Кузнечик

Никто уже не называл его Кузнечиком, да здесь и некому было вообще как-то его называть. Но в глубине души он навсегда оставил себе это прозвище, придуманное Сережкой. Он оставался Кузнечиком, когда уехал поступать, чтобы никогда больше не вернуться домой. Он оставался им, когда поселился в лесу — в память о дедушке. Сначала мечтал переехать в его дом, но тот сгорел через год после дедушкиной смерти. И Кузнечик решил, что так даже лучше. Новая жизнь на новом месте. После маминого выкидыша отец его не трогал, и Кузнечик наказывал себя сам, потому что быть во всём виноватым оказалось невыносимо. Чувство вины за конкретно это злодеяние со временем притупилось, но привычка резать себя осталась, и от нее Кузнечик смог избавиться только намного позже. Выход, найденный им, оказался неожиданно простым: уединение. Выучился, не заводя близких знакомств, нашел работу, не требующую контактов с людьми, и окончательно заперся в своем мирке. Никаких взглядов, никаких разговоров. Нет людей — нет проблем. Гармония с природой, тишина, долгожданные собаки и кошки. Черепаху, правда, так и не завел. С родителями и старшей сестрой не общался — не чувствовал потребности. Письма матери аккуратно хранил, но не отвечал на них. Номер телефона дал только Сережке, но тот звонил редко, занятый собственной жизнью. И это было хорошо, Кузнечик не хотел никому мешать. Олю в последний раз видел на летних каникулах, когда она поступила в цирковое. Мог бы, наверное, разыскать ее, но не хотел. В родной город ездил только однажды — хоронить нелепо погибшего Сережку. Хотелось отругать его, крикнуть, что вся эта затея с мотокроссом изначально была идиотской, но вот он лежал в гробу, глупый бесшабашный Сережка, и наверняка сам всё понимал. После этого Кузнечик не стал снова себя резать, не хотелось. Наоборот, неожиданно наступило умиротворение. Когда умерли его питомцы, он не стал заводить новых. Чем меньше ответственности, тем спокойнее. Жить себе, работая удаленно, чтобы никто не приставал. Никого не любить. Ни о ком не плакать. Идеально. Всё шло по плану, пока однажды не позвонила овдовевшая Синявка и не сказала: — Кузнечик, у меня к тебе большая просьба.