни про радости. Ни про чужие, ни про собственные. Ну так что, спросим их, юродивых?       Она вдруг цепко смотрит на гостя и хмурится, а у Сириуса и так не было никакого желания сопротивляться с самого начала – только от таких вот шаманок правду и узнаешь. Горькую, неприкрытую, болезненную и всю – о себе. Поэтому он только кивает, а ведьма приказывает ему.       – Тогда садись ближе, – она указывает место возле себя. – На колени да чтоб огонь по правую руку от сердца грел. Ночь-полночь скоро станет, да мы быстрее управимся… Стряхни-ка трубку в очаг…       Он выполняет ее указания, а старушка, приподнявшись, выдергивает из гирлянды на потолке пучок травы и бросает в огонь. А потом начинает раскладывать карты на коврике между ними и неразборчиво бормотать себе под нос. Хмурится, морщится, метко сплевывает в сторону очага и поднимает на Блэка пристальный взгляд.       – Вижу… Вижу, что дел много сотворил: и плохих, и хороших. Многих обидел, многих любил… Спас дитя от душегубов, а потом среди людей пропадал, собакой обернувшись…       Вот тебе и на, вот тебе и шар хрустальный. Сириус точно знает, что она к нему никаких чар не применяла, да и в хижине самой – ни проблеска – он чувствует это, и ее забористый табак тут совершенно ни при чем. Дар. У нее определенно есть очень сильный дар провидицы, а старушка, меж тем, продолжает свои предсказания.       – Вижу, что и правда над пропастью ходишь… Да не один – тащишь еще одного за собой на магической привязи… Ниточка эта уж больно тонка стала – порвется буквально на днях, и вот тогда не удержитесь вы… Точнее, ты-то удержишься, сильный ты да несгибаемый, а вот тот, за твоей спиной – да в самую пропасть – не спасти, не удержать… Помрет он…       И Сириуса от этих слов окатывает ледяной волной. От слов, от внимательного взгляда, от карт, что не с тузами и пиками, а с изображениями смерти и солнца, королей и крови… Странные карты, и на таро не похожи.       – А вот дите родилось… Сильное будет – папаш за пояс заткнет. Недаром столько сил в него вкладывали…       – Подождите… – Бродяга еле сглатывает ком в горле. Да, он верит этим предсказаниям! Они у него всегда сбывались! – То есть, как помрет?       – А тебя только способ интересует? – фыркает старушка. – Или как долго мучиться будет? Ну так вижу я, что нитка эта душит его. За шею схватилась да сердце запеленала. Задохнется он, как висельник над пропастью… Всего и делов-то… А дитятко…       – И что мне делать? – прерывает он ее, а ведьма только снова злобно усмехается.       – А по-твоему, карты все ответы знают? Или судьбой твоей управлять могут? Так если ты – своей судьбе не хозяин, так они и рады бы тебя со свету сжить! Зависит от того, как я их слова прочитаю…       – Врете вы…– разочаровывается он.       – А с чего бы мне? Или мне тебе напеть про славу земную да любовь до гроба, чтобы верил? – отвечает она. – Я тебе как есть говорю. Коли сам своей судьбой управляешь, так сам свою жизнь и строишь. Коли хочешь быть слепым, так никогда и не увидишь, а коли веришь себе, так горы свернешь. А карты эти… они всегда прописные истины говорят. О которых люди на раз забывают…       Она снова собирает карты в колоду и теперь молчит – то ли ожидая его реакции, то ли собираясь еще раз разложить пасьянс и еще что-нибудь выяснить про Бродягу. Но ему, кажется, уже хватит. И предсказаний, и сомнений.       – Ну чего? Напугала я тебя? И спать теперь не будешь? – она смеется, почти не смотрит на карты, раскладывая их по давней привычке – наверное, в прошлом она не раз поражала людей своим искусством.       – Напугать меня сложно, – слабо улыбается Сириус в ответ. – Но можно. А спать – буду, дел у меня завтра много.       – Спи, спи… – поддакивает старушка и расстилает ему одеяла недалеко от огня.       И Блэк и правда довольно быстро засыпает. Вот только во сне он видит один и тот же кошмар, повторяющийся по кругу – Малфой падает в пропасть за порогом этой хижины, а Бродяга каждый раз не успевает схватить его, протянуть руку, удержать на месте… Притянуть ближе или кинуться следом – кошмар обрывается на пике ужаса и начинается заново. И Сириус ни проснуться от него не может, ни изменить. До самого утра он ворочается в тщетных попытках спасти Малфоя, а когда все же просыпается, то с болезненной четкостью понимает, что не должен допустить этого. Ни наяву, ни метафорически. Соврала ли ведьма или сказал правду, но он точно не позволит этому случиться. Он не раз грозился убить Малфоя, но он точно сделает это не при помощи связи.              ***       Вот уж он бы не подумал, что София и Северус устроят ему такой день рождения. Никаких шумных празднеств, гостей и именинного торта. С самого утра у него падает давление и хлещет кровь из носа, а вместе с кровевосполняющим зельем ему дают еще одно, и Гарри погружается в сон. Он хочет очнуться и отругать их за самоуправство, но вместо этого, когда сознание немного проясняется, но так и не позволяет ему прийти в себя, он чувствует пустоту. Как будто что-то важное покинуло его навсегда и больше никогда не вернется. Как будто его лишили сердца, смысла жизни и способности дышать – и все разом. Он очень долго отгоняет от себя это ощущение. Пытаясь разобраться и понять, что произошло, а потом его действительно осеняет – усыпили его не просто так – наверняка София и Северус решили, что ему уже можно… родить. И как только он это предполагает, то тут же чувствует, что пустота эта – в животе. От того, что его прооперировали, а ребенка извлекли… И вот теперь у него есть новая причина для страха – а как же малыш? Да, мадам Палитэ говорила ему про магический кокон, в котором будет находиться ребенок, про сложное и сильное волшебство, которое вместо родителя будет выхаживать малыша, но Гарри не может не волноваться. Все ли с ним хорошо? Как он себя чувствует? Какой он… Этими вопросами он доводит себя до изнеможения, и сознание снова уплывает в мягкую вату сна, а когда возвращается, то аврор чувствует, что его ребенок рядом с ним. Наверняка возле кровати, и это моментально успокаивает его хаотично мечущиеся мысли.       Он не чувствует своего тела, не чувствует смены дня и ночи, впервые за все эти месяцы его не тошнит и у него не болит спина. Вокруг него только мягкий приглушенный свет, тепло и ощущение родного сердца рядом. И это просто непередаваемо… Он не знает наверняка, но подозревает, что София каким-то образом соединила их, как они были соединены в теле Гарри, и именно поэтому он может слышать чужое дыхание рядом, редкие звуки слабого тонкого голоса и глухой равномерный ритм, частенько попадающий в его собственный. Это такое счастье, что Гарри готов провести так сколько угодно времени в ожидании, когда его разбудят и он все увидит своими глазами. Вот это ожидание не тяготит вовсе. Да и помимо прочего, ему совсем не скучно – очень часто он слышит чужие голоса. Отдаленно, как сквозь вату, но вполне отчетливо и полно – со всеми эмоциями и смыслами, что они передают.       Ремус и Сириус появляются одинаково часто. Сириус рассказывает о своих делах в агентстве, о своих странствиях в Африке, о приключениях, что с ним происходили за всю его жизнь. О проказах и шалостях в школе и о своей жизни с матерью, отцом и братом. Гарри кажется, что если бы Сириус был хоть немного поусидчивей, он бы мог написать такие мемуары, что стали бы бестселлером на долгие года. Надо будет ему предложить – может быть, когда он станет совсем дряхлым старичком, у него останутся для этого силы.       Сириус также говорит и о Люциусе – не смущаясь, ничего не скрывая и без капли лжи. О своих чувствах, о своих волнениях, о своей боли и своих надеждах. О том, что могло бы сложиться, но они плохо стараются. О том, что не пытаются понять и что слишком уперты. О том, что слишком часто жалеют о несущественном и забывают о главном. Сириус грустит, но вместе с тем в нем слышна уверенность – крестный обязательно разрешит все свои вопросы и проблемы, что остались между ним и его мужем.       Ремус приносит ему полевые цветы. От них легко щекочет в носу, но так, вместе с приоткрытым окном, у Гарри создается впечатление, что он лежит на лужайке за домом – щурится на солнце, вдыхает полной грудью и иногда слышит жужжание пчел, пролетающих над его головой. Ремус тоже ему рассказывает занятные истории: о необычных предметах в его лавке и не менее необычных покупателях, о его жизни в стае и некоторых оборотнях, с которыми он общается до сих пор, об обстановке на Гриммо и ее обитателях и, конечно же, о Снейпе. Он легко, но немного задумчиво усмехается, рассказывая, что зельевар, по всей видимости, взял над ним своеобразное шефство после смерти Клариссы и по собственной воле отменил бойкот, что устроил еще в Кении. А еще зачем-то каждый раз спорит с мистером Муном, даже по пустякам, а в присутствии Ремуса всегда безбожно критикует итальянца. Гарри в ответ очень хочется ехидно усмехнуться и погрозить мистеру Снейпу пальцем, пеняя на то, что он пытается обхитрить не только оборотня, но и самого себя, а потом посмеяться от души – милый, добрый, любимый их Ремус, похоже, безумно счастлив от такого внимания.       Кстати, Северус и Люциус тоже его навещают. Гораздо реже всех остальных и не так надолго, но и они разговаривают с его полубодрствующим сознанием. Зельевар вываливает на него голые факты о состоянии самого аврора и о его ребенке. О том, какой сегодня день, сколько еще продлится реабилитация, какие зелья в него вливают через капельницу и какие чары к нему применяют. Что еще нужно будет сделать после того, как ему позволят очнуться, и что он должен будет сделать сам – навсегда запомнить, что глотать какие-либо неустановленные зелья на задержаниях строго запрещается. Гарри только фыркает – он прекрасно это знает! И переключается на Люциуса.       Люциус приходит извиняться. За то, что не принял его сразу. За то, что не поверил и оттолкнул. За то, что сомневался в способностях Гарри. Искренне объясняет, почему это сделал – только из-за страха за самого Поттера. Тому и так доставалось всю его жизнь, с самого младенчества, и Люциус не хотел, чтобы Гарри снова страдал. Да, это сейчас похоже на двуличие, но Малфой уверен, что тот его поймет. Даже если не простит.       Он извиняется за Драко – за то, что своим страхом поневоле удержал сына от принятия правильного решения, повлиял на его чувства. И вот уж это – совершенно пустое – Драко все равно теперь с ним. А еще Люциус извиняется за Сириуса. За то, что все это время, с самого первого появления Малфоя на Гриммаулд-плейс, они только и делали, что доставляли им всем беспокойство. Люциус говорит, что причинил крестному боль, но это – только одна из причин, почему они не могут прийти к пониманию. Он извиняется и за это – за то, что недопонимание они так и не могут преодолеть. Малфой предполагает, что скорее всего, после того, как Гарри очнется, они все-таки подадут на развод… Об этом он говорит с болью и с такими сильными подавляемыми чувствами, что Гарри не может не поражаться. А потом Малфой и об этих чувствах рассказывает – о том, что связь оказалась «строгим ошейником», и она не позволит им спокойно жить друг без друга. И Люциус сдается – он больше ничего не может сделать для них – каким бы искренним он ни был с Бродягой, что бы ни пытался до него донести или чем поделиться, все это будет не принято, не понято. И он жалеет об этом. Они загнали себя в тупик, и единственный выход из этого тупика – повернуть назад. Пойти обратной дорогой и вернуться к тем отношениям, что были у них до свадьбы. Гарри очень хочется с ним поспорить – он почти уверен, что Сириус, в конце концов, найдет другое, правильное решение их проблемам. А еще очень хочет своего крестного стукнуть – за то, что довел до крайности, ждал слишком долго и слишком много упирался. Разве сам Гарри не был для него примером? Он-то четко сказал Драко о своих чувствах и желаниях. А Ремус? Ремус ведь тоже не лукавил в отношении зельевара – так отчего же Сириус все ходит вокруг да около? Чего боится, смущается или не может простить? Что бы это ни было, но Гарри уверен, что крестный все-таки не сдастся так просто – уж точно не разведясь.       А еще, помимо них, друзей и близких, с ним почти постоянно находится Драко. Сидит рядом, держит за руку, дремлет под боком после полудня, тоже рассказывает о происходящем вокруг: о малыше, об их состоянии здоровья, о домочадцах – обо всем, начиная погодой и заканчивая предложением Крама руки и сердца Миллисент… Он читает ему утренние газеты с последними новостями, заумные труды об арифмантике, которыми с ним поделилась Гермиона и от которых Гарри очень быстро засыпает, и художественную литературу магглов, что удивительно – от Твена и Кэрролла до Конан Дойла и Толкиена. Вот уж Гарри бы не подумал, что Малфою нравятся маггловские писатели, но Драко усердно перерывает библиотеку Гриммо и находит свои любимые истории.       Он часто прикасается к нему: держит ладонь в своей руке, гладит по волосам и каждый вечер и утро целует в неподвижные губы, желая спокойной ночи и доброго дня. Гарри еще не привык к такому искреннему Малфою – нежному, отзывчивому, ласковому и любящему. Тот все еще ехиден, саркастичен и часто недоволен, но за всеми этими эмоциями не скрыта злость. Очень часто Драко притихает, прижимается к его боку и нежно, вполголоса говорит, что скучает. По нему. По его глазам, по глупостям в словах и поступках, по его назойливости и упертости. По чувствам Гарри, что тот всегда отдавал ему, а Драко не замечал… У Поттера в такие моменты сердце заходит нервным ритмом, смущение полыхает жаром в кончиках ушей, а глаза наполняются влагой. Мерлин, неужели ему нужно было пройти через все это только чтобы наконец узнать, что же чувствует к нему слизеринец? Нет, определенно, без всего этого их чувства никогда бы не стали именно такими. Поэтому Гарри и не думает о чем-либо жалеть. Он готов пройти этот путь снова. Хотя бы потому, что это делает его безумно счастливым. Он очень хочет рассказать об этом им всем. Он очень многое хочет сказать именно Драко, но самое главное, это, конечно же…              ***       С досадой он понимает, что дал слабину. Эта чертова пернатая проказница напоследок все-таки смогла добиться от Северуса того, чего не смог добиться Люпин. Она разбила лед между ними. Разрушила своей смертью воздвигаемую Снейпом стену с его стороны. И к еще большей досаде зельевар упускает тот момент, когда попытка поддержать превращается в регулярное общение. Снова. Это все ситуация с Поттером – только так он может себя оправдать. А потом он ловит себя на том, что не может не встревать в разговоры оборотня и итальянца, что не может не обращать на себя чужое внимание, что не может не остаться на ужин… С досадой он понимает, что привык к этому слишком быстро и после отказа Люпину в Кении именно этого ему и не хватало. Общения и Люпина. Общения с Люпином. Легкого, размеренного, уютного, как теплый плед стылым вечером, и приятного, как чашка чая после тяжелого рабочего дня. С Люциусом он никогда не испытывал ничего подобного – то общение было подобно общению с зеркалом, а оборотень давал что-то другое. То общение, которого он никогда раньше не знал. То отношение к себе, что он никогда раньше не испытывал. Он открещивался от него как мог только потому, что это неизвестное пугало, вызывало дискомфорт и неприятие этой своей новизной. А оказалось, все было до безумия просто – отношение оборотня к нему было как к дорогому человеку. Вот только Северус, даже зная, что Люпин в него влюблен, абсолютно не понял этого. Но зато, кажется, понимает сейчас. За всеми этими хлопотами с Поттером и ребенком, за хлопотами с Люциусом и Псом, за своей работой с зельями и другими исследованиями – понимает, что изменилось в нем самом.       Общение с Ремусом становится необходимым – все еще досадным от самого факта, но от этого – не менее нужным. Этот мягкотелый, добросердечный, инертный оборотень становится для него убежищем. Местом, что всегда несло покой, где его ни в чем не упрекали и где ему всегда были рады. Северус не может не отметить, что отказаться от этого может только глупец, и, раз уж теперь он позиционирует Люпина для себя совершенно по-другому, то он и не будет от него отказываться. Он примет его и впустит в свою жизнь, сделав его своим «тайным убежищем», «запасным планом» и «средством на черный день». Как поступил бы любой слизеринец на его месте. Северус – абсолютно самодостаточная личность, и Люпин для него может быть только вот этой своеобразной «отдушиной», «местом покоя», где он сможет восполнить свои силы и зализать раны.       Раньше он никогда не смел бы и надеяться, что у него будет нечто подобное – он всегда был один и всегда рассчитывал только на себя, но теперь можно сделать оборотня этой «тихой гаванью» и расслабиться. Естественно, только с учетом того, устроит ли такой расклад самого Ремуса. Будет ли ему этого достаточно и удовлетворится ли он предложенной ролью. Если Люпин все еще… хочет его, то у Северуса есть для него предложение. Но тот хочет – он видит это. Видит за неловким смущением, за сомнением и изумлением от действий зельевара. Оборотень все еще не расстался со своими чувствами до конца, даже после отказа Снейпа, а это значит, что попытаться стоит. Рассказать Люпину о том, какое он принял решение, и если тот с ним согласен, то… то они могут попробовать. Общаться дальше. По крайней мере, для начала. Теперь все будет зависеть от самого Люпина – Северус ставит того перед фактом, и теперь очередь оборотня решаться: принимать или протестовать. Зельевар не собирается торопить его с этим, но, как любой слизеринец в попытках добиться желаемого, решает упрочить свои шансы на успех. Он решает помочь Блэку.       На самом деле он, скорее всего, делает это для Люциуса – Вуивру хуже с каждым днем, и он больше не пытается бороться, полностью сдавшись во власть супруга. Вот только Северус не из тех людей, кто сдается – даже перед смертью. Он знает, что и Пес перед ней не пасует. И именно поэтому и вспоминает о своих словах Люциусу о рычагах давления на гриффиндорцев – это будет его помощью им обоим. Это станет его искуплением за ошибку с зельем и для Люпина, и для Люциуса. А еще он разом отомстит Блэку за все – потому что если у Северуса все получится, то Пес всю оставшуюся жизнь будет счастливо страдать.       Осталось придумать способ – но и с этим выходит весьма удачно. Блэк снова собирается рискнуть своей жизнью – уйдя в горы. Оборотень снова обижается на друга, а Снейпу вдруг приходит на ум идея, как «перестрелять всех зайцев одним выстрелом» – и Люциусу помочь, и Блэка наказать, и Ремуса успокоить. Он когда-то обещал Псу поставить того на колени и отомстить – он это и сделает.       На самом деле, рычаг давления слишком простой и достаточно утрированный – жертвенность – это только первостепенный его смысл. В сути же, Северус ему не врет, просто немного преувеличивает степень зависимости Люциуса от Пса и связи. Она, может, и не так смертельно опасна, но это не меняет положения дел. Нужно просто принести Блэка в жертву этой связи, и все встанет на свои места. Принести так, чтобы Блэк об этом не знал, но чтобы сам захотел это сделать. Как? Нет ничего проще. Пес же любит приключения и загадки, любит таинственность и странности. Он отнюдь не так доверчив, как хотелось бы, но уж Северус-то знает, куда нужно надавить, чтобы ему поверили.       Он просто идет в горы следом за Псом и устраивает маскарад. Он исследует маршрут Блэка и выбирает подходящее место, обнаружив полуразрушенную хижину. Привести ее в нужный вид не составит труда. А уж обрести внешность, подобающую обитателю этой хижины – и того проще. Оборотное зелье с волосом пожилой дамы, что живет по соседству с Северусом и любит выгуливать свою противную болонку возле его дома, более чем подходяще. Немного волшебства, и это представление станет самым правдоподобным в жизни Сириуса Блэка. Немного таинственности, прозрачных намеков, полутьмы и хорошего табака, и Блэк купится как миленький. Но уж если и это не сработает, то Северус умывает руки – он сделал все, что можно. Что в его силах – и только для того, чтобы его друг был счастлив, чтобы Люпин был спокоен, чтобы Пес заткнулся в тряпочку, а сам Снейп был отомщен. И он не будет ни о чем жалеть, потому что все сделал, как надо.       А после он вернется – к Люпину и Поттеру. Крестнику и своим исследованиям. Очень скоро им предстоит новая работа – завершить первый этап эксперимента, перейти к следующему – Блэк наверняка притащит им новых «добровольцев», как обещал, а уже потом все это предстоит обнародовать перед общественностью… Когда это жизнь Северуса была скучной? Вот уж с таким-то окружением – друзьями, врагами, знакомыми и почти семьей – ей уж точно никогда такой не бывать.              ***       Малыш действительно оказывается малышом. Хрупким, слабым и маленьким. Но в этом крошечном тельце жизнь теплится неугасающим огнем, и с каждой минутой это пламя разгорается и крепнет. Суровая мадам Палитэ оказалась права – с ребенком все в порядке – он абсолютно обычный, точно такой же, как те, что не раз побывали в ее практике. Абсолютно здоровый ребенок, который уже совсем скоро «вылупится» из кокона магии, начнет донимать родителей ночным плачем, встанет на ножки, скажет первое слово, найдет себе спутника жизни и навсегда прославит оба их рода. Люциус не может не радоваться. Не может не сетовать на то, что, возможно, «перебдел» и не может не восхищаться стойкостью и силой Гарри. Как бы он за него ни боялся, но мальчик выстоял и сделал их всех до невозможности счастливыми. И в первую очередь – его сына. Драко расцветает. Сбрасывает груз сомнений со своих плеч и дышит полной грудью. Живет полной жизнью без каких-либо предубеждений и страхов. Не этого ли Люциус желал для своих потомков? Он может считать, что выполнил все свои зароки и обещания. После такого он может спокойно умереть, не жалея ни о чем. Потому что умирать и правда когда-нибудь придется, а вот жалеть он все-таки будет. Конечно же, только об одном…       Он очень быстро привыкает к быту Гриммо: к уютным вечерам, спокойным ужинам и приятной компании – то Ремуса, то Рикардо Муна. Итальянец оказался весьма неординарной и интересной личностью. Если бы Люциус мог, если бы он нашел в себе силы, то Рикардо – вот к кому бы стоило ревновать Сириуса. Ведь с ним тот провел гораздо, гораздо больше времени, чем с Марджет. Кажется, даже больше, чем с Малфоем… Но у него действительно больше нет сил на эти эмоции. Даже если мысль и возникла, и грызла время от времени, но у него не было ни малейшего желания давать ей ход. Хватит. С него действительно хватит. Но зато теперь он может понять Северуса и тот ажиотаж, что зельевар устроил вокруг итальянца и оборотня. Люциус понимает и усмехается про себя – как бы друг ни открещивался от его былых предположений, но сам факт налицо. И Люциус видит, как под давлением этого факта, зельевар принимает новое решение в отношении Ремуса. Единственно правильное, на вкус Малфоя, и он не может не радоваться и этому. Все утрясется, все понемногу вернется на круги своя…       Не изменится только Сириус… Он снова собирается в поход – в «неизведанные дали навстречу приключениям». И у Люциуса снова нет сил ни ругаться, ни отговаривать, ни скрипеть зубами от злости. Он даже бояться не может – на место отчаяния приходит такая тоскливая безысходность, что он готов неделями лежать в своей постели и не шевелиться. Сириус не изменился – он всегда будет рисковать своей жизнью, отмахиваясь от чужого волнения, как от назойливой мухи. Никто из них не сможет его изменить…       К началу осени Люциус бел, как первый снег. Даже глаза как будто выцветают, и вместо благородного серебра в них только муть и боль. Конечно, с таким «фоном» из синяков под этими самыми глазами, как не быть контрасту? Как вообще перестать напоминать возвратившегося с того света? Или узника Азкабана? Он опять возвращается к тому, с чего начинал. Но вот на этот раз у него абсолютно нет никаких сил и желания вылепливать из себя былое величие. О каком величии может идти речь, когда самое важное сражение в своей жизни он проиграл? Правильно. Величие это весьма условно – он добился всего, чего хотел, вот только не смог сделать себя счастливым, и этот факт с успехом перекрывает все остальные его достижения. Из куска глины под его пальцами вышла превосходная скульптура его самого. Полная силы, благородства, красоты и мастерства своего создателя. Без единого ненужного штриха. Само совершенство. Вот только – холодная, безжизненная, действительно каменная… Люциус себя именно таким и ощущает – безжизненным куском глины. Который очень скоро окажется на дне Темзы, перевязанный нитью-цепью-связью для верности – чтоб не выбрался. Он чувствует это. Каждый день он все глубже и глубже от поверхности, все дальше и дальше от реальной жизни и все ближе ко дну, с которого его никто не сможет достать. С каждым днем ему все труднее дышать, а, уже не метафорическое, давление все сильнее и сильнее – толща воды поглотит его и раздавит. И уже ничто не изменит этого.       Он перестал надеяться. Даже когда Пес все-таки благополучно вернулся из своего путешествия. Даже когда все-таки смог провернуть очередное дело в своем агентстве… Надежды нет. Они пересекаются только на Гриммо, обмениваются какими-то пустыми, ничего не значащими фразами и снова расходятся по своим углам. Блэк не кричит, не скалит зубы, не ехидничает. Он больше не ходит с ним ни на какие встречи, званые ужины или к магглам. Но и к Петунии он не идет – когда Люциус вкратце рассказывает об этом Ремусу, тот обещает поговорить и присмотреть – и, по всей видимости, так и сделал. Блэк абсолютно в муже не заинтересован, и когда Малфой не только понимает это, но и принимает, их магическая связь издает предсмертный вздох. А вместе с ней Люциус тоже, кажется, дышит все реже и реже. Не глубоко и с присвистом. Кажется, он успевает ухватиться за спинку какого-то кресла и не завалиться на бок в собственной гостиной, проваливаясь в благословенный обморок. Кажется… Кажется, на этом все действительно закончится – даже без официального развода, юристов и Регистратора. И именно этот момент выбирает Пес, чтобы снова появиться перед его глазами. Наверное, в последний раз.       – Чертов Малфой! Ну сколько же можно-то?! – он привычно до боли рычит, подходит, подставляет плечо, а потом грубо толкает в кресло.       – Это я тебя должен спрашивать… – еле выдыхает Люциус. Безэмоционально, отрешенно, мертво.       – И я тебе скажу, вот только прежде, чем все это кончится, ответь мне на один вопрос, Малфой, – Сириус нависает над ним, и связь, на последнем издыхании, корчится в предсмертной агонии и медленно превращается в пепел вместе с одним из своих хозяев. – Хоть что-нибудь… Хоть что-нибудь из твоих поступков было не для твоей выгоды? Хоть раз ты был честен? Ты хоть раз попытался сделать хоть что-то, чтобы я поверил тебе?       – Слишком много вопросов… – шелестит Люциус и прикрывает глаза, чувствуя, что вырубится раньше, чем ответит хотя бы на один, но Пес наверняка не оставит его в покое и в загробной жизни – он хватает его за грудки и рывком поднимает на ноги.       – Гребанный ты ублюдок! Просто ответь! – кричит он прямо ему в лицо, а Люциус ловит себя на мысли, что рад, что Блэк все-таки пересилил свою брезгливость и прикоснулся к нему.       – Да… – отвечает он из последних сил, а потом чувствует, как Пес перехватывает его крепче. Перемещает руки на его шею и спину, притягивая ближе.       Как дышит точно так же тяжело и хрипло, а потом накрывает его губы своими, и мир вокруг перестает существовать.              ***       Встреча с гигантским орлом становится еще одним незабываемым приключением в его жизни. Птица смотрела с подозрением, но и с интересом. А Сириус пытался всеми доступными ему способами ей объяснить, что пришел просить об одолжении. Сначала словами, потом жестами. А потом сообразил, что начать нужно было с даров, что он ей принес: виноград, венок из красных цветов гибискуса и целых ворох разноцветных бус, одолженных у Ремуса – Клариссе они уже ни к чему. И только после этого орел сжалился над ним и протянул крыло. Перья оказались гораздо длиннее ладони Сириуса, легкие и блестящие. Определенно, такие, какие нужны для их ритуала…       Сириус благодарит и спешит убраться с горной вершины. Спуститься туда, откуда в несколько приемов можно безопасно аппарировать, а там – недалеко и до Лондона, где их ждет новое приключение. Подготовительный этап почти закончен – Сириус готов молиться на Гермиону и ее цепкий ум, который позволяет им так быстро управиться с заклинанием и ритуалом. Очень скоро они смогут его провести – остальные ингредиенты готовы, лунная фаза такая, как надо, а Людвиг уже выбрал себе картину, которая станет его пристанищем – его изображений в доме дальней родственницы оказалось даже несколько. И дело остается за малым – провести сам ритуал. Гермиона хмурится, все еще не одобряя использование, по сути, Темной, разрушительной магии, но признает, что используют они ее во благо – некромантскую магию – к мертвому человеку. Не совсем, конечно, именно ту некромантию и всего лишь к призраку, но этого достаточно, чтобы стать сомнительным предприятием. Однако, несмотря на все сомнения девушки, у Сириуса получается сотворить это волшебство.       Ни Ниа, ни сам Людвиг не могут сдержать слез счастья и облегчения – все их упорные старания обернулись сторицей. Еще на несколько дней они оставят картину в агентстве, проверяя, хорошо ли «прижился» Людвиг и как он себя ощущает в новой ипостаси, а потом, без каких-либо негативных последствий, отправляют полотно в особняк пожилой мадам вместе с фамильной драгоценностью. Еще одно непростое и интересное дело они с успехом завершают.       Но не проходит и пары дней, как Марджет присылает им уже совсем другое полотно – берег реки, изящная лавочка и одинокий дуб у правого края пейзажа. Их встревоженное недоумение тут же рассеивается запиской от Ниа, в которой она просит принять в дар одно из их фамильных полотен, как часть платы за проведенную работу. А еще у подарка и второе значение – Людвиг все-таки быстро заскучал и напросился получить возможность «заходить в гости» к детективам – он появляется на нарисованной лавочке как ни в чем ни бывало… Сириус вместе с Денебом и Эовелли смеются до слез над этой вежливой непосредственностью и, конечно же, будут рады принимать больше не призрака у себя в гостях. Настолько, что Сириус даже не сомневаясь назначил Людвига своим полноправным помощником и новым работником агентства. Бродяге бы очень повезло, если бы его загробная жизнь оказалась такой же бурной и интересной…       Но пока и эта жизнь не дает ему скучать. Даже если и загробная – уже маячит на горизонте. Возвращаясь в Лондон, он снова окунается в размышления, сомнения и чувства. Малфой, их супружеская жизнь, их связь и предсказание старой гадалки… И что ему делать со всем этим? Действительно ли ему придется спасать Малфоя от смерти? О, рядом с Сириусом с Вуивром не приключилось бы только смерти от скуки. А вот ото всего остального… И в первую очередь, от магической связи… Бродяга не может не чертыхаться про себя и не досадовать – вечно эти слизеринцы «выезжают на чужом горбу», и Люциус действительно сам во всем виноват – это была его затея. Это ему не сиделось спокойно на месте и спокойно не жилось – надо было еще и Блэка во все это впутать… Но теперь уже поздно кусать локти. Пора развернуться и увидеть все, что они успели натворить. Вместе. Все, что с ними происходит, и все, что они чувствуют.       На самом деле Бродяга сомневается в том, что подтверждение связи им поможет. Дело ведь не в его трусости, упрямстве, уязвленной гордости и оскорбленной чести. Даже добровольно приняв эти цепи, они не перестанут собачиться, ха-ха, выводить друг друга из себя, ревновать и ненавидеть. Просто если они не перестанут однажды делать себе и друг другу одолжение, то они так и не смогут примириться. Выход только один – взглянуть в лицо этим чувствам, принять их без остатка, высказать и разделить. И у Сириуса больше нет времени сомневаться, ненавидеть или презирать – пора признать, чего он хочет на самом деле. И с горем пополам, он все-таки признает: Малфой – это нечто. Нечто, что однажды случилось в его жизни и наложило на нее неизгладимый отпечаток. С самого Хогвартса, когда выдающийся, гордый, хитрый и амбициозный слизеринец появился на горизонте Сириуса Блэка. А потом снова и снова вторгался в его жизнь, пока не стал законным супругом. Пока не стал таскать за собой по встречам с чиновниками, аристократами и магглами, пока не изнасиловал, не приревновал, пока не возненавидел. Пока не стал тосковать по нему, не стал искать, пока не стал защищать Гарри, как родного сына, и не стал защищать самого Сириуса от призраков прошлого. Пока не стал желать его до стихийных выбросов магии и не превратил магическую связь в удавку на своей шее…       И все, что Сириус может сделать, это, пожалуй, не позволить Малфою пожалеть о своем решении и окончательно в нем разочароваться. Сириус отбросит в сторону все свои сомнения, он прикроет глаза на упрямство, ненависть и боль, заткнет в тряпочку свою гордость и единственный раз попробует поверить Малфою. Потому что все эти чувства внутри него тоже медленно разъедали душу, наделали дыр в сердце, а разум и вовсе заставили вскипеть. Бродяга прямо сейчас признается самому себе, что чертов Вуивр… однажды пробил брешь в его обороне – и он… Нет, не сдается – всего лишь тактически отступает, чтобы победу в основном сражении оставить за собой. Все, что ему нужно – это единственное подтверждение от Малфоя, единственный искренний ответ на вопрос: что для него все это значит? С магической связью или без нее – не важно. Важен только Люциус, и что он может дать Сириусу в ответ на его доверие. Блек не согласен, если плата будет не равноценной, поэтому слизеринцу действительно придется вывернуться наизнанку и доказать, что он стоит этого оказанного доверия. Что он может и хочет принять бой. Потому что Сириус не играет в поддавки – теперь он может идти только вперед, в наступление, а Люциусу придется хоть раз оставить свои махинации и ответить той же искренностью и порывом. Это – их последний шанс на совместную жизнь – относительно мирную, но яркую, интригующую и темпераментную.       И поэтому, когда Люциус, наверное впервые, понимает его полностью, принимает и отвечает честно, Бродяга не может не выдохнуть облегченно прямо в его губы. И не может не поцеловать. Черт с ним, с Люциусом, пусть они наконец-то сделают это. Пусть наконец-то станут настоящими супругами. А потом положат весь магический мир к своим ногам только потому, что будут по-настоящему вместе.       Вместе, рядом, наконец-то действительно на одной стороне. С крепким, хоть и абсолютно неординарным союзом и в их увеличившейся семье. Единой. И он не знает, стоит ли обещать Гарри, когда тот очнется, что отныне их жизнь изменится. Что он очнется в совершенно другом мире. Но Сириус точно знает, что в этом новом мире все у них будет хорошо.              ***       – Имя, Поттер, имя, – разглагольствует Драко, меряя комнату размашистыми шагами. – Мне надоело называть нашего сына «зайчиком», «пупсиком» и «солнышком». Но раз уж я сам упустил возможность участвовать в выборе, то оставляю это право за тобой. Только, пожалуйста, пусть это будет не что-то тривиальное, типа «Джона» или «Уильяма».       Он замирает по центру в косых лучах еще теплого закатного солнца и смотрит настойчиво, легко улыбаясь. И Гарри не может не улыбаться в ответ.       – Никки. Николас Поттер-Малфой…              ***       – Северус, это… кто?       – Люпин, ты школьную программу не помнишь? Это – аксолотль. Трансфигурируй для него что-нибудь подходящее – пару дней он поживет у тебя, – Снейп выставляет на стол массивную банку, наполненную водой, и легонько стучит по стеклу пальцем, привлекая внимание существа внутри.       – То есть… Ты мне его даришь? – Ремус не может не удивляться и не может сдержать улыбки, отвечая на «улыбку» земноводного и на скепсис зельевара.       – Еще чего! – фыркает Снейп и демонстративно отворачивается. – Он – единственный выживший в экспериментах моих непутевых практикантов. И единственный, кто прошел все испытания самыми сложными зельями против волчанки. Самый, пожалуй, ценный экземпляр во всей лаборатории. А тебе, если бы я кого и дарил, то только гриндилоу.       – Даже не сомневаюсь, – оборотень продолжает хихикать и с интересом рассматривает своего нового жильца. – Как мы его назовем? Мне нравится имя Фредди…              ***       – Блэк, ты будешь ходить со мной на свидания, – безапелляционно заявляет Малфой за одним из поздних завтраков в постели.       – Окстись, болезный. Мы и так уже женаты, зачем нам опять свидания? – Сириус, вернувшийся очень поздно, почти под утро, и, естественно, спавший очень мало, абсолютно не разделяет энтузиазма Люциуса. И выбираться из-под одеяла никуда не собирается.       – Затем, что теперь мы действительно состоим в отношениях, и это – закономерно, – отвечает тот вкрадчиво, разъясняя, как невинному пятикурснику. – И начнем мы с того самого «конфетно-букетного» периода. Все будет по правилам: мы будем целоваться под звездами, как подростки, и трахаться на всех возможных поверхностях…       – В какой Камасутре ты вычитал эти правила? – только и остается вопрошать Сириусу, наблюдая из-за плеча за чужим «поплывшим» взглядом и с трудом сглатывая. Ох, уж этот Малфой с его играми…              ***       – Сириус! Мерлин, неужели с тобой опять что-то случилось?       – Абсолютно ничего, Эдриан. Просто у меня для тебя есть одно весьма занимательное предложение…                     Конец