Let me live my life

      Новый мир, в котором Зольф оказывается, совсем не похож на привычный дом, и централовские улочки по сравнению со слоем густой пыли, ложащейся на ботинки кажутся самым уютным, безопасным на свете местом.       Берлин — грязный город. Не похоже совершенно, что к нему, утонувшем в копоти да запахе машинного масла, возможно привыкнуть. Возможно выцепить из плотной дымки, вставшей в горле комом, очертания до боли знакомой руки.       Берлин вполне заслуживает того, чтобы быть стёртым с лица земли.       Зольф Кимбли надеется, что всего лишь пришёл сюда раньше, и Арчер, в последний раз которого он видел в стенах чужой квартиры, крепко обнимая за пояс на прощание, всё ещё там, всё ещё жив — знает и холодеет от мысли, что тот не выжил бы после Лиора.       И если собственная жизнь кажется ему нелепой иллюзией, недостойной существования, то скручивает мерзко живот от осознания: Фрэнк Арчер не заслуживает подобной участи. Он не был убийцей и плохим человеком, несмотря на то, что всегда пытался убедить каждого в обратном. За показной грубостью и холодностью, крылось что-то иное, не надломленное ещё, и непрошеной нежностью оседало на старом шерстяном одеяле, которым полковник укрывал обнажённые плечи. Засыпал почти под утро, но неизвестным чудом просыпался раньше — никогда не выглядел усталым и первым приходил на кухню.       И всё же…       Всё же Арчер не из тех, кто усидит спокойно дома — дай волю, он сбежит, разорвёт цепь на шее и бросится в самое пекло. Пока другие бегут, и война рушит чёртов городишко, Зольф понимает, что его Фрэнк вопреки всему останется на поле битвы. Беды не избежать, такие, как он, не доживают до старости.       Поэтому, когда трагедия всё-таки случается, Кимбли упрямо твердит себе, что он должен был погибнуть первым тогда — и Арчер смирится, скорее всего, заведёт семью наконец, остепенится и сбежит из чёртовой армии, сломавшей всю его жизнь. Спасётся, перестанет грезить войной, в которой ничего, кроме смерти, оседающей на ладонях порохом.       Раздолбанный асфальт под ногами напоминает рвотную массу — Зольф недовольно фыркает, каждый раз наступая в лужу и увязая в ней почти по колено. Арчер, он думает, давно уже вспылил бы, утащил под локоть туда, где суше, где чище.       И это такое странное чувство, когда в толпе мелькает вдруг знакомое вытянутое лицо, хмурятся недоверчиво тёмные тонкие брови, тут же поднимаясь вверх.       Пока остаются считанные секунды, и воздух вокруг них не раскаляется от очередного взрыва, Зольф рассматривает мужчину на против: уже не военный, но сходство очевидно. На нём — просторный белый халат, кое-где измазанный бордовым, худые запястья и мешки под глазами. Непривычно не видеть синевы на плечах — всё во взгляде, и ужас, промелькнувший на лице от осознания, выбивает из Кимбли воздух.       Он погиб тоже. Он здесь, и невозможно ошибиться.       — Фрэнк? — дрожащая ладонь хватает острый локоть уже, казалось бы, стремящегося сбежать мужчины — опущена голова, дрожат костлявые плечи, хотя город пылает огнём.       Берлин — очередной Ишвар, заслуженно горящий в собственном бензине.       — Ты… вы ошиблись, — голос слабый, утомлённый, но это точно он — всё такой же хриплый, и нотки волнения в нём заставляют Кимбли потянуть на себя за руку, крепко стиснуть в объятьях. Нет, он не может ошибиться теперь уже, — Простите, я спешу.       Снаряд взрывается в десяти метрах от них, Зольф всё ещё помнит, как служил на Востоке, потому стремглав тянет бывшего, теперь уже, полковника в сторону заброшенного здания — здесь огонь ещё не успел добраться до бетонной застройки. Где-то вдалеке вопят истошно раненные солдаты, смрад и горечь наполняет грудь.       — Я не могу ошибиться, — отрезает Зольф и мотает головой упрямо, когда низкий потолок над их головами перестаёт трещать, треснувший пополам, — Я искал тебя, чёрт подери, два месяца, Фрэнк. Я хотел лишь верить, что с тобой всё в порядке, но ты здесь. Ты со мной, потому что случилось страшное, ведь так?       Иногда впору его, безобразно чопорного, ненавидеть за эту ублюдскую способность не менять выражение лица во время разговора — именно сейчас, когда Кимбли так важно узнать правду, человек с лицом Арчера поджимает губы, взирает с прохладным недоверием и сердится почти.       — Ты не можешь им быть, — вместо ответа отрезает он, и слышно даже, как скрипит песок на его пожелтевших зубах — в некогда аккуратных, теперь растрепанных волосах грязь, следы крови на пальцах и под отросшими ногтями. Кимбли только сейчас замечает пару плотных резиновых перчаток, торчащих небрежно из кармана сомнительной чистоты халата, — Ты не он.       — Фрэнки, — Зольф взывает в отчаянии, хватает за худые щёки ладонями. Голос предательски дрожит, но не от страха быть убитыми очередным снарядом — к чёрту город, пусть рухнет к их ногам. Страшно только потому, что неясно в этот момент, обман это или нет, взаправду ли он здесь, или просто отражение, — Ты меня не помнишь?       За всё время, проведённое вместе, Багровый так и не научился до конца понимать его. Лжёт или говорит правду, плачет ли за закрытыми дверями комнаты, расстроен или напуган — Фрэнк Арчер не плохой человек, не убийца. Он двуличен, и порой Кимбли думается, что лучше бы он убивал.       — Ты тоже думаешь, что я сумасшедший? — брови у собеседника хмурятся, и Кимбли готов поклясться, что не мог ошибиться — только Арчер может смотреть так, и вздрагивать неуверенно, и прижиматься к грязной стене, то ли готовый броситься зубами вперёд, то ли закрыться от страха ладонями, — Если это такая шутка, то прошу, уйди, оставь меня.       Неужели это то, чего ты хочешь, Фрэнки?       Рискнуть или поддаться порыву, оставить его здесь — выбор очевиден и одновременно сложен, как никогда. Ведь если ему лишь кажется, то такого удара не пережить даже закалённому трудностями Кимбли. А он? Что будет с ним, если оставить?       Война — это не для Фрэнка, хотя он жаждет её до сих пор. У него из кармана выглядывают перчатки, он пропах медицинским спиртом и формалином. Врач? И снова вдалеке от боевых действий — это было бы забавно, если не так грустно.       Всё написано у Зольфа на лице: Арчер, уже не полковник, видит это и сам, на момент начинает казаться, тянет измазанную засохшей кровью ладонь.       — Да, сумасшедший, — не звучит как оскорбление, ни разу. Кимбли решает рискнуть всем, и сжимает грязные пальцы, не брезгуя совершенно — мало ли, чем именно занимается Фрэнк на новой своей должности, — Как и я сумасшедший. Потому что не смог тебя забыть.       Берлин — город несбыточных надежд, утонувший в трупах. Арчер мог бы рассказать Зольфу обо всём: о том, как на его столе всё больше и больше тел, мужчин и женщин, военных и гражданских. Он с ними возится, и все они внутри похожи друг на друга — взвешивать сердца, рвать рёбра он привык. Ко всему привыкаешь, в общем-то, это ничуть не сложнее бумажной работы.       Кимбли мог бы рассказать Фрэнку, как скитался по узким улочкам, надеясь выцепить — хоть где-нибудь — знакомое до боли отражение в лопнувших от взрывах витринах. Алхимия неподвластна ему больше, но круги — его клеймо — светятся сквозь дым, сквозь пыль от осыпающегося потолка. Арчер видит и что-то в нём меняется.       Он весь дрожит — не от страха, не от отвращения. Знает, что это не очередной кошмар, и тянется к Багровому, утыкаясь ему в плечо покрытым копотью лицом.       Кимбли мог бы рассказать, как подрабатывал то тут, то там — варил кофе в местной забегаловке, хозяина которого, впрочем, давно уже препарировал местный патологоанатом, скрывающийся под псевдонимом. Кимбли, впрочем, необязательно знать, что доктор Марсель и есть его Фрэнк.       Фрэнку Арчеру необязательно говорить, что каждый раз, откидывая простыни с обезображенных, отмеченных войной лиц, боится увидеть то, в ночных кошмарах преследующее его пустотой янтарных глаз.       Берлин — город, ломающий судьбы, город презрения и ненависти к самому человеку. Это их Ишвар, из которого они бегут, крепко держась за руки, на казённом автомобиле, чтобы, может быть, теперь вернуть себе свои настоящие, давно забытые имена.