Танцы над пропастью

      Глава 19. Галопом по битым стеклам              Он не может сдержать слез. Это все гормоны, и не то, чтобы он никогда не плакал, или не плакал вообще в последнее время, но это настолько печально, что он не может сдержать горьких задушенных всхлипов. Даже Соломон его сейчас не успокоит. И Гарри спускается на кухню – выпить воды, подвигаться назло сковывающему горю и, да, побыть в одиночестве – ему всегда было проще переживать трудные минуты в одиночку. Даже если Ремус с самого начала не хотел говорить ему об этом. Даже если сам хотел поддержать…       Но закон подлости всегда отлично работает именно с ним – на кухне его находит Снейп. А его Гарри тоже не хочет видеть.       – Поттер… – бывшему профессору хватает лишь взгляда с порога, как он тут же оказывается подле аврора, крепко берет за плечи и смотрит в глаза. – Что?       – Кларисса… – судорожно выдыхает Гарри. Сквозь пелену перед глазами, в оранжевых лучах поднимающегося солнца из окна зельевар кажется мягким и уютным, даже несмотря на строгость в голосе и хмурое выражение лица. И Поттер сдается. – Умерла…       Снейп смотрит на него удивленно несколько секунд, а потом взмахивает руками.       – Тьфу ты, Господи! – восклицает он. – Нашли из-за чего убиваться!       – Не… говорите так… – снова всхлипывает Гарри, и жалость по-новой скручивает его сердце. А потом с той же силой бьет в спину – больно до одури.       – А вы не говорите, что не знаете, что в вашем положении нельзя так волноваться, Поттер, – зельевар все еще недоволен, но смягчается. – Не нужно устраивать из этого всемирную трагедию. Все уходят рано или поздно…       – Но это не значит, что я не могу их оплакать… – Гарри с трудом вытирает щеки и чувствует новый резкий толчок боли. Прямо под сердцем. Это лето началось просто с ужасной новости.       – Не значит. Но не настолько сильно, чтобы ставить себя под угрозу, – обреченно вздыхает Северус. – Посмотрите на себя, Поттер, вы еле дышите. Выпейте успокоительное и прилягте – станет получше.       Он левитирует ему пузырек с зельем из навесного шкафчика, доверху набитого ими, и снова недовольно вопрошает.       – И где был Люпин, когда сообщал вам эту новость?       – Он ушел… Я попросил его уйти, – отвечает Гарри. – Он хотел поддержать, но это он – тот, кто нуждается в поддержке, а я… А я…       Новый приступ выступает на глазах соленой влагой, и аврор опускает голову, чтобы скрыть нелицеприятное зрелище. Пусть стесняться перед Снейпом он перестал уже давно, но мучить зельевара своими слезами он не собирается.       – Вот и зря, Поттер. Рыдали бы на пару… – Снейп осекается, понимая, что его чересчур уж заносит, а Гарри догадывается, что обычно всегда прекрасно себя контролирующего мужчину эта новость тоже выбила из колеи.       – Зачем вы так? – приступ отходит на второй план, и Поттер переключает свое внимание на Северуса. – Я знаю, что вы всегда были предельно рациональны, заняты и скептично относитесь к… чувствам. Но мечась между Сириусом и Люциусом, мной и… Драко, разве вы не можете найти хоть минутку для простой жалости? Ради Ремуса…       Он запинается на имени Малфоя-младшего, но сейчас ему плевать на это – зельевар должен понять, что дело тут тоньше и глубже.       – Это что-нибудь изменит? Вернет птицу к жизни? – вот так скептично переспрашивает Снейп, а Гарри чувствует, как гормоны в нем поднимают новую волну.       – Хватит лицемерить. Ведь Ремус, наверное, единственный, кто извинялся перед вами за все плохое, что он вам сделал. За то, что никогда не хотел причинить. Разве это не… достойно хотя бы сочувствия?       – Вообще-то, – медленно начинает Северус твердым голосом, а потом вдруг срывается на злобный смешок. – Это не ваше дело, мистер Поттер. Но зато поглядите-ка, как быстро ваши слезы переросли в агрессию.       Гарри и сам чувствует, что успокоился.       – Это из-за гормонов, а вы уходите от темы…       – Мне лучше знать, – фыркает зельевар, а Гарри больше не может терпеть эту боль, чуть наклоняется вперед и обхватывает низ живота рукой. – Что такое?       Он снова быстро приближается, поддерживает Поттера за плечо и накладывает сканирующее.       – Не знаю… – аврор дышит сквозь стиснутые зубы. – Меня с ночи преследует резкая кратковременная боль…       Зельевар накладывает еще чары, а потом осторожно прикасается к правому боку Гарри, помогая выпрямиться, сделать шаг в сторону табуретки и присесть.       – Вот опять… – Поттер кривится, а Снейп, все еще поддерживая, поднимает на него глаза.       – Вы – идиот, Поттер. Столько времени не могли понять, что это толкается ваш ребенок? – его выражение лица смягчается, на губах появляется слабый намек на улыбку, и это шокирует чуть ли не больше, чем услышанное.       Малыш? Толкается? Гарри ощупывает свой живот, а потом чувствует новый удар внутри себя, новую боль и новую радость.       – И правда… – он расплывается в блаженной улыбке, и зельевар тут же ехидно усмехается.       – «И правда», – передразнивает он. – И когда бы вы поняли это без чужой помощи? Только завтра?       – Спасибо, – бросает Гарри на автомате, продолжая улыбаться, а Снейп только закатывает глаза.       – Пожалуйста. Вот об этом нужно думать, мистер Поттер, а не о тщетности бытия, – наставительно произносит он, а Гарри тут же возвращается мыслями к Ремусу и Клариссе. – Но так и быть, чтобы вы больше об этом не думали, я посочувствую Люпину.       – Правда? – не верит Поттер, чем снова злит зельевара.       – Правда. Мне будет нужно заказать у него очень редкий справочник по лекарственным травам, и я навещу его.       – Хорошо. Только не делайте ему одолжение, а то он вас укусит, – аврор улыбается почти не через силу, получает в ответ пренебрежительный хмык и уходит в свою комнату.       Кто же знал, что на помощь ему придет именно зельевар? Тот, кому все они, по сути, доставляли только неприятности. А он все равно – поддержал, пусть и в своей манере. Гарри надеется, что тот не соврет и действительно сходит к Ремусу – вот ему-то его плечо будет куда нужнее. А Поттер сам пока справится. Вернется в постель, расскажет Соломону обо всем и продолжит ощущать эти болезненные, но такие удивительные толчки внутри себя…       Наверное, это из-за них он снижает концентрацию и непозволительно часто отвлекается, когда через несколько дней оправляется вместе с другими аврорами на место преступления. Оперативная группа уже все осмотрела и выяснила детали, которые смогла найти, теперь дело за более узкими специалистами. Поттеру, в общем-то, не было необходимости идти с ними, как аналитику, но он заскучал в четырех стенах, к тому же, его все еще мутит, и он привык бывать на свежем воздухе ежедневно, так что прогулка не помешает. Но, как показывает практика, Гарри совершенно не везет на неуравновешенных волшебников…       Один молодой мужчина оказывается далеко «не рад» тому, что любимая престарелая тетушка решает оставить свой дом в наследство дальнему «племянчатому внуку», а не ему – племяннику по линии ее родной сестры, лоботрясу, без приличной работы и собственного угла. Он попытался подмешать яд в чай старушки, но та это заметила, а племянник в панике ударил ее подносом по голове и сбежал. Болезненный крик хорошо бы слышен в открытое окно, и бдительные соседи быстро вызвали авроров. Старушку доставили в Мунго, яд – специалистам в лабораторию, а за беглецом началась охота. Все это так обычно, что ни один из авроров не удивляется произошедшему – разве что, появлению Поттера в таком простом деле, но тому выбирать не приходится – скука берет свое. А еще – предчувствие, когда он поднимается на второй этаж уютного домика недалеко от Диагон-аллеи. Что-то кажется ему странным. Он снова прислушивается к себе, снова отвлекается на беспокойный толчок малыша в животе и на автомате отклоняется чуть назад… Это и спасает его от столкновения с выскочившим чуть ли не из стены мужчиной. Тот что-то кричит, мечется между Поттером и лестницей за спиной аврора, бросает какое-то заклинание и уже собирается сбежать, как Гарри наконец-то выходит из ступора. Весьма вовремя – мужчина замирает от ступефая прямо на лестнице, а потом рушится на ступеньки прямо под ноги других авроров. Глупое, неуклюжее задержание, глупые авроры, не проверившие дом достаточно хорошо, глупый преступник, который был напуган так, что даже не сбежал из дома, а спрятался. Кстати, где? И только тут Гарри чувствует слабую боль, которая идет не изнутри. Странно. Он не успел испугаться от неожиданного появления, преступник его и пальцем не коснулся, а заклинание, что он выкрикнул ушло вскользь, в стену. Почти – Гарри разглядывает распоротый рукав и глубокую царапину на бицепсе – он ее почти не чувствует…       Преступника быстро уводят авроры, к Гарри подскакивают с вопросами о самочувствии, и он только пожимает плечами – правда, всего лишь царапина, он ее уже платком перетянул, когда незаметное заживляющее не сработало. Вот это плохо – он опять теряет контроль над своей магией. Гарри хмурится, но старается не придавать этому большое значение – с ним все в порядке, а то, что случилось, всего лишь неожиданность, досадная и нелепая.       Он заканчивает осмотр вместе с остальными аврорами и благополучно возвращается в Министерство – как он и думал, осечка была только осечкой, он прекрасно справляется с аппарацией. А в Аврорате его вдруг перехватывает хмурый Файри, заставляет немедленно сесть на стул и показать, ну, честное слово, и правда, царапину! Гарри фыркает, уверяет, что с ним все хорошо, показывает неглубокое рассечение начальнику и позволяет какому-то аврору из их группы помочь залечить руку, как в этот момент… Как именно в этот момент Малфой-младший решает снова появиться в жизни Поттера.              ***       Мама его не понимает. Его не понимают друзья и даже Северус отказывается входить в его положение. Все они рассматривают ситуацию только со своей точки зрения, а что чувствует Драко абсолютно не берут в расчет. Он гоняет эти мысли и чувства по кругу снова и снова. Запутывается в них, тоже не может понять до конца и в итоге доводит себя до того, что, пожалуй, в чем-то мог и согласиться с высказавшимися. Да, отчасти он все-таки боится – его мир без Поттера простоит очень недолго и быстро рухнет ко всем чертям. Что тогда делать, Драко себе не представляет. Поттер всегда там был – без него это будет что-то неправильное, неполноценное, слишком обыденное и приторное. Золотой мальчик – вот кто всегда приносил вкус его жизни. То солью по ранам, то перцем. И вот теперь прав Северус – «и хочется, и колется». Драко знает, что без аврора все станет другим, но и оставить его рядом с собой слишком страшно – это самое «другое» тоже станет другим. Ведь теперь это будет не только Поттер, а Поттер с маленьким ребенком. Их ребенком – страшно до дрожи. И все, что Драко может сделать, чтобы не сойти с ума от этих сомнений, это последовать совету Северуса – определиться. Определиться, чего он боится больше: жизни с Поттером или без него. Третьего варианта нет – Малфой и с двумя-то не может справиться.       Без Поттера он не сможет – это он понимает очень хорошо и кристально четко. Его сомнения накапливаются, спрессовываются и становятся неподъемным камнем, и в одно прекрасное утро все же рушатся ему на голову. Без Поттера он не сможет. А это значит, что он должен пересмотреть свое решение насчет него. Должен наконец понять, что аврор, предлагая отношения, исходил именно из того же нежелания потерять слизеринца из своей жизни. Просто он это понял чуть раньше Драко и тут же решил действовать, а Малфой был к этому не готов – он все еще сомневался. Но возможно, сейчас, когда он все же понимает, чего хочет, он может попытаться сам и ответить на чувства Поттера? Да, наверное, может. Хотя бы потому, что теперь с той же кристальной четкостью понимает, что к злости на аврора за безалаберность примешивается еще и жгучее противное беспокойство – Гарри все еще в Аврорате, все еще рискует, мало того, что своей головой, так еще и ребенком – и вот этого уже слишком много. Драко мог волноваться, злиться и сходить с ума, когда Поттер искал своего крестного и загонял себя в гроб от изнеможения, но теперь Малфой вдвойне не может ему этого позволить.       Рухнувшее на него осознание по силе очень схоже с новостью о беременности – Драко не успевает за своими эмоциями – они просто раздирают его на куски. Северус был прав – к черту сомнения, нужно выбрать один раз и следовать этому решению. Да, может быть, пожалеть об этом однажды, как они уже это сделали, но не метаться от одного к другому. Время проявить решительность, и Драко решает, что каким бы Поттер ни был глупым, никчемным, опрометчивым, сумасшедшим и безалаберным, но он выбирает его. Потому что без него будет пресно и скучно до конца жизни, а этого ему не перетерпеть.       Решение по своей спонтанности похоже на срыв перед Рождеством – Драко не может ждать ни минуты. Даже написать записку и пригласить в свой кабинет не может – идет сам. А в отделе авроров застает такое, что чуть не валится на землю со всех ног. Поттер ранен. Поттер истекает кровью. Поправка: на беременного Гарри Поттера напали. Драко не знает каким чудом удерживает лицо и рвущийся наружу вопль, когда смотрит, как на его глазах затягивается кожа, исчезают следы крови, а ткань мантии восстанавливается. Приди он на пару минут позже, он бы никогда об этом не узнал.       – Кх-м… – мистер Файри кашляет в усы, разрывая застывшую тишину бодрым голосом. – Мистер Малфой, вы что-то хотели?       И вот тут Гарри отвлекается от своего рукава и с удивлением взирает на Малфоя. Совершенно обычный Гарри – не встревоженный, не испуганный, не умирающий… И Драко готов его за это убить. Ну как же так можно?!       – Мне нужно поговорить с мистером Поттером, – цедит он сквозь зубы настолько вежливо, насколько может в этом состоянии.       – Идите, мистер Поттер, – тут же отпускает его начальник. – И можете не возвращаться – рабочий день подошел к концу, а протокол напишет старший группы. Отдохните, вам сегодня опять досталось.       От слов Файри Драко хочется плеваться Непростительными, и по всей видимости, его вид об этом очень ясно говорит, потому что Поттер сжимается, встает и медленно уходит из отдела. Малфой идет следом – чуть на пятки не наступает, и чудом удерживается от того, чтобы не сорваться при свидетелях.       – К-куда? – Поттер запинается, еле выдавливая из себя вопрос, но Драко сейчас так же тяжело.       – Ко мне в кабинет, – какого черта он спрашивает, если прекрасно видит, что Малфой вот-вот сорвется? Хочет оттянуть скандал? Не получится!       Когда они приходят к юристам, Малфоя уже трясет от негодования. Он больше не может держать это в себе, и как только дверь кабинета закрывается и чары немного неровно падают следом, Драко может наконец сделать то, что хотел.       – Ты невыносим, Поттер! – рычит он и притягивает Гарри к себе за плечи. С силой, удерживает за шею, но вовремя вспоминает про живот и не давит. Он задыхается от клокочущего внутри гнева и легкого цитрусового запаха шампуня от макушки Поттера. Он задыхается от страха, и аврор должен сделать хоть что-то, чтобы избавить его от него.       – А мне говорили… – шелестит Поттер куда-то ему в плечо – слабо и шокировано. – А большинство считает, что я – невероятный…       Он наверняка не понимает, что происходит. Наверняка не знает, что еще сказать, но и Драко не знает – кроме ругательств, конечно.       – Не без этого, – соглашается он. – Но ты все равно невыносимый!       Малфой прижимает еще крепче, а Поттер, ну надо же, в кои-то веки не сопротивляется.       – Безнадежный, непроходимый, абсолютный идиот! – Драко зарывается пальцами в волосы на чужом затылке и пытается справиться со своим дыханием. – Я клянусь, я сам тебя убью, если еще раз увижу что-то подобное! Ты меня слышишь? Я посажу тебя на Гриммо за тысячу антимагических барьеров и сломаю палочку, чтобы ты… никогда…       На этом дыхание заканчивается, а Поттер выходит из ступора.       – Я тебя слышу, Малфой, – четко произносит он, укладывает свои руки поверх его и пытается отодвинуться. – Но не думаю, что тебя это касается.       – Касается, Поттер, – Драко отстраняется и, пока гнев не иссяк, заглядывает ему в глаза без страха. – Все, что может причинить вред тебе и моему ребенку, меня касается.       – Давно ли это? – Гарри начинает вырываться активнее, но Драко не собирается отпускать – его запал еще не кончился. Пусть он потом об этом пожалеет, но прямо сейчас он должен это сказать.       – Считай, только что, – он не будет врать ему. Не в этом. И он понимает, что Поттер обижен. Но вот с обидой он может справиться. Не с ненавистью и не с безразличием – как оказалось в итоге. – Знаю, долго до меня доходило. Можешь припоминать мне это до конца жизни. Но прямо сейчас я тебе больше не позволю…       – Малфой, очнись! – а вот теперь аврор пугается. – Ты с ума сошел? Или это такая шутка? Блейз, я клянусь, если это ты и так ты собираешься меня… м-м… мотивировать, я тебя убью! Что за глупости…       Он вырывается наконец, отходит на несколько шагов и потирает пострадавшие от хватки плечи, глядя на него зло и изумленно.       – И не надейся, Поттер, я – это я, – Драко усмехается и снова обнимает аврора – на этот раз без силы, настойчиво, но мягко.       – Ну раз ты – это ты, то сходи к Снейпу – ты или белены объелся, или тебя чем-то отравили, – фыркает Гарри и снова пытается ненавязчиво выскользнуть из его объятий, испугавшись, как бы слизеринец и правда не сбрендил. – Можешь сразу в Мунго…       – Поттер, помолчи, – Драко опять прижимается и не может поверить, что когда-то жил без этого тепла под своими руками. Пафосно, сопливо и сентиментально, но он действительно не знает, зачем тянул так долго – вот он, Поттер, в его мире навсегда. Не нужно было оказывается и бояться – к черту, хоть сколько-то, но он будет рядом с ним – слизеринцы же всегда выжимают максимум выгоды из ситуации, а значит, это он и должен был сделать с самого начала. Не отказываться от «бесплатного сыра в мышеловке», но и «мышеловку» забрать себе. Мерлин, это же так просто! – И послушай, раз уж я перед тобой извиняюсь.       – Так это ты так извиняешься? – хмыкает Поттер, но больше не дергается, а Драко рассматривает вариант заткнуть его поцелуем, как в прошлый раз – или это будет слишком?       – Именно. Слушай уж, – в тон ему отвечает Малфой. – Раз ты сам не можешь вести себя осторожнее, то и я с тобой церемониться не буду.       – Малфой, прекращай этот фарс, – вот теперь аврор надувает губы, снова отходит и складывает руки на груди. – Просто скажи, что тебе надо?       – Ты и мой ребенок, – Драко повторяет его позу, зная, что сейчас Поттер опять взбрыкнет.       – Перебьешься, – ну, естественно.       – Тогда передай дяде, что я вечером зайду в гости и расскажу ему одну занимательную историю… – прищуривается слизеринец.       – Не получится, Сириус тебе вход закрыл на Гриммо, – отмахивается Поттер.       – Хорошо, тогда я расскажу Северусу – у вас дома давно скандалов не было? – настаивает Драко.       – Это ты меня так шантажируешь? – интересуется аврор с ехидцей.       – Это я тебя так предупреждаю, Поттер, – Драко подходит к нему и зарывается рукой в его волосы на затылке – притягивая и поддерживая. – Можешь меня ненавидеть всю оставшуюся жизнь, но это – последний раз, когда ты рисковал собой и моим ребенком.       – Во-первых, нашим, а во-вторых, с чего это ты поменял свое мнение? Мы же были тебя недостойны, – он кривится от гнева и боли, а Драко вдруг понимает, что с такой глубокой раной ему за раз не справиться. Но это же Поттер – водить его за нос у Малфоя всегда хорошо получалось.       – Я снизил свою цену. Или нет, наоборот, у меня, Поттер, столько денег нет, чтобы от тебя откупиться, – усмехается он.       – Не заговаривай мне зубы, Малфой, – Гарри все еще зол, но уже быстро устает – и от пережитого ранее, и от эмоциональной встряски сейчас.       – Я говорю тебе, Поттер, что это я был недостоин тебя. Видишь разницу? – Драко становится серьезнее. – Но сейчас мне на все это плевать. Я принял решение.       – В прошлый раз ты его тоже принял, – отмахивается Гарри и идет к двери – он не собирается продолжать этот разговор и не собирается верить.       – Я ошибся, – но кто сказал, что Малфои сдаются после одной неудачи? – Но теперь знаю, что выбираю правильно.       Он останавливает аврора, ухватив за больную руку, и тот негромко шипит от остатков боли в недавно залеченной ране.       – Я приду завтра утром, Поттер, и ты меня пустишь, – предупреждает он. – Я собираюсь все исправить.       – Ну посмотрим, – хмыкает Гарри, вырывается и уходит.       А Драко, кажется, готов падать на пол без сил совсем не метафорически – он дошел до самого предела своей выдержки. Еще чуть-чуть и вместо всего была бы истерика со стихийным выбросом. Завтра, все – завтра. Он поспит, поест, придет к Поттеру и снова поговорит. И вот теперь точно сможет убедить его в том, что говорит правду.              ***       Вот тебе и на – Поттер читает ему нотации. Поттер! Учит уму-разуму и укоряет в черствости. Можно подумать, он Америку открыл! Поттер – всего лишь и все еще ребенок, даже если уже успел сделать так много – выжить чертову уйму раз, сразиться со злом и забеременеть от мужчины. Он – все еще несмышленыш, и не понимает, что иногда только чувства могут быть лишними и только их лучше всего спрятать и не испытывать. Зато Северус в этом дока. Но это еще не значит, что он остается равнодушным.       Поттер просто не знает, что у него внутри все перевернулось, стоило только услышать эту новость. Вот уж никогда он бы не подумал… Но все самое неприятное всегда случается не вовремя. Кларисса… Поттер – дурак, если думает, что Снейп не успел к ней привыкнуть. И что ему не жаль – ни ее, ни оборотня. Оборотень… Вот он-то наверняка убивался не меньше Поттера. Больше, гораздо больше – хотя бы потому, что умеет с этим справляться. Да, он тоже всю жизнь терял – друзей, врагов, близких, самого себя… И он с этим справился, но это не значит, что Северус не хочет знать, как. И насколько хорошо. Поэтому он выдумывает для Поттера историю со справочником, и когда аврор немного успокаивается, зельевар идет в лавку – Люпин наверняка отвлекается работой, а не хнычет дома в подушку, раз Гарри его отослал. Северус только надеется, что Пса сейчас рядом нет и появится тот намного, намного позже. После того, как зельевар все для себя выяснит.       С лавкой он угадывает – Ремус действительно меланхолично копается в своих пыльных коробках, перекладывая содержимое с места на место. Ну вылитый брошенный хозяевами пес – голодный да под проливным дождем. Северус хмыкает про себя на сравнение и поправляется – скорее, одинокий волк, потерявший свою стаю.       Он демонстративно откашливается, потому что колокольчик над дверью Люпин просто не услышал, погрузившись в себя, и ждет, когда оборотень обернется. Удивится, посмотрит в глаза и смущенно предложит чаю – как делал это раньше. Но оборотень не оборачивается.       – Здравствуй, Северус. Ты что-то хотел? Или что-то случилось?       Значит, все-таки почуял его? Заметил? А не оборачивается, потому что тоже слез не может сдержать и стыдится их? Интересно, а… А что, собственно, Северус хотел ему сказать?       – Здравствуй, Люпин. Справочник Инкермана, дополненное издание 17-го года, – для начала он должен постараться быть вежливым. Ну, и подобрать причину своего визита – такую, чтобы не выглядела бессмысленной в его же глазах. Да и справочник ему все равно нужен. Ну или когда-нибудь пригодится.       – Подожди минуту, я проверю, не успел ли его продать, – Люпин наконец оборачивается, кивает ему и уходит к прилавку, где держит каталог.       Его глаза сухие и потухшие, взгляд не задерживается дольше необходимого, а сам оборотень выглядит так же, как и пару дней назад, когда они встретились в гостиной на Гриммо. Поттер обманул Северуса? Или это Люпин стал настолько скрытен от зельевара, что не поделится даже горем? Поттер? Нет, он бы не стал. Да и не смог – уж его-то фальшь Северус хорошо знает еще с Хогвартса. Значит, Люпин? Люпин не просто вычеркнул его с своей жизни, он даже об этом ему не скажет? А не обнаглел ли этот вшивый волчара?!       – Что случилось с твоей птицей, Люпин? – Северус шагает следом и не собирается оставлять все, как есть.       – Гарри… рассказал? – оборотень вздрагивает, но не оборачивается к нему. – Это старость, Северус… Когда я ее встретил, она была уже немолода. Она не мучилась, просто уснула и не проснулась…       Он говорит тихо, через ком в горле, а Снейп не может говорить об этом с его спиной.       – Посмотри на меня, Люпин, – просит зельевар, но когда его хоть кто-нибудь слушал?       – Не надо, Северус… Это случается. Такова наша жизнь… – отвечает Ремус, но остается на месте. – Я переживу это…       Снейп слышит невеселое хмыканье на этот безрадостный каламбур, и больше не может выносить этот «спектакль одного актера», что устроил оборотень. Он хватает его за локоть и разворачивает к себе.       – Переживешь. Но в одиночку не обязательно, – твердо говорит он, и вот теперь Люпин не скрывает досады.       – Я и так жалею, что рассказал Гарри. Мальчик наверняка плакал… – грустно улыбается он. – А Сириус… будет слишком настойчив и внимателен к этому…       – Поттер – мальчик достаточно большой, и знает, что такое смерть, – сердится зельевар. – А твой дружок отрицает само существование чувства такта, не говоря уже о том, что отказывается понимать, когда бывает назойлив.       Люпин слушает его слегка удивленно, а потом опять улыбается.       – Хочешь сказать, что предлагаешь себя в качестве дружеской поддержки?       – В качестве дружеской – я бы предложил тебе пойти в зоомагазин и выбрать себе новую «Клариссу», – Северус снова не удерживается. – Поэтому – нет, не дружеской.       Оборотень морщится, но кивает, говоря, что понял его претензии к выражениям.       – Да, с тебя сталось бы. Тогда что ты предлагаешь?       – Бутылку вишневой настойки и мы разгребем все ее тайники с «сокровищами», – идея приходит внезапно и не кажется плохой. Да, вполне отличная идея. В духе Северуса Снейпа. – Выбросим все к чертовой матери, а потом обыщем и мой дом – там она тоже наверняка успела что-нибудь спрятать.       Вот теперь Люпин удивлен не на шутку – так, что даже привычные огоньки загораются в его глазах. Он прерывисто вздыхает, прикрывает веки, а когда снова смотрит на зельевара – опять слабо улыбается.       – Хорошо, давай попробуем.       Это – самое бредовое, что Северус мог придумать, но подобные «чудачества» – единственное, что всегда имело неоспоримую власть над гриффиндорцами. Неисправимый дух авантюризма – все, как Северус и говорил Малфою. Стоит только проявить смекалку и отойти от привычной модели поведения, и с красно-золотыми можно делать все что угодно.              ***       Это лето ужасно. Ремус не может сдержать расстройства по утрам – тепло душит его количеством запахов: трав, цветов, пыли, луж, ветра… Тепло пробирается под кожу назойливым прикосновением грядущей беды, и Ремус не может на него не отвлекаться. Не может не обращать внимания на интуицию и не может не принять меры. Он пристально следит за Гарри, но состояние того хоть и медленно ухудшается, но ухудшается спрогнозировано – без каких-либо «форс-мажоров». Ремус присматривается к Сириусу, но и у того все относительно спокойно – Люциус, конечно, давит вместе с магической связью, но не больше того, с чем бы Бродяга не мог справиться. Остается Северус… Ну или Драко, но беда приходит с другой стороны.       Однажды утром Ремус просыпается и обнаруживает насест Клариссы пустым. Он подозревает, что любимая проказница уже улетела размяться – последние несколько дней были дождливыми, и она чаще оставалась дома – но она оказывается на подоконнике его маленькой уютной кухни. За его любимыми занавесками в мелкий цветочный узор. Рядом с ее поилкой и ворохом любимых бус, что она тщательно складировала в уголке. Эта была далеко не первая такая «прятка» в их доме: на шкафах, за комодами, между книг на стеллаже, на люстрах и бра, в дырявом ведре под мойкой – она складывала свои сокровища, куда хотела, как будто весь дом оборотня был ее гнездом. И он позволял ей это. Хотя бы потому, что, поначалу молчаливая и равнодушная птица, все-таки открылась оборотню и полюбила его. Единственная, кто не стал шипеть, лаять или испуганно клекотать, когда он вошел в зоомагазин. Да, животные, по большей части, недолюбливали его волка, и Ремус уже отчаялся найти среди них друга, когда встретил ее. Единственную во всей лавке, что не испугалась. Продавец отдал ее чуть ли не бесплатно, честно предупредив о тяжелом, своенравном характере, но Люпин быстро нашел с ней общий язык. И он даже подозревал, почему: Кларисса этим самым характером напоминала ему одного хорошо знакомого зельевара, а с ним он знал, как обращаться. Вот только ворона, в отличие от Северуса, пошла на контакт, стала верным товарищем и добрым другом…       Ремус знал, что это не продлится слишком долго. Но хотя бы несколько лет он был полностью счастлив: с Сириусом и Гарри, с работой и питомцем, который ждал его дома… Это всегда происходит неожиданно. Терять нелегко – Люпин уже столько раз через это проходил и не может сдержать горечи. Нельзя быть к этому готовым – можно только об этом знать. Знать, какую боль приносит смерть… Он заворачивает ее вдруг ставшее хрупким и легким тельце в цветной шейный платок, который она частенько таскала в клюве по всему дому. Находит подходящую коробку и долго перебирает ее любимые «игрушки» – переливающийся металлическим блеском ворох разных предметов. Все что угодно, начиная дамской бижутерией и заканчивая новогодней фольгой. Зиму она любила только поэтому…       Ремус сглатывает комок в горле и задумывается над последним пристанищем его птицы – навряд ли он сможет расстаться с ней навсегда… Возможно, кусты черноплодной рябины на заднем дворе, облюбованные ею когда-то, сойдут для того, чтобы принять ее под свой кров… Он тяжело вздыхает, долго собирается с силами и неторопливо выкапывает яму… Простой букет из одуванчиков останется на этом месте. Но она сама навсегда останется в сердце Ремуса.       Конечно же, ему не удается скрыть это от своих друзей. Сначала замечает Гарри – улавливает как будто в воздухе даже тогда, когда Люпин уверен, что приложил все силы, чтобы скрыть любые эмоции на своем лице. Интуиция беременных авроров легко дает фору интуиции оборотня, и Гарри спрашивает прямо. А Ремус и знает, что лучше молчать, что не стоит расстраивать, но это же Гарри – он же не успокоится и сделает только хуже. Лучше сказать сразу и помочь справиться с болью. Но мальчик отказывается, хмурится, губы дрожат, а глаза готовы наполниться слезами – вдвоем они устроят целый потоп, и от этого будет только хуже… И Ремус не может сопротивляться – он и сам понимает, что двое чувствительных, мнительных и сентиментальных людей мигом утонут в скорби, и вот тогда пережить этот стресс будет еще сложнее.       Люпин уходит в лавку – делать ничего не хочется, но он займет руки рутиной, а голову – последовательностью действий, не сосредотачиваясь на мрачных мыслях. К вечеру об этом узнает Сириус, и они напьются, как бы оборотень ни был против. Но вместо Сириуса приходит Северус – и это режет его без ножа. Только не зельевар и только не сейчас. Но когда провидение его слушало? У него абсолютно нет сил на пикировки с зельеваром. У него нет смелости смотреть в глаза тому, кто всегда четко говорил о том, что не приемлет. И нет абсолютно никакого желания выслушивать ехидное остроумие от безответно любимого человека. Вместо слов поддержки. Но Северус говорит такое и так, что Люпин не может поневоле не поддаться. Его слабое раненное сердце тянется к этому тусклому теплому свету, к ехидным словам и острому взгляду, потому что только от него оно было желанно. Но только от него оно никогда не надеялось ничего получить. А Северус дает – наверное впервые безвозмездно и искренне. Желая поддержать. Ремус не в праве отказываться. Да и идея зельевара более чем правильна – не стоит натыкаться случайно каждый раз, но можно помнить и бережно хранить эти воспоминания отдельно ото всех остальных.       Они действительно осматривают лавку: убирают насест, проверяют шкафы и кладовку. Идут в дом Люпина: пьют чай и снова обследуют территорию – почти не разговаривают, но тишина не давит, а говорит вместо них – они вместе справятся с этим. Пара часов заканчивается внушительным количеством мелочей, найденных во всех углах, легким обедом и новой непринужденной беседой. После зельевар возвращается в Министерство к работе, а Ремус обещает, что он придет к нему вечером. Он не хочет думать о том, чем продиктован этот порыв Северуса – жалостью ли, скорбью, искренним сочувствием или какими-то другими чувствами. Люпин не собирается на что-то надеяться или придумывать мотивы чужим поступкам – Снейп предлагает ему самую простую помощь, и он не будет от нее отказываться – она нужна ему прямо сейчас. От того, кто не разделит, не будет давить собственными чувствами и кому не будет нужна помощь взамен. Прямо сейчас Ремус может и должен себе это позволить.       Вечер в доме Снейпа проходит так же спокойно – с негромкими фразами и сладостью обещанной наливки. Люпин не хочет вспоминать, но Северус спрашивает о первой встрече с Клариссой, и оборотень, незаметно для себя, рассказывает. О ней, о курьезных случаях, о необычных находках в ее гнездах, о том, что однажды она спасла его лавку от пожара, а еще побывала на месте преступления вместе с Гарри и помогла обнаружить важную улику. О том, что она однажды спасла им жизни…       Слова выходят нежными и наполненными болью. Северус позволяет ему выговориться до самого конца и принимает благодарность за помощь, когда оборотень собирается уходить. Северус странно на него смотрит, но Ремус не пытается расшифровать – хотел бы, пояснил бы сразу, что не нравится. Но он сказал лишь, что Люпину необязательно проходить через все это в одиночку, и Ремус благодарен, что в эти минуты он был с ним. Их отношения ненадолго находят хрупкое положение покоя – никто не признается в чувствах, никто не давит или не отвергает. Они сейчас – старые знакомые, уже давно не вспоминающие о прошлом, но имеющие перед оппонентом несложные обязательства, которые не составит труда выполнить. Это – максимум, на который они сейчас способны, но и о большем Ремус думать не хочет. Ничего из этого уже не важно. Клариссы больше нет, а протянутая рука помощи от зельевара – лишь дань тому самому старому знакомству. В потускневшем, обедневшем и уменьшившемся мире Ремуса надеяться снова не на что. Даже в этом волшебном мире он не надеется на чудо.              ***       Естественно, Блэк ему ни капли не верит. Естественно, все еще зол и обижен. Но идет на уступки, о которых просит Люциус, и это более чем показательно. Сириус… Сириус зол и обижен не на гадкого слизеринца, который поступает в своем любимом репертуаре, а на мужа, на человека, с которым добровольно заключил связь, на мужчину, с которым прошел через боль, недопонимание, гнев и тоску. Почему Малфой раньше не увидел разницы? Он же хотел, чтобы Блэк испытывал к нему чувства без «стимуляции» связью – разве это не они? Разве Ремус говорил не об этом? Если бы Люциус искренне признался с самого начала, что боится потерять Сириуса из-за Гарри, разве был бы этот скандал и угрозы разводом с обеих сторон? Когда Люциус перестал понимать ситуацию? Когда не смог отличить одного от другого?       Ну и о чем теперь говорить? Чего бояться? Сириус хочет не магической связи, и если бы Вуивр понял это раньше, то давно бы перестал терять время впустую. Хвала Мерлину, что Блэк все-таки соглашается на уступки – уж теперь-то Люциус точно не выпустит его из своих рук.       Обед со строгим графом проходит как по маслу – Пес ни словом, ни жестом не отстраняется от Малфоя, безукоризненно играет свою роль. А Вуивр и рад этому старому спектаклю и отчасти злится на то, что Блэк продолжает притворяться. Он, оказывается, тоже хочет от него искренности в мыслях, чувствах, словах и поступках. Конечно же, не перед графом, но иногда эти вежливые маски на лицах надоедают до чертиков. Он хотел бы, чтобы муж был более раскован в его присутствии и не сторонился каждой попытки тактильного контакта. Благо, граф отвлекается на слова Малфоя об акциях и ценных бумагах и не замечает напряженности между супругами. Пес в их разговор не вникает и не вмешивается, наслаждается блюдами и вином, но как только хозяин упоминает ненароком о своем предприятии с добычей драгоценных камней, Блэк обращается в слух, а потом и вовсе открыто интересуется разработками. Почтенный граф питает страсть к собственному делу и минералам и с радостью переключается на более интересную тему. А это значит, что Малфою можно забыть о том, зачем он шел к графу на самом деле – ни о какой продаже бумаг речи больше не пойдет. И это тоже злит – Блэк ему теперь с его же подачи будет вставлять палки в колеса. И отмахнется от любых претензий.       – Сдались тебе твои акции, Малфой. Я был у него на одном из карьеров в Южной Америке – камешки там далеко не только драгоценные, – вот и весь ответ.       А после обеда Блэк возвращается в агентство, а после – на Гриммо, – заманить его обратно в мэнор будет непросто. Но Люциус лишь сжимает зубы и не думает отчаиваться – он со всем этим справится. Он не меняет своих решений, и если хочет Блэка обратно, он его обязательно получит.       И он продолжает действовать: еще несколько встреч – с чиновниками Министерства и магглами-предпринимателями, а потом Сириус вдруг сам к нему приходит. Он просит помочь с одним из дел в его агентстве. Конкретно – устроить встречу со знаменитым художником и реставратором – одним из самых умелых специалистов в своей области. Так как Люциус является одним из спонсоров его выставок, он может это сделать. Люциус, конечно же, поражается, что Блэк все-таки идет на контакт с ним, но ведь этого он и добивался, а значит, усилия не проходят даром. Или Пес врет и только использует его в своих интересах? Лучше бы нет, потому что тогда Малфой лично сдерет с него шкуру и заставит ее сожрать. Он больше не позволит ему манипулировать собой и своими чувствами. Даже если Блэк вправе. Но это не значит, что Люциус выдержит вкупе со связью.       Он, конечно же, соглашается помочь. Договаривается о встрече с художником прямо в его галерее – маэстро слишком занят и творит, почти не переставая, в студии рядом с выставочным залом. Но Малфой никак не был готов к тому, что вместо художника сначала встретится с Сириусом в компании с…       Владелица галереи и по совместительству жена художника встречает Люциуса в выставочном зале и проводит краткую экскурсию, пока они ожидают творца и Блэка, а у одного из полотен они натыкаются на Сириуса в компании Марджет.       – О, Ниа, как я рада, что ты пришла! – женщины обмениваются приветствиями и ненадолго отвлекаются, а Пес оказывается возле мужа.       – Лицо… сделай попроще… – шипит Блэк почти не разжимая губ и впивается в запястье Малфоя холодными деревянными пальцами – видать, что-то такое успело проскочить, раз Блэк бледнеет и фальшиво улыбается дамам.       – Ох, что-то тут похолодало. Никак атмосферные чары опять сбоят, – владелица поеживается и торопливо достает палочку. – Простите меня, нужно проверить – эти картины очень чувствительны к температурному режиму…       Она исчезает, а они остаются в давящей тишине, пока ничего не подозревающая Ниа не начинает рассказывать Малфою о цели их визита. А попутно еще и продолжает экскурсию по полотнам, совершенно не обращая внимания на застывшую улыбку Люциуса и их переплетенные пальцы.       – Мистер Малфой, я не ожидала вас здесь увидеть. У вас, наверное, тоже дело к мастеру? – Марджет беззаботно щебечет, отвлекаясь на картины. – Когда Сириус сказал мне, что нашел способ помочь Людвигу, я была так поражена. Мы даже медлить не стали – жена мастера – моя подруга, она обязательно устроит нам аудиенцию…       Она оборачивается к ним, подмигивает и продолжает восторгаться, тогда как Малфой продолжает закипать.       – Сириус, ваша помощь неоценима. Если все получится, я даже не представляю, как Людвиг расстанется с вами и агентством. Он к вам так прикипел… Мистер Малфой, вы же знаете о Людвиге? Сириус ведь наверняка рассказывал вам о том, как…       – Простите, мисс Марджет, я тоже вынужден вас покинуть, – Вуивр с усилием высвобождает свою руку из чужой хватки и продолжает держать маску. – Внезапно вспомнил об одной важной встрече…       – Но у вас же было дело к маэстро… – начинает та, но Люциус уже не слушает, разворачивается и почти сбегает из зала.       Прочь! Прочь, куда-нибудь подальше от этого чертового двуличного Пса! От этой вшивой скотины, которая просила о помощи его, а на встречу пошла с ней. С той, из-за которой Люциус однажды все разрушил и потерял свой шанс подтвердить свою связь с Блэком так, как положено. Как правильно. Но зато теперь ему это точно не нужно. Ему нужен Блэк – здесь, сейчас же, сию же секунду, с проломленным черепом и оторванными пальцами на руках, которыми он смеет прикасаться к нему, тогда как всего пять минут назад касался ими этой… этой…       Люциус задыхается. От разъедающего пожара в сердце и от невыносимого холода в душе – они обрушиваются на него одновременно и просто рвут на куски, и он не знает, куда деться от этих чувств. Куда спрятаться и как перестать все это чувствовать. Он не может не задыхаться от гнева и боли, что приносит ревность. Не может не задыхаться от связи, что удавкой ложится на шею и затягивается на горле все сильнее и сильнее. С каждым днем, с каждой минутой и каждой секундой, проведенной не рядом с супругом. Он почти умирает…       В приступе он громит свой кабинет, куда вернулся, даже не запомнив дороги – он ничего не видит перед глазами из-за ярких красных вспышек, которыми прорывается его магия. Он вымещает свою ненависть на мебели, стенах и коврах, превращая комнату в те же руины, в которых сейчас находится его самообладание. Он сходит с ума целый час, а потом еще столько же пытается успокоиться. Нет, он не оставит это без внимания, не забудет и не спустит на тормозах – Пес совсем уже обнаглел! Не только снова и снова встречается с этой женщиной, но и помогает всяким… Людвигам? Своим новым помощникам? Тем самым, о которых рассказывал Северус? Тем, о которых Блэк говорил, как об «умненьких, молоденьких и красивеньких»?! Да он его убьет хотя бы за одну мысль о другом мужчине!       Но чтобы убить, нужно сначала до него добраться – о, он наверняка уже вернулся со встречи с художником в свое агентство. И не дай Мерлин, если Марджет окажется там же. Или «Людвиг». Не дай Мерлин, если Пес и правда имеет на своих помощников хоть какие-то виды, кроме работы. Мало ему было Марджет! Мало ему было Митчелла! Ну Люциус ему сейчас устроит Запретный лес в кентаврах…              ***       Малфой со своими… притязаниями просто выводит его из себя. Бесит и неимоверно злит. Только посмотрите на него, он «пытается их принять»! Не нужно быть семи пядей во лбу, чтобы понять, что все дело в магической связи. Что это она довела Малфоя до того, что он приходит требовать. Не просить, не извиняться, не объяснять и предлагать компромисс, а именно требовать. Уступок со стороны Сириуса. Ох, он ему сейчас уступит, мало не покажется!       Но отчего-то гнев исчезает слишком быстро сразу после ухода Вуивра. Его место занимают подозрения: а что было еще вместе с этим гневом? Только связь? Только желание избавиться от магического «голода»? Сдается Сириусу, что – нет, и «не может» Малфой отнюдь не фигурально. Он действительно измотан так, что только присутствие супруга может ему помочь. Сириус чувствует себя примерно так же. Но у него выдержки осталось больше и именно поэтому он не собирается верить в эти махинации. Он уступит Малфою сейчас только для того, чтобы проверить, что там еще, за этой связью.       Оказывается – опять всего лишь холодный расчет. Он нужен Вуивру только на обедах с графами, чиновниками и магглами. На играх в гольф и игре на публику. Только для поддержания имиджа – и это оскорбляет до глубины души. До черной обиды и перехватившего дыхания. Сириусу не стоит и надеяться. Раз они, как справедливо заметил Малфой, все еще супруги «по договору», то он будет выполнять свои обязанности. Мило поболтает с графом о действительно увлекательных предприятиях, с удовольствием сыграет в ненавистный Люциусу гольф и, о, попросит дражайшего мужа о помощи – они ведь для этого заключали брак, не так ли? Пусть Малфой наконец-то возьмется за дело. Вот только в «дело» это неожиданно вмешивается Ниа.       Чтобы помочь Людвигу они искали зацепки с картинами. Прошлые они проверяли у простых художников, но этот маэстро-реставратор может знать куда больше. Сириус рассказывает Малфою в общих чертах – ни имен, ни деталей – ему и знать необязательно, только устроить встречу. Но когда Вуивр его приглашает, в агентстве Сириуса вдруг снова появляется Марджет – навестить дальнего родственника, который в пылу энтузиазма рассказывает ей о реставраторе. О том самом, с женой которого Ниа так хорошо общается. Сириус не успевает и глазом моргнуть, как оказывается в галерее. Не успевает и слова вставить, досадуя, что с Малфоем может получиться неприятно – с ним-то он уже договорился – как катастрофа не заставляет себя ждать. В зале они встречают жену маэстро и Люциуса, и Бродяге достаточно одного взгляда на мужа, чтобы понять, что за фальшивой улыбкой – разъяренный бык, увидевший красную тряпку. Бык, который сейчас устроит им «корриду», плохо контролируя свою магию… Сириус вцепляется в него мертвой хваткой и тоже передергивается от холода. От того, что Вуивр сейчас мог там себе понапридумывать. Что мог представить и какие сделать выводы. С той миной, что у него на лице – самые, черт возьми, неправильные! Хвала Мерлину, что у него хватает ума просто уйти и выдержки – не устроить сцен прямо там. А вот то, что он устроит сцену, Сириус знает наверняка – Вуивр так просто это не оставит.       – Я выпотрошу тебя, Блэк! Слышишь? Я тебя убью! – Малфой рычит, как только появляется в агентстве. Как только за ним захлопывается дверь кабинета и следом падает заглушающее – на автомате, не прибегая к палочке.       Он хватает его за грудки и толкает в стену. Он рычит так, что дрожат стены, а убранство комнаты начинает ходить ходуном.       – Ты будешь молить о Круцио… Будешь молить о пощаде… – продолжает Вуивр, а Бродяга вцепляется в его запястья, выворачивая кости, и отвечает тем же.       – Заебешься… – шипит он. – Чертов истерик! Убери руки!       Но Малфой продолжает давить, продолжает сыпать угрозами, и Сириус пихает его кулаком в ребра со всей силы.       – Не смей меня трогать, ублюдок! Я завтра же, завтра с тобой разведусь!       – Валяй! И можешь встречаться с кем угодно! – Малфой потирает бок, все еще орет и все еще не достает палочку – куда там, и без нее все волнуется от магии. – Хоть с кем! Хоть с самим Мерлином! Эту встречу я тебе прямо сейчас устрою!       – Без тебя обойдусь! – отвечает Бродяга и вновь отталкивает приближающегося супруга. – От тебя все равно никакого проку…       И вот этого ему не стоило говорить – Люциус бросается опять: вбивает его в стену собственным телом и обжигает дыханием вместе с магией.       – А значит, от Марджет есть? От всяких реставраторов и Людвигов… – ругается он, а Сириус больше не может этого терпеть – снова эти обвинения черт знает в чем от заполошного, ревнивого, слепого тупицы!       – Идиот! Ты хоть сам себя слышишь?! Я вообще не знал, что Марджет с ним знакома! – орет Блэк прямо ему в лицо. – Что она потащит меня к ним прямо сейчас! Ты хоть что-нибудь видишь, кроме того, что сам хочешь видеть?! Да какого же черта?!       Он вырывается из его рук, отходит в сторону, но Люциус и не думает заканчивать этот «концерт».       – А что я должен видеть, по-твоему?! Как ты наставляешь мне рога с первым встречным?!       – У тебя паранойя! Какого черта ты меня подкладываешь под всех этих встречных?! У меня с ней никогда ничего не было! – Сириус не знает, что еще ему сказать, как донести до этого высокомерного ублюдка, что тот – не пуп земли, и что мир Сириуса не вращается вокруг него. Но это не значит, что он его предаст! Вот только Малфой не верит и продолжает качать права!       – И я должен тебе верить?! – Люциус тяжело дышит. Кажется, начинает успокаиваться, но все еще заведен так, что с трудом удерживается от более серьезного рукоприкладства.       – Не верь! Я с тобой уже один раз заключил договор, и не собираюсь ничего доказывать!       – Ах, значит, не собираешься? Тогда я выясню сам! – Малфой снова в мгновение оказывается возле супруга, хватает за рубашку и рвет ее на груди, заставляя пуговицы сыпать градом, а ткань – трещать по всем швам. Он точно сошел с ума!       – Не смей! – и вот тут Бродяга срывается – бьет со всей силы по зубам. Да так, что Малфой отшатывается и переступает с ноги на ногу. – Только тронь меня, тварь…       Они оба загнанно дышат и сверкают глазами. По кабинету проходит ураган, но стоит им отступить, и магия понемногу сбавляет обороты. Вот только это еще не конец…       – Я предупреждал тебя, Блэк… – Люциус, кажется, готов к новому витку угроз, и Сириус его останавливает.       – А я предупреждал тебя, ублюдок! Посмеешь еще хоть раз применить ко мне силу! Еще хоть раз обвинить меня в том, о чем у меня и мыслей не было! Еще хоть раз ко мне прикоснешься! И это я тебя убью! – теперь очередь Блэка идти в атаку и выкрикивать угрозы и претензии. – Потому что ты, тварь, постоянно забываешь, что я – не коврик у твоих ног! Не портовая шлюха! И не средство для достижения целей!       Он выдергивает порванную рубашку из-под пояса брюк и распахивает ее, обнажая кожу.       – На, смотри! Что ты хотел увидеть?! Следы?! Но ты ведь уже все себе додумал, зачем тебе доказательства?! С кем еще я, по-твоему, сплю?! С Марджет, с реставратором, с Митчеллом?! С Людвигом?! О, с призраком – это круче всего!       Малфой от его тирады дергается, снова полыхает гневом, а на последней фразе вдруг замирает.       – С призраком? – переспрашивает он, но все еще злобно, наверняка подозревая, что муж пытается его снова обмануть.       – Да, черт возьми, с призраком! Людвиг, будь лапочкой, появись перед этой сволочью и подтверди все, в чем он нас подозревает! – кипит Сириус.       Проходит несколько секунд, а потом из угла комнаты раздается боязливое смущение.       – Мистер Блэк, право слово… Кто же знал, что это приведет к таким последствиям? – полупрозрачный силуэт юноши обретает очертания, а тот лишь сконфуженно заламывает руки. – Очевидно, это какое-то недоразумение…       – О, конечно же! Еще какое! – Сириус громко фыркает и пытается восстановить рубашку. – Весь этот чертов брак – одно сплошное «недоразумение»!       А Малфой хлопает глазами, оглядывая Бродягу и призрака за его спиной и, по всей видимости, никак не может понять, что происходит.       – Северус не говорил, что он – призрак… – потрясенно бормочет он, и Блэк тут же всплескивает руками.       – Ай да Северус! Какой шутник! – плюется он ядом. – О самом главном-то умолчал! Вот это номер! Напомни мне, пожать ему руку – я его сейчас прямо зауважал! Я бы до такого не додумался!       Он распаляется, все еще терзает свою рубашку и чертыхается сквозь зубы, но Малфой тоже не спешит закончить с претензиями.       – А Марджет, значит, тоже призрак? – злобно вопрошает он у обоих, и Сириус только стонет от бессилия, и объяснять принимается Людвиг.       – Мисс Марджет – моя дальняя родственница. По моей просьбе, она и мистер Блэк ищут способ поместить меня в картину… Для этого они встречались с реставратором сегодня… – юноша продолжает смущаться и робеть. – Мистер Малфой, это действительно всего лишь недоразумение…       – Это – чертов цирк, Людвиг! – вступает Сириус и тычет пальцем в Малфоя. – И он мне надоел! Проваливай отсюда, Малфой! И больше не смей попадаться мне на глаза! Уведомление о разводе получишь от юриста!       Вуивр снова задыхается гневом, сверкает глазами, молчит и не двигается с места. Чем еще больше выводит из себя мужа.       – Чего ждешь?! Пинка для ускорения?! – цедит Бродяга. – Пошел. Отсюда. Вон!       Он достает палочку, и вот теперь Люциус начинает двигаться – медленно доходит до двери и исчезает, а Сириус без сил опускается на пол. Все. Он его довел…              ***       Драко, как и обещал, приходит на следующее же утро. Гарри рассказывает крестному о необычной стычке в Министерстве, на что тот только фыркает, а потом загадочно улыбается.       – Значит, ты дашь ему шанс? – спрашивает он, а Поттер пожимает плечами.       – А у меня есть выбор? Все-таки это и его ребенок, так что пусть еще раз попытается, – по крайней мере, Малфой был настолько же неожиданным, насколько и уверенным в своих словах. Если он настроен серьезно, Гарри примет его и его извинения.       Крестный еще раз скептично хмыкает, а потом убегает на свою работу, оставляя Ремуса вместо себя – на всякий случай.       Малфой приходит, немного мнется на пороге кухни, а потом присоединяется к завтраку под подбадривающие улыбки Ремуса. Поттер тоже чувствует себя неловко, но не спешит начинать разговор первым – в прошлый раз слизеринца просто «несло», посмотрим, что он скажет на «трезвую» голову.       После завтрака они поднимаются в комнату Гарри, и тот устраивается на диванных подушках, а Малфой, нервничая, начинает ходить из угла в угол.       – Как ты себя чувствуешь, Поттер? – спрашивает он, не глядя на аврора, а Гарри давит улыбку на губах и вежливо ему отвечает.       – Я себя чувствую, но плохо. А вообще-то, давай начнем сначала, Малфой. Еще раз: с чего ты вдруг решил изменить свое мнение?       – С того, – раздражается Драко, – что это не так-то легко вот так сразу принять, если ты не в курсе.       – А ну да, был бы девушкой, все было бы отлично, – кивает Гарри и тоже недовольно хмурится.       – Да упаси тебя Мерлин! – пугается слизеринец. – Если бы ты был девушкой, то Лорд был бы отцом Лонгботтома.       – Ну да, чуть что, сразу бедного Невилла трогаем. Или бедного Лорда, – усмехается Гарри. – А я, между тем, все еще уверен, что ты головой где-то стукнулся…       – Да нигде я не стукался! – дергается Драко. – Окровавленный ты – самая шоковая терапия на свете!       – Да? Знал бы…       – Беременный окровавленный ты, Поттер, – перебивает Малфой. – Это выше моих сил…       – Вот что ж я раньше не додумался? – Гарри продолжает ерничать и намерен довести слизеринца до белого каления, если тот не станет откровенным.       – Поттер, хватит, – строго просит Драко, присаживается рядом с ним и заглядывает в глаза. – Мне до сих пор страшно. И до сих пор трудно уложить это в голове…       – Бедный-бедный Драко… – и снова тот не дает ему закончить – хватает за руку и придвигается ближе.       – Прекрати. Я действительно стараюсь…       – Да вижу я, – отмахивается Гарри. – Просто сложно поверить, что ты в одночасье сменил гнев на милость…       – А кто сказал, что я сменил? – фыркает Драко. – Я все еще злюсь на тебя, Поттер. За то, что вечно лезешь в самое пекло, а о других не думаешь.       – Еще скажи, что я специально это устроил, – Гарри прищуривается и смотрит с вызовом. А Малфой продолжает крепко держать его за руку и не сдает позиций.       – Нет. Я помню, что это была… моя инициатива, – он вспоминает яростный поцелуй, которым пытался заткнуть Поттера, и не может не признать, что сам сделал первый шаг.       – Мерлин, малыш, ты это слышишь? Малфой признает свою вину, – хихикает Поттер, выпутывает ладонь из чужих пальцев и начинает поглаживать живот. С тех пор, как они со Снейпом выяснили, что ребенок толкается, Гарри стал с ним разговаривать. Хоть это и приводило к новым толчкам и боли, но это не могло заставить аврора остановиться.       – Именно, – кивает слизеринец абсолютно серьезно. – Можешь высечь это где-нибудь на камне – мужская беременность удивляет тебя меньше, чем мое признание вины.       – Ну да, а потом ты опять что-нибудь придумаешь, какую-нибудь отговорку, и сбежишь поджав хвост, – Гарри не верит, даже если очень, очень хочется.       – Поттер, если ты забыл, то не так давно предлагал мне встречаться, – сердится Драко. – Мы можем просто отмотать на этот момент? Я соглашусь, а обо всем остальном мы забудем.       – Отчего нет? – а аврор все продолжает ехидничать, получая какое-то извращенное удовольствие от этих издевок. Будто ему нравится заставлять Малфоя настаивать. – Вот только у меня нет маховика времени и склерозом я не страдаю.       – Да, что-то ты очень хорошо помнишь, – кривится слизеринец. – Особенно, не то, что нужно. Надеюсь, ребенок не возьмет эту привычку от тебя.       – На твоем месте, я бы думал не об этом, – парирует Гарри. – Молись лучше, чтобы ребенок не был рыжим – в мою маму. Рыжий Малфой – Рон тебя засмеет… Хотя, лично мне все равно, правда, малыш? Каким ты будешь, какие у тебя будут привычки, характер, цвет глаз и все остальное… Я все равно буду любить тебя.       Он снова отвлекается на свой живот, снова гладит и воркует, не в силах удержаться от нежности.       – Вот именно, в твою маму, – тихо отвечает Драко. – Но мне это тоже не безразлично… Можно?       Он протягивает руку, а Гарри зачем-то краснеет.       – Ну… да? – осторожно отвечает тот, и Малфой прикасается к нему.       Почти минуту они проводят в тишине, а потом ребенок снова шевелится, и Драко нервно отдергивает руку, а Поттер морщится.       – Он толкается…       – Как хорошо, что ты заметил, а то я не знал, – фыркает аврор и выдыхает сквозь зубы, когда боль ползет вверх по позвоночнику и становится слишком сильной. – Это больно, знаешь ли…       – Очень? – переспрашивает слизеринец, но руки возвращает на живот. – Вот что главное, Поттер – что сказали врачи?       – Что это – нормально. И даже хорошо, – тот пожимает плечами и меняет позу, устраиваясь поудобнее. – А больно почти постоянно. В большей или меньшей степени…       – Вот поэтому я и говорил…       – Малфой, вообще-то лучше помолчи. А то вечно ляпаешь невпопад, – Поттер снова фыркает и прикрывает глаза, справляясь с приступом.       – Зелье? – все-таки спрашивает Драко, но Гарри лишь качает головой – не сейчас.       Они притихают и еще несколько минут сидят не шевелясь – у Гарри пока есть время до похода в Аврорат, а вот Малфою, наверное, стоит поторопиться. Поттер открывает глаза и обнаруживает его задумчивый взгляд на своем животе.       – Поттер… Так ты… примешь меня? – спрашивает он, когда замечает интерес Гарри. – Я хочу, чтобы у него была нормальная семья…       – А у меня есть выбор? – кажется, он уже задавался этим вопросом. – Я тоже этого хочу. Но ни со мной, ни с тобой этого, скорее всего, не получится…       – Я не это имел в виду. Ты-то – точно ненормальный, – усмехается Драко, но не зло, не с оскорблением. – Я хочу, чтобы была полная… И я серьезен насчет твоих чувств. Ну… и моих, в принципе.       Он смущается, забавляя Гарри этим редким зрелищем, и тот улыбается, не сдерживаясь.       – О твоих я еще ничего не слышал… – вкрадчиво напоминает он, а слизеринец вдруг «просыпается».       – Да? А кажется, вчера я тебе все доходчиво рассказал, – ехидничает он.       Да? Вот такие у него к нему чувства?       – А, ну понятно, – скучнеет Поттер и тяжело поднимается на ноги. – Если тебе больше нечего добавить, то мне пора на работу.       – О, вот только что появилось, – Малфой тут же меняет настрой на тот, с которого начал. – Мне срочно нужно переговорить с твоим начальником! И узнать, кто допустил тебя до «полевой» работы – я его засужу!       – Еще чего! – Драко идет к выходу, и Гарри тут же дергается следом за ним.       – Того самого! Ты больше не посмеешь так рисковать! – Малфой старается не повышать голос и спускается по лестнице первым – оглядываясь и опасаясь, как бы гриффиндорец не оступился. Ну как будто он – беспомощный! Он не будет им даже для вида.       Ремус выглядывает из кухни, услышав перепалку, и улыбается, желая им удачного рабочего дня. Вот уж не помешает. Хотя бы потому, что в Аврорат и в кабинет мистера Файри Малфой идет вместе с Поттером – он серьезно настроен. А Гарри не знает, как его спровадить или как убедить, что все это на самом деле было случайностью. Зато знает Амадеус – он не дает им и рта раскрыть, оповещая Гарри о том, что в трехдневный срок тот должен собраться в длительную «командировку». Похоже, «случайности» не впечатляют и Файри, и аврор ничего не может сделать – ему придется только подчиниться. На радость Малфою и другим домочадцам и на досаду себе – ему будет очень скучно дома, в четырех стенах…       И ему и правда скучно – ровно до того момента, как приходит Малфой, а приходит он теперь каждый день. Все такой же настырный, и нередко такие визиты заканчиваются полусерьезными ссорами, но, по большей части, Драко спокоен, но требователен. Он обсуждает с Милли детские вещи, соглашается с тем, что первое время ребенок может оставаться на Гриммо, и только потом они решат, где и как будут жить, сам берется за обустройство детской и игнорирует подтрунивания Сириуса, скооперировавшись с оборотнем. Гарри не может поверить в то, что видит. Да, Драко мог быть целеустремленным и деятельным, но воочию Поттер видел это слишком редко, чтобы привыкнуть. Подобный настрой его поражает и, отчасти, смущает – он так долго добивался хотя бы прощения за былые грехи, а теперь Малфой сам ведет себя так, как будто ничего между ними такого не было. Или было, но он успешно это пережил и не собирается вспоминать. Он все еще дергается, немного преувеличенно волнуется и часто ворчит на Гарри, но тот не может не признать, что слизеринец становится мягче с каждым днем. Увереннее, внимательнее, обходительнее и ласковее. Он постепенно привыкает, и наверное, таким бы и был, если бы с самого начала согласился принять чувства Гарри. В начале им все равно было бы сложно.       Поттер не может не радоваться изменившемуся положению дел – сердце заходится не только от аритмии, но и от удовольствия – Драко заботится о нем. Но и не может не огорчаться – как только налаживается одна сторона его жизни, другая начинает портиться. Начинает с Клариссы – их любимой вороны, хитрой, умной, обаятельной проказницы и полноценного члена семьи, и продолжает на Сириусе – только-только им показалось, что Люциус попытался помириться, как все закончилось грандиозным скандалом. Бродяга, конечно же, молчит о подробностях, но по его виду легко читается степень серьезности очередных проблем с мужем. По нему действительно видно, как магическая связь протестует против такого обращения с собой. За Сириуса тоже больно. А потом становится просто больно, и Гарри опять жалеет, что поддался на уговоры Файри и остальных о «командировке». С каждым днем, проведенным дома, ему не просто скучно, ему становится хуже, как будто это работа была его источником сил и здоровья. Гарри быстро слабеет, мучается уже не утихающей болью, резями, тошнотой, отеками. Носит очки на несколько диоптрий больше, несколько раз падает в обморок и все чаще не может управлять своей магией. Он старается изо всех сил, не унывать, чаще улыбаться и не концентрироваться на отрицательных ощущениях – ему все помогают, о нем все заботятся и за него все переживают. И он не может не оправдать их надежд – ради своего ребенка, ради самого себя и ради всех своих близких людей.              ***       Ему все-таки удается убедить Поттера впустить его обратно в свою жизнь. Удается заставить поверить себе, даже если сам немного привирает – извинения он все еще считает лишними, но иногда проще согласиться, чем переспорить. Поттер все равно никогда не осознает, через какой Ад прошел Драко, принимая это решение. Но у Золотого мальчика свой Ад. Тот, который растет с каждым днем, вытягивает из него силы и причиняет боль. Но для него он – желанный, а Драко никогда бы не хотел, чтобы тот проходит через что-то подобное. Даже если в конце это окажется его ребенком.       Поттера жалко до нервной дрожи и кома в горле – после двадцатой недели симптомы будут только набирать обороты, а Файри весьма вовремя с этим «отстранением». Гарри нужно есть, спать и принимать зелья. А не работать, переругиваться с Драко и волноваться то о Сириусе, то о Ремусе, то, вообще, о Люциусе. Ему нужно волноваться о малыше, выполнять все требования Софии, Муна и Северуса, а не падать в обморок и не расстраиваться из-за неработающих заклинаний. И Драко помогает ему «расставить приоритеты» – когда напором, силой убеждения, а когда только лаской, неприкрытой заботой. Драко даже не удивляется собственной наглости – вот теперь-то он точно будет из Поттера веревки вить, только бы тот спокойно доносил ребенка. Он все для него сделает. Сделает для них – и кажется, аврор все-таки понимает, чего он добивается, и кажется, даже верит ему. А иначе, разве бы позволил к себе прикоснуться? Разве бы позволил остаться рядом? Поттер все еще иногда сомневается, но гораздо чаще в его глазах он видит признание и… пожалуй, что-то очень похожее на любовь… От этого у слизеринца заходится сердце, и он начинает стараться еще усерднее. И однажды все-таки говорит это.       – Поттер, ты – невероятный! – и аврор улыбается во все тридцать два, когда Драко не может оторвать от его живота своих рук.       Ну конечно же, он – невероятный. Невозможный, несгибаемый и совершенно несносный, но именно таким он ему нравится больше всего. Когда снова ворчит, снова расстраивается из-за домочадцев или когда забывает выпить положенное зелье. Ничего, теперь-то за ним еще и Драко присмотрит. Да так, что Поттер шелковым станет.       Он не позволяет ему ныть из-за скуки – дома тоже полно дел и есть чем себя занять – начиная с книг и заканчивая попытками Люпина научить аврора вязать крючком – у Золотого мальчика руки оказались отнюдь не «золотыми». Он не позволяет ему расстраиваться из-за домочадцев. Да, Сириус выглядит неважно, снова поругавшись с отцом, но они, в конце концов, взрослые люди и должны сами разбираться со своими проблемами. А не заставлять беременных крестников за них переживать. Дядя, конечно, старается не показывать свое настроение, но с мнительностью Поттера это редко получается. И Драко снова приходится отвлекать Гарри на себя. Все-таки он был прав, когда был против их брака – что они получили в итоге? Все те же проблемы, когда чужая упертость не дает спокойно спать чужой гордости. Надо было развести их еще в самом начале, и тогда Сириус был бы в норме, а отец не угасал бы день за днем наравне с Гарри. И это не может не беспокоить и Драко – он настоятельно просит Северуса приготовить зелья и для Люциуса и старается чаще бывать дома. Ненадолго, но обязательно – делиться последними новостями и бесстрашно критиковать отца за подход к собственному супругу. Он не позволит Поттеру вмешиваться в их отношения – тот должен думать только о себе. И теперь Драко будет защищать его от любых напастей – хоть от вечерней мошкары на заднем дворе, хоть от собственных родственников.       Он заставляет его строго следовать всем предписаниям специалистов. Северусу он доверяет, как себе, мистер Мун оказался тем же чокнутым энтузиастом, что и Сириус, и, в принципе, Драко может с этим смириться, а вот к мадам Палитэ он относится с сомнением – неужели нельзя было найти более вменяемого акушера? А не выжившую из ума старушку, что устроила Малфою разнос в пух и прах в первую же встречу. Да, он понимает, что стресс для Поттера губителен, но и он не на Мальдивах отдыхал все это время. Ему тоже было сложно, и никакие упреки и обвинения он терпеть не будет. Ни от Поттера, ни от Палитэ. Драко ворчит на Софию, пока та не слышит, и это заставляет Гарри улыбаться и подшучивать над ним – эта старушка будет спасать его жизнь и жизнь их ребенка, так что папаше стоит быть признательнее и вежливее. Но Малфой сбавляет обороты только тогда, когда узнает историю о ее прадеде – вот с таким «багажом» ей уже можно начинать доверять, а не только уважать возраст и опыт.       Драко понемногу смиряется и даже в какой-то момент начинает наслаждаться этими хлопотами – Поттер наконец-то в его власти. Больше никуда не бежит сломя голову, не изводит себя и не отталкивает Драко. И это не просто хорошо – это отлично. Жизнь Малфоя меняется до неузнаваемости, но он рад, что смог сделать этот шаг, и не хочет думать о том, что было бы, если. Поттер рядом с ним и останется навсегда – этого пока более чем достаточно. И Драко готов принять его со всеми его недостатками, со всеми причудами и желаниями. С его работой, его друзьями или питомцами, будь они неладны.       Кстати, вот питомцы оказались такими же наглыми, как и сами хозяева. В один из дней Малфой возвращается из Министерства чуть раньше и застает пасторальную картину, от которой ему хочется судорожно вцепиться в косяк двери. Разомлевший после обеда Поттер валяется на кровати, устроив книгу на хвосте Соломона, а сам удав кольцами обвивает его живот и с интересом слушает шипение хозяина.       – Это… что? – еле выдавливает из себя Драко.       – Это – сиеста, – Поттер оборачивается к нему и улыбается поверх книги.       – А ничего, что Соломон сейчас тебя раздавит? – слабым голосом говорит он и отирает холодный пот на лбу – за два года змей прилично отъелся и вытянулся. Драко не то, чтобы боится змей, но видеть такую… «махину» рядом со своим беременным парнем не хочет. Совсем.       – Шутишь? Да он самый заботливый из всех нас, – смеется Гарри, абсолютно не обращая внимания на побледневшее лицо Малфоя.       – Поттер… Он может хотя бы отодвинуться? – Драко приближается и заставляет себя сесть рядом с парочкой.       – А ты и правда боишься? – Поттер поднимает глаза в удивлении. – Он меня с первого же дня поддерживает. Всегда спит со мной, всегда обнимает и греет. И ему совершенно незачем уходить.       С первого дня, значит? С первого дня змей был рядом с малышом? Драко не удивится, если сыну передастся умение говорить на парселтанге, но он не намерен и дальше позволять им спать в обнимку. Только из мер предосторожности.       – Поттер, а если я соберусь спать с тобой, он будет третьим? – спрашивает Драко.       – Это ты будешь, – усмехается Гарри. – Четвертым – во-первых, а во-вторых – соберись сначала.       – Ах так, значит… – прищуривается Драко и фыркает себе под нос. Он хочет взять его на «слабо»? Пусть попробует. Малфой все равно останется сегодня ночевать. Без змеи.       Поттер посмеивается над ним до самого вечера, но Драко не намерен отступать. Он не допустит, чтобы аврор как-нибудь неудобно перевернулся ночью, а удав его за это придушил. И Поттеру абсолютно нечего смущаться и строить удивленные глаза, когда Малфой переодевается ко сну в его комнате. Он так решил, и он это сделает. Соломон, со слов Поттера, ворчит на такое самоуправство и отказывается покидать чужую постель, но Драко стоит на своем, и в конце концов они договариваются о том, что удав может занять верхние перекладины балдахина. Или устроить себе новую лежанку на подоконнике, который хорошо прогревается послеполуденным солнцем. Гарри смеется на эти их споры и, кажется, все еще не верит, что Драко с ним, но ночью все-таки легко прижимается к боку Малфоя и достаточно быстро засыпает. А Драко… Драко не может удержаться от короткого поцелуя в щеку в пожелании спокойной ночи. Теперь все в его жизни будет спокойно. Будет правильно и счастливо.              ***       – Сириус, успокойся, – просит Ремус и силой усаживает друга за стол в кухне. – От тебя за версту фонит магией. Вы опять поругались с Люциусом?       – А когда они не ругались? – фыркает появившийся в дверях зельевар. Он выкладывает склянки с зельями из своего саквояжа на стол, а Бродяга пытается взять себя в руки, чтобы не переколотить их стихийным выбросом.       – Ну естественно! – ехидничает Сириус. – Что со слизеринцами еще можно делать, кроме как не ругаться?       – Выходить замуж? – невинно парирует Снейп, приподнимая губы в усмешке.       – Да. Или врать о том, что мои помощники не являются призраками, – послушно соглашается Блэк. – Ай да Сопливус, как красиво все подстроил!       – Я не врал, а недоговорил, – Северус вздергивает подбородок, а Ремус уже совсем перестает понимать, о чем они говорят.       – Вы поругались из-за этого? – недоумевает он, а Бродяга взмахивает руками.       – Он устроил мне сцену ревности, Ремус! Этот идиот где-то последние мозги потерял! – распаляется друг, и Северус ничуть не помогает его успокоить.       – Наверное, там, где искал тебя, – ядовито предполагает он, а Сириус согласно кивает.       – Определенно. Вот только это не значит, что я собираюсь это терпеть, – злится Бродяга. – Можешь так ему и передать: как только Гарри родит, я подаю на развод.       Северус замирает уже в дверях и бросает через плечо.       – Сам ему об этом скажешь, – и уходит к Гарри – брать новые анализы крови.       – Сириус, ты серьезно? – обеспокоенно переспрашивает Люпин, когда друг перестает ерзать на стуле и принимается за поданную чашку чая со вздохом.       – А мне больше ничего не остается, Ремус. Ты бы это видел: как будто он меня из постели с пятью шлюхами вытащил. Я вообще ни черта его не понимаю! Мы факт измены обговаривали в договоре – если бы я посмел, он бы тут же был расторгнут самой магией. Но этот ублюдок, получается, не верит не только мне, но и магии!       – Сириус… – оборотень тоже может только вздыхать. – Ну о каком доверии ты говоришь, а? Он же банально боится потерять тебя…       – Ремус, я что, носовой платок, чтоб меня терять? – перебивает друг, и Люпин начинает раздражаться.       – Да? А ты вспомни свое похищение. Вспомни, как пропал на полгода, как оттолкнул его после известия о беременности Гарри. Я не говорю, что он – святой, но если рассматривать ситуацию со стороны, то у него есть право сомневаться в тебе.       – Рем, ты что, перешел на его сторону? – поражается Блэк на его упрек, а Люпину начинает надоедать упертость друга в этом вопросе.       – Я – на своей стороне, Сириус. Стороне, что всегда поддерживала и поддерживает тебя, – твердо говорит он. – Но прямо сейчас ты не прав. Он ведь сделал шаг тебе навстречу, а ты вместо ответного наверняка устроил фарс с этой ревностью…       – Да это не я, это Сопливус… – начинает Бродяга, но Лунатик его перебивает.       – Неважно. Важен сам факт – вы снова лишь мучаете друг друга вместо того, чтобы быть искренними. Вот что тебе стоило успокоить его и сказать, что у тебя и мыслей нет о ком-то другом, кроме него?       – Я сказал! – взвивается Блэк.       – Нет, ты сказал, что разведешься с ним, – Ремус устало качает головой и снова вздыхает. – Сириус… Ну какой развод? Дело ведь не только в магической связи, вы уже друг без друга не сможете. А Гарри? Ты о нем подумал? Сначала весь мир перетряхнет новость о его беременности, а потом, что дедушки этого ребенка развелись? Прекрасная будет слава…       – Одно с другим не связано… – снова начинает Бродяга, а Ремус снова его перебивает.       – Еще как связано. Вы связаны. Как вы будете нянчить этого ребенка? Строго по очереди? – фыркает он. – Вы же ни минуты не можете провести спокойно в обществе друг друга.       – И что ты предлагаешь? – злится Сириус, но Люпин уже не может его успокаивать.       – Еще раз хорошенько подумать над тем, чего ты от него хочешь. Что тебе в нем не нравится и не нравится в ваших отношениях. И высказать ему это четко и внятно, – предлагает Люпин. – И уж если и это не поможет, тогда и будешь думать о разводе.       – Ремус, а я, по-твоему, не пытался? – вопрошает Бродяга с обидой.       – Как? Посредством упреков и оскорблений? Да, он перед тобой виноват, но он уже не раз и не два загладил свою вину, а ваши споры все еще продолжаются. Просто сядьте и поговорите наконец, пока одного из вас не погубила магия, а второй не сошел с ума от недопонимания.       – Думаешь, получится? – все еще дуется Сириус, и Ремус смягчается.       – А это только от тебя зависит, Сириус. Уж ты-то всегда мог заставить себя слушать и слышать, – он хлопает его по плечу, а потом отправляет освежиться перед ужином.       Он накрывает на стол, изредка вздыхает, надеясь, что не слишком обидел друга, а потом вздрагивает от голоса вернувшегося зельевара.       – Браво, Люпин. Как всегда, в самую точку, – фыркает Северус, но оборотень улыбается и ему.       – Спасибо, я стараюсь. Иногда и мне с ним бывает тяжело, – поясняет он.       – Мне можешь не рассказывать, – бормочет зельевар в ответ и уже собирается уходить, как Ремус его останавливает.       – Останься на ужин, – просит он.       – Нет, Люпин. Портить себе аппетит я предпочту кровью Поттера, а не Блэка, – он демонстративно указывает на пробирки в своих руках и уходит, а Ремус задумывается: портить аппетит? Значит ли это, что результаты не самые хорошие?       Однозначно – да. Это видно даже по внешнему виду Гарри, и пока они пытаются разобраться в себе, их мальчик продолжает бороться за жизнь своего ребенка.       Палитэ рекомендует не донашивать. Это будет очень тяжело и для Гарри, и для малыша. И еще сложнее Поттеру будет справиться с последствиями. Поэтому она рассматривает вариант дождаться первого приемлемого срока, извлечь ребенка, а самого аврора погрузить в лечебную кому – так ему будет проще выздороветь. Сам же малыш в это время будет находиться в коконе магии под разными поддерживающими заклинаниями и прекрасно успеет подрасти и досформироваться уже вне организма Гарри. Вариант этот более чем неплох с какой стороны ни посмотри, и им остается только ждать и следить за состоянием Гарри. Все-таки зря Люциус так сильно переживал из-за того, что аврор не справится – нынешняя магическая медицина успела сделать большой шаг вперед, а с такими специалистами, как София и Северус, им и вовсе можно не бояться самого страшного. Все осложнения, недомогания и непредвиденные обстоятельства ими учтены и спрогнозированы. Они готовы ко всему и обязательно со всем справятся.       Кроме легкого недовольства из-за Сириуса, Ремус не может не ощущать радости за Гарри – Драко возвращается к нему. Аврор не стал рассказывать, что именно сподвигло Малфоя-младшего изменить свое решение, но, кажется, Драко был весьма убедителен, и Гарри простил его. Принял, поддержал и не стал осуждать. Именно его присутствия рядом аврору не хватало больше всего, и Ремус не может не радоваться, замечая робкие искренние взгляды, обращенные друг к другу. Драко разводит бурную деятельность, не отходит ни на шаг, внимателен и предупредителен. Все чаще и чаще начинает оставаться ночевать в комнате Гарри, все чаще сопровождает его абсолютно везде, куда бы тот ни шел, и все чаще улыбается. Ремус даже стал невольным свидетелем поцелуя в один из вечеров, когда мальчики засиделись в гостиной. И Люпин никому не позволит вмешиваться в их отношения, хоть как-то комментировать или обсуждать. Ни Сириусу, ни Люциусу, ни Северусу.       Вот они-то, на фоне Гарри и Драко, выглядят слишком несмелыми, откровенно глупыми и бесполезно упрямыми. Вот им-то уж точно не стоит лезть в чужие налаживающиеся отношения, им лучше разобраться в своих. Как Сириусу и Люциусу, так и Ремусу с Северусом. Люпин не хочет обнадеживаться – «оттаявший» зельевар, что предложил ему свою поддержку, когда умерла Кларисса, продолжает с ним общаться. Задерживается в своих визитах, если рядом нет Сириуса, охотно отвечает на вопросы, сам заводит разговор и однажды даже остается на ужин. Ремус не знает, что с этим делать и как понять такое поведение. Чего Снейп хочет добиться? Что пытается этим сказать? Чего хочет теперь? Оборотень гадать не возьмется. И не сделает ни шагу вперед – он попробовал однажды – теперь очередь Северуса говорить, чего он хочет, изменилось ли его решение и кем он видит Люпина для себя. Очевидно, что эти шаги выдают его смирение с ситуацией, но Ремус хочет, чтобы теперь зельевар действовал сам. Больше никакого напора и уговоров.       А вот Сириус и Люциус и вовсе должны прекратить вмешивать их в свои разборки. Должны наконец определиться, чего хотят друг от друга и должны понять, что друг для друга значат. Пока не стало поздно. Пока Люциус не довел себя до края, измучив магией, а Сириус не сошел с ума и сам не сбежал от своих чувств к Вуивру.       Шанс для этого выпадает, кажется, и не вовремя, а может быть, и в самый раз – на рождение ребенка. К концу июля Гарри уже с трудом ходит и чаще остается дома, заменив прогулку открытым окном. София больше не может и не хочет мучить ни ребенка, ни Гарри, и устраивает «сюрприз» на день рождения имениннику. Вместо торта Поттер получает несколько зелий, и быстро и безопасно погружается в лечебный сон. София и Северус уже давно подготовили все для этого, и принимаются за работу слаженно и уверенно. Малыш появляется на свет поздним вечером – тут же оказывается в магическом коконе, но выглядит крепким, хоть и очень, очень маленьким. София успешно завершает операцию, убеждает их, что и с ребенком, и с отцом все будет в порядке, а потом «осчастливливает» всех тем, что ей скоро понадобится магия. Кокон малыша будет периодически нуждаться в «подпитке», и все желающие могут поучаствовать. А Ремус, наконец выдохнув, утерев слезы счастья на щеках и успокоившись, вспоминает про Люциуса. Как бы Сириус ни был против, а дедушка должен будет познакомиться с внуком.              ***       Разговор Люпина с Блэком его отчасти забавляет. Он готов поспорить, что этот – далеко не первый, но Северус не может понять, отчего Пес не хочет прислушаться к своему другу. В конце концов, оборотень весьма убедителен. Это просто Блэк – непроходимый упрямец и слепой идиот, раз продолжает их обоих мучить. Снейпу уже жалко Люпина – столько усилий, нервов и слов впустую. Жалко Люциуса – те же слова, усилия и нервы на ветер. Не стоило и начинать весь этот балаган. К тому же Люциуса приходится не только жалеть, но и лечить. Пока Драко не отходит от Поттера, Малфой-старший остается совсем один. Как-то странно горбится, опускает голову и плечи, отказывается выходить из дома кроме как по делам и снова превращается в тень себя самого. Только безумно озлобленную и одновременно печальную. Это опять за дело берется магическая связь, и Северуса терзает парадокс: почему Люциус так быстро становится похож на зомби, а Псу – хоть бы хны. Бегает вон, по делам своего агентства, трясется над Гарри и ему, Северусу, успевает скалить зубы. А Малфою снова ничего не достается, и тот страдает из-за этого. Но почему так же явно не страдает Блэк? Как умудряется держаться лучше самого Люциуса Малфоя? Действительно загадка, и он не против выслушать мнение Люпина на этот счет, раз сам пока догадаться не может.       – Я думаю, дело в количестве… «отвлекающих факторов», так сказать, – делится оборотень. – Он ни на минуту не забывает о Гарри, занимается своим агентством, да и нас всех не оставляет в покое. Даже тебя, Северус.       Он усмехается, откладывает книгу, которую читал в ожидании завершения очередного обследования Гарри Софией и Северусом, но зельевар знает, что тот еще не закончил.       – Но помимо этого, мне кажется, дело еще и в самом Сириусе – это в его натуре: терпеть и превозмогать. Да, он умелый боец, может крепко ответить и держать удар, но еще он легче переносит эти… «житейские бури». Он более гибок во многих отношениях. И возможно, поэтому его терпение к Люциусу все еще до конца не исчерпано, как бы он ни пытался нас уверить. И как бы Люциус ни пытался его сломить.       – Надо же… – хмыкает Снейп с сомнением, а оборотень снова усмехается.       – Люциус должен давить на нужные точки, а не идти напролом, – предполагает Ремус. – Потому что Сириус не только терпит – он просто привык к этим чувствам гораздо раньше, чем Малфой.       – Ты хочешь сказать… – Северус готов в обморок падать от шока. Он слышит именно то, что говорит оборотень?       – Нет. Это только его старые чувства из школьной юности. И конечно же, раньше они такими не были, – объясняет Люпин с улыбкой. – Сириус, естественно, все будет отрицать, но сейчас они изменились. А когда Люциус предложил ему брак, то магическая связь упала на «благодатную почву».       Северус пораженно молчит, а Люпин тут же тушуется и пугается.       – Северус, это только мои размышления, пожалуйста, не бери их за аксиому. Не стоит дразнить этим Сириуса. И уж точно не стоит обнадеживать Люциуса.       – И в мыслях не было, – кивает зельевар. – Просто в это сложно поверить…       – Знаю, – соглашается Люпин. – Сириусу тоже сложно. А ты никогда не размышлял над тем, откуда у Люциуса такие острые реакции? Например, ревность – и особенно такая сильная. Связь ведь основывается не на пустом месте – она зиждется на тех чувствах, что маг испытывает сам. И чем они сильнее, тем они разрушительнее за счет связи. Если бы они оба поняли это раньше, то, возможно, смогли бы избежать стольких ран…       – Если бы да кабы, – ерничает Снейп на автомате, все еще обдумывая его слова. – Теперь-то что толку пенять?       – Да, незачем, – кивает Ремус. – Но зато теперь они, возможно, смогут понять, как действовать дальше.       – А если не смогут? Разведутся? – предполагает зельевар, позволяя высказаться дальше.       – Вероятность есть. Но скорее, они просто замучают друг друга до смерти, – теперь Люпин выдыхает с болью. – Если бы они хотя бы кого-нибудь послушали. Если бы слышали сами себя…       Оборотень на этом умолкает, а Северус мысленно чертыхается: как ни прискорбно признавать, но Люпин прав. Если все так, как он говорит, а Северус склоняется к тому, что подозрения того верны, то Блэк и Малфой плохо кончат. Только если не возьмутся за ум раньше. Или их кто-нибудь к этому не подтолкнет. Северус задумывается опять и опять злится – все-то их нужно наставлять, все-то им помогать нужно. Похоже, ему снова придется… Нет, он прекрасно помнит, чем обернулась его «помощь» в прошлый раз, и уж тем более он не собирается таким же образом исправлять свои ошибки. Он все еще не чувствует вину – только досаду. И пожалуй, только из-за нее решает, что если эти «муженьки» не успокоятся в ближайшее время, то Северус все-таки возьмет на себя смелость снова им «помочь». Честно. Потому что надоели до чертиков. А еще, конечно же, если у него будет на это время – Поттер все еще беременный.       Но это ненадолго – предложение Палитэ более чем приемлемо. Северус и сам рассматривал несколько похожих вариантов, но Софии, как ветерану акушерства, конечно же, видней. Тяжелые, болезненные, опасные беременности – далеко не первые в ее опыте, и она уж точно не раз спасала недоношенных детей. В этом плане на нее можно положиться. Поэтому, как только она предрекает такой исход, они начинают готовиться – зелья, заклинания, сама магия – для плода и для родителя. Поттера прооперируют и погрузят в лечебный сон на несколько недель, а ребенка поместят в магический кокон, где он будет спокойно расти и адаптироваться. Шансы успешного завершения этого предприятия весьма высоки. В конце концов, Северус же не безрукий идиот, а мастер своего дела – он с уверенностью может сказать, что они справились. Ну, почти. А Люциусу еще и попенять, что снова хоронил Поттера раньше времени. В конце июля тот станет дедушкой, а еще через несколько дней Ремус даже уговорит Пса позволить этому самому дедушке навестить внука.              ***       Срыв похож на извержение вулкана. Люциус не может это остановить, не может не выплескивать все эти чувства, что копятся в нем. День ото дня, неделя за неделей… Предательство Блэка стало последней каплей. Даже если оказалось вовсе не предательством, а «недоразумением». Люциус не хочет верить, но Людвиг – вот он – полупрозрачный, застенчивый и искренний. И если бы Блэк был таким же честным с ним, хотя бы отчасти… Если бы вместо кулаков и воплей сказал бы просто о том, что думает только о своем муже, что хочет только его, что не будет больше отталкивать и согласится подтвердить связь… Что хотел бы видеть его своим мужем и без магии… Эх, мечты, мечты…       Люциуса даже не поражает, что его чувства трансформировались так быстро. Опять же под воздействием магии, они очень быстро из сомнений и предпосылок превратились в истину. Очень прискорбную на первый взгляд – ту, в которую Блэк никогда не поверит. И если раньше Люциус мог бы его обмануть, уговорить или сподвигнуть в каком-либо другом деле, но вот заставить Пса принять его чувства не получится. Оттого-то срыв настолько серьезен. И оттого же так сильно ударяет «откатом» – опустошением после урагана. Связь не просто мечется и затягивает удавку на его шее, она воет чуть ли не во весь голос, трещит по швам и истончается, предчувствуя свою скорую смерть. Блэк ведь сказал, что разведется с ним – теперь Люциус верит, что тот сделает это. Вуивр снова ошибся и снова его довел. Тогда, когда хрупкое равновесие между ними только-только устанавливалось. И один неверный шаг погубил все. Да, Люциус жалеет, но знает, что вернись все назад, он бы сделал все точно так же. Просто потому, что Сириус Блэк должен принадлежать Люциусу Малфою, смотреть только на него, только его желать и только к нему обращаться за помощью. Вот только теперь Пес ни за что этого не сделает…       Отчаяние роет ему погребальную яму, и Люциус не находит в себе никаких сил, чтобы этому сопротивляться. Как будто все они истратились в том срыве и больше не появятся. У него больше не осталось никакой надежды, что могла бы его поддержать… Но в эту самую минуту к нему приходит Северус и вместе с успокоительными зельями приносит ему новую – Ремусу удается отговорить Пса от развода. Мерлин, он готов воздвигнуть оборотню памятник и расцеловать за то, что он для него делает. Для всех них. Черт побери, если Северус и дальше не станет ценить Люпина, как подобает, то Малфой и с ним разругается в пух и прах. Но пока-все-еще-друг говорит о том, что Блэк собирается дать супругу отсрочку, Люциус понимает, что это – его самый последний шанс исправить положение. Донести до Сириуса свои чувства и открыться перед ним целиком и полностью. Нужно только правильно воспользоваться этим шансом. И шанс этот ему снова предоставляет Ремус – неизвестно каким чудом уговоривший Блэка разрешить Люциусу прийти на Гриммо и увидеть внука.       Да, Драко приносил ему новости о Гарри, сам пытался поддержать и не дать скатиться на дно депрессии, но Люциусу этого было мало. Сын выглядел безобразно счастливым, примирившись со своими чувствами к Поттеру и с самим Поттером помирившись. Люциус завидует белой завистью, и в этом отношении гораздо честнее Снейп, который рассказывает голые факты строгим голосом и четко описывает всю ситуации, без излишней эмоциональности.       Операцию они планируют на день рождения Гарри – срок позволяет, а Поттер будет весьма рад такому их подарку – они не предупредили его заранее, чтобы не волновать, но Люциус прекрасно может представить себе реакцию того после. Жаль только, что воочию не увидит его восторгов. Или все-таки увидит? Потому что через несколько дней Северус ведет его за собой на Гриммо, а Люциус в панике пытается придумать, как использовать этот свой последний шанс на спасение их брака и самих себя.       Гриммаулд-плейс встречает его оживленной болтовней друзей Драко, но совсем скоро старших оставляют в гостиной одних – как будто знают, что намечается серьезный разговор.       – Мистер Малфой, мы с вами, кажется, еще не встречались, – акушерка подает ему руку. – София Палитэ.       – Люциус, – кивает он в ответ. – Я наслышан о вас, мадам, от своего сына, и премного благодарен вам за помощь.       – Не спешите, – фыркает старушка и вдруг становится серьезной, отчего ее дефект речи становится ярче выражен. – К вам я отношусь ничуть не лучше, чем к вашему сыну. Но р-раз уж родственники мистера Поттер-ра в вас не сомневаются, то и я не буду. Процедура пр-роста, как сикль.       – Процедура? – Люциус недоуменно переглядывается с Палитэ и Ремусом, и оборотень быстро поясняет, оборвав дернувшегося было Сириуса жестом.       – Процедура «подпитки» магией кокона заклинаний, в котором малыш будет находиться еще некоторое время. Я подумал, что ты бы захотел этого, – уверенно говорит он с улыбкой в глазах.       – А вот я, Рем, все еще сомневаюсь, – Блэк, до этого нервно расхаживающий по комнате, наконец успевает вставить слово. – Мы прекрасно может обойтись и без него.       – Можем, – кивает оборотень. – Но не будем. Это – для малыша Гарри и Драко, а не для тебя.       Блэк что-то ворчит вполголоса, а потом останавливается и пристально смотрит на Люциуса, у которого сердце уходит в пятки.       – Позволите… – начинает тот и нервно запинается. – Позволите нам переговорить наедине?       – Не стоит, Люциус, – тихо отвечает за оборотня Снейп, но еще более строже, чем до этого Люпин. – Сейчас магический фон дома должен быть ровным.       – Он будет, – уверяет Малфой, не сводя глаз с Сириуса. – Обещаю.       После недолгой сомнительной паузы их все-таки оставляют вдвоем. София поднимается в детскую, а Ремус и Северус уходят на кухню.       – И что же еще ты хочешь мне сказать? – ехидничает Пес, складывает руки на груди и заранее начинает злиться.       – Не сказать – показать, Блэк, – идея приходит спонтанно, но она, пожалуй, единственная правильная и стоящая в этом положении. Единственная, что не пройдет впустую. Даже если магический фон они все-таки потревожат, и стихийный выброс случится – у Блэка – Малфой это уже пережил. И он поможет Псу с ним справиться.       Люциус призывает своего домовика и приказывает принести думосброс из мэнора, а потом на глазах у супруга достает из виска одно особое воспоминание, на которое так неожиданно сделал ставку.       – Ты думаешь, у меня есть время заниматься этой ерундой? – вопрошает Блэк, не меняя позы.       – Я прошу тебя, – с чувством говорит Люциус, присаживаясь на диван. – Это действительно докажет тебе, что ты не должен опасаться…       Сириус бросает на него еще один пытливый, недоверчивый взгляд, но все же усаживается рядом и окунается в чужое воспоминание.       Минуты текут медленно, ровно, на втором десятке Люциус снова поддается панике, но так же быстро успокаивается. Мерлин, Моргана, весь пантеон Всевышних, хоть кто-нибудь да откликнется и поможет Блэку понять, что Малфой чувствует на самом деле. Но похоже, этот кто-то не помогает – еще через несколько минут Сириус выныривает и, захлебываясь гневом, может только просипеть:       – Я ее убью…       – Сириус… – Малфой осторожно прикасается к его руке и сжимает пальцы. – Давай без глупостей…       – Нет, сначала я убью тебя за то, что не рассказал мне раньше! – он повышает голос и поднимается на ноги. – А потом – ее!       – Гарри бы этого не хотел… – обреченно отвечает Вуивр и сдается – все-таки не понял.       – Зато этого очень сильно хочу я! – он направляется на выход и в дверях сталкивается с Ремусом.       – Сириус? Куда ты? А Люциус? – нервно переспрашивает тот.       – В агентство. И делайте вы что хотите! – рычит Пес и тут же исчезает в зеленом пламени камина, а Малфой грустно улыбается оборотню и качает головой – все тщетно.       – Покажите мне ребенка…