Типичная история

Они двинулись синхронно. Маринетт, воспользовавшись секундным замешательством Ксавье, ловко преодолела лестницу и понеслась в сторону кабинета Габриэля. Адриан догнал её возле дверей и развернул за плечо. — Так нельзя, — шепчет он. — Подождём здесь… Маринетт злобно щурится и достаёт пистолет. — Ты же сам рвался туда, забыл? — спрашивает она и медленно приближается в угол между дверью и стеной, стараясь прислушаться. — Да, но мы можем её испугать, и она устроит ещё одну резню, — объясняется Агрест и активно жестикулирует, выдавая своё волнение. — Эффект неожиданности наоборот может сыграть на руку, — продолжает Дюпен-Чен, но решает не совершать необдуманных поступков. Адриан замирает рядом. Мари коротко кидает на него оценивающий взгляд. Выглядит он как и всегда, будто божество глянца, только золотистые пряди уж слишком небрежно падают на глаза, а кожа не благородно-светлая, а болезненно тусклая, как у человека, что не спит несколько ночей подряд. — Ты в порядке? — спрашивает она участливо. Адриан мгновенно цепляет на лицо улыбку. — Конечно. Правда, немного беспокойно, ну сама понимаешь… Маринетт злится на себя за глупые вопрос и стыдливо прикладывается с ощутимой силой затылком о стену. Боль проясняет. — Разумеется, — говорит она. — Извини меня. Агрест ухмыляется почти по-настоящему. Сложись всё иначе, и они с Маринетт могли бы стать хорошими друзьями. Он находит её забавной, даже несмотря на её род деятельности. Она кажется Адриану даже поразительно доброй, будто и не пускает пули людям лишь из-за того, что ей за то заплатили. Даже не так. Её доброта складывается из понимания, а понимающих среди окружения Адриана очень мало. Дверь неожиданно отворилась и показалась Санкёр. Маринетт мгновенно выскочила из угла и наставила на неё оружие. — Где Габриэль? — ровным голосом осведомляется она. Натали кривит губы, на Маринетт из холодных глаз глядит пустота. Но та вдруг сменяется ненавистью. Взрослой такой, мотивированной. Что от одного лишь взгляда по коже девушки поползли мурашки, а пистолет вдруг показался пластмассовым и абсолютно никчёмным. — Он у себя, — отвечает равнодушным тоном Санкёр. — Передайте всем, кто внизу, что я скоро спущусь, мне нужно побыть одной. Надеюсь, подозреваемым это позволительно? Адриан поражённо трясёт головой и неопределенно машет рукой, после чего спешит к отцу. Мари медленно отводит руку с пистолетом и вдруг замечает, что Натали выглядит странно. На лбу испарина, худые руки дрожат… Дюпен-Чен опускает оружие и поворачивается, чтобы пойти следом за Адрианом. Натали трясущимися пальцами вытаскивает из-под рукава заученным движением метательный нож и глядит в спину удаляющейся Маринетт. «Если бы она не привлекла Жака, то всё получилось бы, — нож летит, и Санкёр знает, что попала, пусть и зрение начинает смазываться, будто акварель расплывается по листу, — в любом случае эта девочка лишь убегала от смерти всё время, я избавлю и её от будущих страданий…» На самом деле Натали сама себе врёт. И сама знает это, но продолжает лгать. Её раздражает, что объект её тщательно продуманного плана нарушает ход событий, и рушит последнюю надежду на её будущее с Габриэлем. Подрывает его доверие к ней. Звук завалившегося тела всё ещё отдавался в голове у Санкёр, и она почти победно смеялась, попутно сплевывая в ванной тёмно-багряную и вязкую кровь. И белые стены танцевали перед глазами, а свет пульсировал, вызывая тошноту и сливаясь с учащенным пульсом. — Да, не повезло этой Маринетт, — говорит её мама, растягивая в привычной манере слова и садясь рядом с Натали прямо на прохладный кафель. — Вот как, бывает, судьба складывается. Убийца смеётся сквозь мокрый, режущий лёгкие смех. Она твёрдо уверена, что это галлюцинация. Её мама не расплывается и не пульсирует, как всё остальное, и смотрит как много лет назад — пронзительно-голубыми глазами и тянет накрашенные губы в улыбке. И убийца готова поклясться, что чувствует почти забытый аромат, погребенный вместе с маленькой Натали — запах маминых духов. Санкёр не разбирается в парфюмерии, ей чудится благоухание персиков. — Мама, — зачем-то всё же обращается она к своей галлюцинации. — Почему ты ушла?.. «Мама» смотрит неморгающим взглядом арктических глаз и молчит. — Натали! — раздаётся совсем издали, будто из-под слоёв воды. Женщина вновь склоняется над унитазом, чувствуя как желудок болезненно сжимается, а к горлу по пищеводу движется горячая жидкость, солёная и горькая одновременно. — Это за мной, — шепчет она пустоте ванной комнаты. — Но и плевать. Она усмехается, чувствуя как во рту оседает железный привкус, а язык норовит прилипнуть к нёбу. Санкёр вытирает рукавом рот, шмыгает носом (из которого тоже, кажется, капает кровь) и окончательно сползает на пол. В груди разбивается стекло — громко и внушительно. Царапает сосуды, стараясь их перерезать. «Физическая боль никогда не заглушит моральную, — говорит себе Натали, прикрывая уставшие веки, — но сдохнуть по вине первой можно». Силы окончательно покидают тело женщины, она хочет пошевелить рукой, но сама не понимает зачем. Мысль покидает её голову одна за другой. И она не пытается их больше удержать. Ей снится красивый и бессмысленный сон, в котором много света и огромное синее небо, или же море… И бумажные кораблики, которые она любила пускать в детстве… Значит, не небо то и не море, а река. Вода — это красиво, и ничуть не хуже неба. Только небеса рукой не потрогаешь, а воду — пожалуйста!.. Натали снится долгий и спокойный сон. Без Парижа, убийств и без Маринетт, вынимающей из спины нож и оседающей на пол. В её грёзах хорошо, и не нужно никому ничего доказывать — ни матери, ни Габриэлю… И даже себе. Она видит волнительно потрясающий, но бессмысленный сон, а от того ещё более красивый. И с водой, и с небом и облаками, похожими на корабли… А потом раз — и Натали Санкёр ничего больше не снится.

***

— Габриэль, не пейте ни в коем случае, — говорит отрывисто в микрофон Цуруги. — Мы уже выходим. — Ксавье, давай команду нашим, и открой нам чертовы ворота. Она пытается отравить его. Лука входил в роскошный и одновременно такой холодный особняк со смешанным чувством облегчения и тревоги. Оставшиеся в помещении были рады увидеть музыканта и детектива. Жак даже приподнял уголки губ, завидев уже знакомые лица. Ксавье выглядел сосредоточенным и уставшим, но при виде Цуруги приободрился и расправил плечи. — Где Маринетт? — встревоженно спросил Куффен, уже не стараясь выглядеть спокойным. — Они с Адрианом караулят Натали под дверями, — сообщил Гримо. — Слушай, приятель, не думаю, что с Мари что-то произойдёт, поэтому… Но Лука закусил губу и неуверенно обернулся на переговаривающихся детективов. — У меня плохое предчувствие, — заявил музыкант. — Покажи мне где они. Я не хочу больше быть в стороне, понимаешь? — Ладно, — вздохнул Гримо. Когда они преодолели лестницу и свернули в коридор, то услышали короткое женское ругательство. Увиденное заставило уже и самого Жака пару раз выразиться не самым лучшим образом. В сидящей на полу женской фигуре легко угадывалась Мари. Гримо оказался первым рядом с ней, и обратился к подоспевшему за ним музыканту. — Нужно задержать кровь, — говорит он, поддерживая девушку за плечо. Лука растерянно глядит на растекающееся тёмное пятно между острыми лопатками Маринетт. — Нет, не нужно, — откуда ни возьмись подбегает Кагами и оценивающе разглядывает рану. — Есть риск, что повреждены лёгкие. Подайте мне нож. Детектив внимательно осмотрела лезвие и выдохнула. — Ранение неглубокое, но в больницу её всё равно придётся везти. — Я справлюсь, — бормочет Лука, поднимая Маринетт на руки. Она приоткрывает глаза, и говорит слабым, срывающимся голосом: — Она промахнулась, — Дюпен-Чен вспоминает её тремор рук и бисеринки пота на высоком бледном лбу. — Ей явно не здоровилось… Нужно найти Натали. — Спасибо, Маринетт, — бросает Кагами на ходу и спешит в кабинет Агреста. — Натали не собиралась убивать вас, Габриэль! — провозглашает она, влетая в комнату. — Нам нужно срочно её найти. — Что? — Габриэль подскакивает с кресла. — Если она не пришла мстить мне, значит… Глаза пасмурно вглядываются в напряженные черты лица детектива. — О, какой я глупец, — вырывается у Габриэля. Мужчина сокрушенно покачал головой и твёрдым шагом направился прочь. — Она должна быть у себя, — сообщает Адриан детективу и уносится вслед за отцом. Кагами понимает, что времени крайне мало. — Ксавье, отменяй захват… И звони в скорую, если до сих пор не вызвали. У нас ножевое и попытка самоубийства посредством отравления. — Понял, — доносится из рации спокойный голос Мореля. Комната Натали не заперта, но внутри никого нет. — Она в ванной, — с ужасом осознает Адриан и безуспешно стучится в дверь. — Натали! В ответ не доносится ни звука.

***

Боль не имеет чётких границ. Маринетт знает об этом с тех пор, как убила первого человека в своей жизни. Было больно и ещё очень страшно. И некому было доверить свою тайну, и от того та душила ещё сильнее, по ночам сжимая горло до хрипов. Маринетт знает об этом с тех самых пор, как убила во второй раз, но на этот раз — не случайно. Её пальцы осознанно нажали и отпустили курок, позволяя пуле пронзить чужой затылок. Если болит постоянно, то в конце концов перестаёшь чувствовать. И живёшь как раньше, скрывая за глухо застёгнутым пальто гниющие ранения. Можно не обращать внимания, если не прикасаться. Лука не отходит от неё даже в карете скорой помощи. Держит её холодную ладонь в своих руках и что-то бормочет себе под нос. А в глазах, тех самых, виридианово-глубоких плещется ужас, выступая из-за чернильных пятен зрачков; поёт любовь, наполняя морскую зелень глаз сиянием звёзд; и пытается выжить вера. Маринетт её видит в синих лучиках-прожилках, да и в самом взгляде, направленном на их сплетенные руки, из-под длинных ресниц. — Лёгкие не задеты, но кровопотеря большая, — шелестит где-то рядом голос доктора. Декорации меняются, всё движется в диковинном порядке, будто смотришь в нутро часов. Маринетт думает о том, выжила ли Натали. Её сердце сжимается от почти забытого чувства жалости. И перед тем как забыться, провалившись в бесформенную темноту, сильно пахнущую кровью и хлоркой — Дюпен-Чен чувствует лёгкое прикосновение к щеке, больше схожее с дуновением ветерка.

***

Подоспевшие на помощь Ксавье и Гримо сносят дверь в ванную комнату с оглушительным шумом. Габриэль падает на колени перед неподвижным телом Санкёр и не может поверить, что это она. Кагами оттесняет выпавшего из реальности мужчину и проверяет пульс на холодной шее. Детектив не говорит ничего, только сжимает руки, наблюдая за постепенно растущим осознанием произошедшего на лице Агреста. — Не может быть, — всё повторяет Адриан, наблюдая как медики выносят на носилках тело. — Остановка сердца, — бросает кто-то из них, закрывая чемоданчик. — Нам очень жаль, но кто-то должен поехать с нами, заполнить бумаги. Кагами видит, как изумрудные глаза влажно блестят от скопившихся слёз, и позволяет себе проявить сочувствие. Она обнимает Агреста младшего, поднимаясь на цыпочках, и успокаивающе гладит мужское плечо. — Мы поедем, — отвечает Адриан врачу и смотрит вопросительно на отца. Габриэль растерянно кивает и, сутулясь, выходит из комнаты. Кагами отпускает юношу и виновато глядит на него своими тёмными глазами. — Я бы отправилась с тобой, но нам с Ксавье нужно закончить работу здесь. — Конечно, — выдыхает Адриан и прощается, неловко сжав на мгновение миниатюрную ладошку Цуруги. — Спасибо. — Не за что, — шепчет Кагами в спину удаляющемуся парню. Она делает глубокий вздох, пытаясь забыть въедливый запах остывающей крови и жасмина, которым в комнате погибшей пахло чрезмерно сильно.

***

— Я взяла на анализ немного виски из стакана, который, судя по всему предназначался Габриэлю, определим был ли там яд. Сейчас пришёл отчёт от патологоанатомов. Менделеева снимает очки и подслеповато щурится. — И что там? — Кагами листает записи дела и нетерпеливо щёлкает ручкой. Сосредоточиться у неё получается очень плохо: все мысли пляшут вокруг Адриана. — Отравление рицином*, — поджимает губы Вивьен и отходит к микроскопу. — Поезжай домой, Кагами. Я составлю отчёт только к утру. Цуруги хмыкает. — Не уверена, что буду спокойно спать после всего. Да и надо Адриана навестить… На него слишком много свалилось. — Дело на Габриэля поднимете? — оторвалась от микроскопа Менделеева. Кагами невесело усмехается. — Прямых доказательств нет. Нам не к чему придраться по сути. Да и у него ведь крыша, Вивьен. Криминалистка понимающе щурится и вновь возвращается к работе. — Тогда иди домой, милая, — со скрипучим смешком произносит она. — На тебе лица нет. Цуруги растерянно соглашается и плетется к себе, почти не чувствуя ног по причине усталости. Дело оказалось не просто сложным, но ещё крайне личным: для погибшей убийцы, для Габриэля и для Адриана… Кагами гасит свет в своём кабинете, запирает дверь и медленно идёт на выход, на ходу надевая плащ. — Ты домой, я надеюсь? — ловит девушку в коридоре обеспокоенный Ксавье. — Ага, — сначала лукавит детектив, но потом поправляется. — На самом деле хочу проведать Адриана. — О, — опускает голову Морель и удобнее перехватывает в руках папки с бумагами. — Слушай, завтра возьми выходной, а я уж разберусь со всем остальным сам. Ладно?. А Кагами неожиданно для себя соглашается — она не против провести день дома, отрешившись от недавних событий, оставивших неприятный осадок.

***

Адриан выглядит спокойным. Задумчиво смотрит куда-то мимо своего изысканного рояля посреди комнаты, да запускает длинные пальцы в чёрную шерсть кота. Плагг довольно мурчит и жмурит светло-зеленые глаза, похожие на фонари. Кагами без зазрения совести разглядывает молодого человека, ищет в нем признаки травмы, отчуждения или ещё чего… — Я правда в порядке, — нарушает он тишину, поднимая пронзительный взгляд на Цуруги. Та смущается от чего-то очень сильно, но виду не подаёт. — Это хорошо, — говорит она и усаживается рядом с Адрианом на светлый диван. — Но в случае чего ты всегда можешь рассчитывать на меня, Адриан. Агрест не отвечает, только смотрит внимательнее прежнего и даже забывает про кота на руках, отчего тот обиженно спрыгивает с колен и важно уходит. «Я знаю и ценю это, мой отважный детектив», — хочет произнести Агрест, но даже улыбнуться почему-то не может. От волос Кагами пахнет гвоздикой, а в глазах обманчиво-мягких, отражаются жёлтые и оранжевые огни вечернего города, что за окном. Адриан переводит взгляд на её упрямые губы и вспоминает, что поцелуи говорят красноречивее слов.

***

Лука помнит, как она наконец очнулась, открыла глаза и посмотрела затуманенным взором сначала в потолок, а потом на него. Удивление. Оно выразительно разливалось в синеве глаз. — Мари, — произносит музыкант и бережно берёт её тонкую руку в свои. — Извини меня. Дюпен-Чен непонимающе сводит брови к переносице. — О чём ты? — Меня не было рядом, — сухо поясняет Куффен и отводит глаза. А потом Лука помнит, как Мари поднялась с трудом в постели, усаживаясь, и притянула свободной от прозрачных трубок рукой, его к себе, чтобы нежно поцеловать. — Ты был рядом чаще, чем любой другой. «Гордиться здесь нечем», — думает Лука, но решает больше не поднимать эту тему. Мари помнит водную синь полюбившихся глаз и прикосновения музыкальных пальцев, по вине которых под её кожей вырастали цветы. А ей всё казалось, что у неё там давно выжженное поле. Маринетт помнит как щекотали её лицо бирюзовые волосы, и пахли они по-прежнему миндальным сандалом. Жак пришёл в тот день, когда Мари выписывали. Куффен едва заметно напрягся: всё ещё живо помнил тот инцидент с пистолетом. — Ты знаешь про Натали? — тихо спросил Гримо, прислонившись к косяку двери. Мари мрачно кивнула. Она ещё не определилась, что чувствует по этому поводу, да и её голову занимали другие вещи. Например, они всё ещё не поговорили по-настоящему с Лукой. Они избегали с какой-то детской условностью темы прошлого Маринетт, будто если не говорить, то ничего и не существовало такого страшного. Монстра под кроватью нельзя обнаружить, если не заглядывать под неё. — И что теперь? — задаёт вопрос Дюпен-Чен. Сизые глаза скользят по тускло-розовым стенам палаты, избегая пытливого взгляда Маринетт. — Габриэль теперь не в деле, — заявляет наконец Жак и улыбается печально, видя облегчение на фарфоровом лице убийце. — Мы легко отделались, Мари. — Легко, — повторяет отстраненно девушка и косится на мрачного Куффена. — Что будешь делать дальше, Жак? Гримо встряхивает кучерявой головой и прячет руки в карманы. — Сестра давно ждёт меня в Брюсселе. Мари кивает понимающе и закусывает губу. — Удачи, — желает она искренне и добавляет, прямо глядя в лицо киллеру. — И спасибо тебе… За всё. Жак смущенно улыбается и пожимает плечами. — Пожалуйста, — роняет он и переводит взгляд на Луку. — И я помню наш разговор после того дела с Джаггедом, про влюбленность… Маринетт предупреждающе хмурится, но Жак продолжает. — Бывают исключения, Мари.

***

Бегать бесконечно невозможно — они оба понимают это. И время поговорить пришло. Осознание этого таится в мягких тёмных углах комнаты. Дождь умиротворенно стучит снаружи, ветер обреченно швыряет капли в стёкла. Звук зажигалки ложится на незатейливую, но приятную мелодию. Оранжевый росчерк выхватывает из сумрака лица двоих. Музыкант прерывает игру, чтобы пододвинуть к Маринетт пепельницу. — Спасибо, — произносит она. — Ты сменила сигареты, — задумчиво констатирует Куффен. Дым больше не пахнет вишней. — Да уж, — скомкано отзывается Мари и выпускает очередную струю дыма. Лука понимающе улыбается и возвращается к игре, краем глаза любуясь девушкой. Он никогда не смирится и не привыкнет к ней. Маринетт звучит в его сердце самой правильной и при том даже безобразной в этой правильности мелодией. — Странно, — промолвила Дюпен-Чен, созерцая фиолетовый кончик тлеющей сигареты. — Я приехала больше месяца назад в Париж, чтобы убить человека. — И кто это был? — спокойно спрашивает Лука, хорошо зная ответ. Маринетт замечает, как он откладывает гитару, она не оборачивая головы, чувствует себя под прицелом его проницательного взгляда. — Ты, — выдыхает она ответ вместе с дымом и сосредоточенно тушит окурок. — Это был ты. Её глаза — расплавленный сапфир. Смотрят печально, отчаянно. Мари молчит и ждёт приговора. — Я знаю, — признаётся музыкант. — И знаю, что единственной причиной, почему я всё ещё здесь стало предательство Натали. Маринетт закрывает глаза, ощущая как сердце застывает поперек горла. — Нет. Я не говорила, но… Если бы ты реально стал моим заказом, я убила бы заказчика, но не стала бы… Дюпен-Чен замолкает, боясь посмотреть в лицо Луке. — Я польщён, — роняет он тихо, и пальцы его обвивают её запястье. Девушка смотрит на него, и обнаруживает смеющееся море глаз. — Но я всё равно убийца, Лука. На моей совести больше тридцати человек, — продолжает она, не в силах отвести взгляд. — Я убивала без смысла, без мотива. Просто я знала, что мне заплатят. И постепенно я… Начала забывать, кем я была раньше. — Паршиво, — произносит музыкант. — Но теперь тебе не обязательно заниматься этим, не так ли? Я ведь правильно понял ваш разговор с Жаком? Но Маринетт не отвечает, лишь кривит губы, будто пытаясь улыбнуться через силу. — Неужели тебе не омерзительно? — допытывается она, заглядывая в лицо парню. Но тот лишь качает головой. — Ты убивала не ради развлечения, — рассудительно произносит он. — И знаешь, я не делю мир на чёрное и белое. Маринетт не отвечает, её щеки горят, и она радуется, что в комнате полумрак. Лука притягивает её к себе, осторожно обнимает хрупкие плечи и целует в губы — трепетно и пытливо. — Я люблю тебя, — признается он позже, прикасаясь губами к шее Мари. Слабые лучи рассвета пробивались через плотные, мрачные слои облаков, сгустившихся над городом. Свет играл на обнаженной коже любовников, путешествовал по спутанным волосам и утопал в тени переплетенных тел. — И я тебя люблю, — отзывается Мари серьёзным голосом. Лука улыбнулся счастливо куда-то ей в волосы. А проснувшись ближе к полудню, обнаружил рядом лишь пустоту и запах ирисов, почти выветрившийся из комнаты. На звонки ему отвечал раз за разом автоответчик. А самой Мари вновь и след простыл. Если бы музыкант знал, что больше не увидит её, то не позволил бы себе сомкнуть глаз ни на миг.