Кузнечик

— Как там твоя Синявка? — спросил Кузнечик. С последнего урока их отпустили, и поэтому он шел домой не один, как обычно, а с Сережкой. — Не Синявка, а Таня, — строго сказал Сережка, и Кузнечик улыбнулся. — Хорошо, как Таня? — Ей на день рождения собаку подарят, — вздохнул Сережка. — Ее мама спросила, что она хочет, и Таня попросила собаку. Я тоже хочу собаку, — добавил он. — Нельзя нам собаку, — поспешно запротестовал Кузнечик. Неизвестно еще, как отец отреагирует, когда собаке вздумается погрызть туфлю или сделать лужу на полу. Да и мама не разрешит. — Нельзя, — снова вздохнул Сережка. — Ничего, с Синявкиной будешь играть… То есть с Таниной. — Я, когда вырасту, много-много собак заведу, — сообщил Сережка. — Я тоже. И котов. И черепашку еще. — И хомяка. — Не надо хомяка, они мало живут. — Ладно, не надо. — А что ты ей подаришь? — спохватился вдруг Кузнечик. — Ну, Тане… Сережка покраснел. — Надо что-то подарить? — Наверное, раз она уже не Синявка, а Таня. Сережка сердито ткнул его в бок, и Кузнечик фыркнул, поспешно отступая на безопасное расстояние. — Серьезно, хоть цветов с клумбы нарви, — посоветовал он. — Угу, — угрюмо пробормотал Сережка. — А как там Ткачиха? — Не Ткачиха, а Оля, — поправил его Кузнечик. — И нечего смеяться, она всегда была Оля. В цирковое поступать собирается… За разговорами они незаметно дошли до дома. Первым делом поставили чайник, залили кипятком старую заварку, сделали бутерброды с маргарином и грушевым вареньем. Потом учили уроки, загружали в старенькую «Сибирь» простыни и пододеяльники и по очереди держали выскакивающий при отжиме шланг. Потом с работы пришел отец и затребовал дневники. Кузнечик свой показал без тревоги: две пятерки, четверка, ни одного замечания. Отец молча вернул ему дневник и потянулся за Сережкиным. Нахмурился. Кузнечик почувствовал, как по телу стройным маршем пробегают мурашки. Вот ведь балбес этот Сережка, неужели двойку схватил? И так спокойно болтал обо всякой ерунде всё это время… Отец бросил раскрытый дневник на стол и куда-то ушел. Кузнечик тут же кинулся читать. «В классе вши, проверяйте головы!» Всего-то? Значит, отец за увеличительным стеклом пошел, вшей искать будет. Но отец вернулся с ножницами, бритвой и газетой. Сережка, увидев это, ойкнул и поспешил уточнить: — У меня вшей нет, Галина Ивановна всем так написала! — И не будет, — сказал отец, расстилая газеты и ставя по центру табуретку. — Садись. Сережка растерянно подчинился, и Кузнечик с ужасом смотрел, как отец быстро, небрежно срезает его не по моде длинные кудряшки, а потом сбривает остатки волос напрочь. Бедный Сережка! Ему же еще к Синявке на день рождения идти… И в классе засмеют, решат, что вши. Сережка тоже это понимал и всё отчетливее шмыгал носом. Кузнечик торопливо заявил, не давая себе времени струсить: — У нас в классе тоже вши. Светлана Николаевна просто писать не стала. Быть лысыми вдвоем оказалось ничуть не веселее, но зато не приходилось смотреть на Сережку и чувствовать стыд за собственную нетронутую шевелюру. А отцу влетело от приехавшей на следующий день мамы, и Кузнечик не мог подавить глубочайшее удовлетворение. Хоть какая-то справедливость… Впрочем, родители ругались на кухне весь вечер, ругались громко, так, что было слышно и в спальне, и что-то подсказывало Кузнечику, что дело не в пропавших волосах. Мама, например, говорила: — Я так хочу. А папа спрашивал: — Сдурела? И добавлял: — Не вытянем. А мама ему: — Мы же накопили. А он ей: — Мы на машину копили. Что, всех рожать, что ли? Тут уж Кузнечик всё понял и посмотрел на Сережку, тоже слушавшего ругань на кухне. — Мама рожать будет, — сказал Сережка. Кузнечик мрачно кивнул. — Если девочка, то Алиса, — быстро сказал Сережка. — А если мальчик, то Алексей, — немного подумав, предложил Кузнечик. — Почему Алексей? — А почему Алиса? Они переглянулись и синхронно пожали плечами. Мама не спешила делиться с ними своими новостями, и Кузнечик с тревогой наблюдал за ней. Он не совсем представлял себе, как избавляются от детей, которых передумали рожать, но для этого же надо лечь в больницу? Мама перестала ездить за джинсами и временно помогала тете Наташе в палатке — пока новую продавщицу не нашли, как она говорила. И дома она появлялась каждый вечер. Значит, будет рожать? Очень хотелось спросить у нее об этом, но Кузнечик не решался. С отцом мама была не совсем в ссоре, но какое-то напряжение чувствовалось. Она сидела всё чаще в кресле в большой комнате и вязала, а отец предпочитал проводить вечера на кухне. Как будто прятались друг от друга. Вот и в этот вечер отец мрачно зарылся в свою газету, пока Кузнечик мыл посуду. Сережка в спальне учил наизусть стихотворение, а мама в своем кресле вязала и слушала «Поле чудес». — Чайник поставь, — сказал отец. Кузнечик почувствовал, как в нем снова всколыхнулась тщательно подавляемая ненависть. Чтобы поставить чайник, ему придется отставить в сторону жирную сковородку, вымыть и вытереть руки, налить в чайник воды, зажечь плиту, а потом снова браться за сковородку. И еще протирать после нее стол, потому что наверняка мокрый след останется. А отец мог бы и сам всё сделать, ему просто лень вставать. Но пришлось подчиниться, потому что выпрашивать порку не хотелось. Чайник закипел, и отец велел: — Налей мне в кружку. Кузнечик во второй раз отставил недомытую сковородку, вымыл и вытер руки, бросил в отцовскую любимую чашку пакетик чая, который отец покупал исключительно для себя, налил кипятка почти доверху, поставил чашку на стол. Собрался было вернуться к сковороде. — Сахар, — сказал отец. Бросил в чашку два куска сахара, сунул красивую ложку с рябинками. Отец наконец оторвался от газеты, посмотрел перед собой. Встал, взял чашку, подошел к раковине, вылил чай прямо на сковороду, которую Кузнечик споласкивал под краном. — Перемывай. Под нос растерянному Кузнечику ткнулась чашка с едва заметным подтеком возле отбитого ушка. Руки медленно опустили в раковину сковородку, как-то сами по себе взяли чашку и с размаху хряснули ею об пол. Глаза встретились с отцовскими и без труда прочитали в них ясное, отчетливое намерение убить. Кузнечик опомнился первым и рванул прочь из кухни, по коридору, в ванную. Там есть шпингалет, можно запереться. Шпингалет вылетел из дээспэшной двери при первом же рывке, но Кузнечик уже нырнул рыбкой под ванну, с трудом протиснулся под самым низким местом в центре и залег у стенки, где ниша была немного просторнее. Вцепился руками в ножку ванны — хрен достанешь. Задышал, вдруг вспомнив, как это делается, тяжело и прерывисто. Кровь пульсировала, отдаваясь эхом в барабанных перепонках, и Кузнечик безоговорочно верил, что отец его убьет за эту чашку. Да он так и орал страшным голосом, стоя где-то совсем близко: — Убью! Кузнечик зажмурился, понимая, что его вот-вот выдернут из-под ванны — если понадобится, то по частям. Слышал тяжелое дыхание отца, какую-то возню. А потом закричала раненой чайкой мама, какие-то невнятные слова смешивались с бодрым голосом Якубовича: — Сектор-р «Пр-риз» на барабане! Кузнечик понял, что он почему-то больше не в центре внимания, но это уже не имело значения, всё поплыло перед глазами, он попробовал было перенестись силой мысли к дедушке в деревню и даже увидел вокруг себя уютный пахнущий старым сеном чердак, но потом вернулся к холодному брюху ванны и тишине. Якубович — и тот замолчал. Только всхлипывал в спальне Сережка, и Кузнечик поспешно вылез, чтобы его успокоить. Отец сидел на полу в коридоре возле мамы и на Кузнечика даже не посмотрел. И Кузнечик прошмыгнул поскорее к Сережке. Маму увезли на скорой. Отец поехал с ней, потом вернулся один и молча вытер кровавую лужицу с пола в коридоре. Сережке и Кузнечику он ничего не сказал, а спрашивать они побоялись. Когда мама наконец вернулась, Кузнечик с Сережкой опасливо посмотрели на нее, но задавать вопросы не стали. Мама обняла их обоих, капая слезами на едва отросшие ежики волос. Поздно вечером, так и не уснув, Сережка прошептал Кузнечику: — Если у меня родится сын, я его назову Алексеем. А ты свою дочь Алисой, ладно? — У меня не будет детей.