голод

      Жизнь в заброшенном поместье мало чем отличалась от жизни в деревне. В ней были свои хорошие и плохие стороны, которые Чимин узнавал постепенно, с каждым днем раскрывая для себя все больше черных и белых оттенков. К примеру, в деревне Чимину приходилось работать изо дня в день. Его работа не была тяжела — он стирал грязное белье, мыл полы и прибирался в комнатах, а самым худшим в ней был, наверное, въедливый запах рвоты, встречающийся в каждом уголке таверны. В поместье ему не приходилось встречаться ни с чем, похожим на рвоту, тем не менее он много трудился, пытаясь очистить некоторые комнаты от пыли и паутины.       Поместье было большим и имело множество разных комнат, не каждую из которых Чимин успел посетить за то недолгое время, что провел в нем. Юнги не желал показывать ему дом, но послушно сопровождал его, если Чимин решался самостоятельно исследовать коридоры, в которых, казалось, можно было заблудиться. Первым делом Чимин узнал, какая из комнат принадлежала Юнги: это была красивая, скромно обставленная спальня с широкой кроватью и громоздким письменным столом, вокруг которого были разбросаны скомканные листы бумаги.       — Ты все еще живешь здесь? — спросил тогда Чимин, поднимая с пола один из листков. Тот пожелтел от времени, а внутри него было несколько перечеркнутых строк, написанных столь наклонным и размашистым почерком, что понять его было невозможно.       — Мне не нужен сон, — ответил Юнги.       — Но ведь это твое место, — Чимин задумчиво провел по чернильным строчкам. Они принадлежали руке Юнги, и ему казалось, что, поняв их, он смог бы оказаться к Юнги ближе. — Личное.       — Я не нуждаюсь в таком месте.       Чимин собрал с пола все бумаги, аккуратно расправил их и сложил в стопку, которую оставил на краю чистого стола, где лежало лишь несколько необходимых предметов. Он хотел бы изучить каждую букву, написанную в этих письмах, и, может быть, прочитать их со временем.       — Могу ли я жить здесь? — спросил он.       — Если хочешь, — равнодушно отозвался Юнги.       Комната нравилась ему тем, что казалась гораздо больше, чем была на самом деле. Вещей в ней было немного: кровать, стол, небольшой, но мягкий диванчик с посеревшей тканевой обивкой, громоздкий платяной шкаф и — пианино. Чимин не знал, как назывался этот предмет и что он из себя представлял, но Юнги в коротких фразах рассказал ему о музыкальном инструменте с множеством клавиш, каждая из которых могла издавать разный звук. Пианино было красивым, с резной крышкой, и Чимин убрал с него паутину в первую очередь.       — Как оно работает? — завороженно спросил он, чувствуя то самое любопытство, которое испытывал всегда, когда встречал незнакомые вещи.       — Нужно нажимать, — сказал Юнги. Его длинные бледные пальцы легли на клавиши и слегка надавили — ровно настолько, чтобы клавиши провалились чуть ниже, и из самых недр загадочного инструмента раздались низкие, глубокие звуки. Чимин сперва испугался, но затем попытался повторить.       — Это не похоже на музыку, — заметил он, нажимая клавишу за клавишей.       — Потому что музыка — это не простой набор звуков. Каждый из них должен быть слит с другим, как слова, когда ты их произносишь. Каждое твое слово образует единую речь, смысловой поток. Звуки тоже. Но звуки музыки, в отличие от звуков речи, воспринимаются на ином уровне. Они более эмоциональны, чем логичны.       Чимину нравилось, когда Юнги разговаривал с ним. Эти моменты были редки, но драгоценны для него, и каждую беседу он запоминал и даже испытывал горячее желание записать, потому как чувствовал, что Юнги говорил особенные вещи. Его речь не была похожа на речь никого из тех, кто когда-либо Чимину встречался. Быть может, в чем-то его манера походила на манеру Господина — то же изящество, то же произношение, отличное от деревенского грубого говора, но слова Господина были сухими, бесчувственными, когда лицо улыбалось, в то время как на лице Юнги, холодном, не было ни единой эмоции, но его слова звучали, как… как музыка, которую Чимин представлял чем-то необыкновенным, почти волшебным.       Чимин предположил, что когда-то Юнги любил играть на пианино, если оно стояло в его комнате наряду с другими необходимыми вещами. Тем не менее Юнги смотрел на инструмент отстраненно, его глаза были тусклыми и не выражали интереса. Когда Чимин попросил сыграть что-нибудь, он отказался.       Кровать была столь широкая и столь мягкая, что Чимин, присев, не смог поверить, что люди в действительности могли спать на чем-то столь мягком. По сравнению с этой кроватью его тонкий матрас, из которого давно вылезла половина перьев, а другая половина свалялась комками, казался деревянным, как те доски, на которых он был постелен. В пыльных простынях было множество клопов, они же падали с балдахина, стоило лишь Чимину притронуться к ткани, но это не казалось ему ужасающим — не после того, как он увидел столь прекрасную кровать, спать на которой, вероятно, было то же удовольствие, что и сон на облаках.       Кроме этой невеликой работы Чимин неожиданно для себя обнаружил приятным то обстоятельство, что в поместье не было людей, кроме него и Юнги. Он никогда не любил деревню, но и не мог представить себе жизнь далеко от нее. Одиночество, тишина и простор поместья напоминали ему о детстве, когда отец отправлялся в город, а он придумывал всевозможные игры лишь для самого себя. Это чувство ностальгии казалось для него счастьем, ведь в те времена он был беззаботным ребенком, а его отец был жив и заботился о нем. Юнги неприкаянным духом слонялся из комнаты в комнату, иногда составляя ему компанию, и однажды Чимин спросил его:       — Раньше здесь жила твоя семья?       — Да.       — Ты съел их?       — Да.       На вопрос, почему он это сделал, Юнги ответил, что он лишь был голоден. Чимин не понимал, но что-то внутри подсказывало ему, что ничего более знать у него не было необходимости.       — Как давно это было? — поинтересовался он, обхватив свои колени руками. Они сидели на небольшом выступе в гостевом зале, и со стены на них смотрела большая картина, изображающая множество людей с разными выражениями лиц. Каждый из них был занят разговором или играл на каком-нибудь музыкальном инструменте. Позади, вдалеке, был изображен красивый город и высокий мост.       — Я не помню. Так давно, что время стерло их лица из моей памяти. Остался лишь вкус.       Чимин обнаружил, что ничего внутри него не откликнулось на эти слова — не было ужаса, страха, отвращения. Он привыкал к сущности Юнги с такой легкостью, словно они были рождены из одной утробы для того, чтобы сойтись однажды вновь.       — В моей семье было два ребенка, не считая поздней сестры, погибшей еще до рождения. Кроме меня также был мой младший брат.       — Ты любил его?       — Я желал ему смерти. Каждый день нашей жизни.       Чимин нахмурился, смущенный его словами. Юнги не выглядел расстроенным или разозленным, он отзывался о своих чувствах, как о чем-то давнем, прошедшем и естественном — как о талых водах, стекающих к озеру, как об опавшей осенней листве. И все же Чимин опасался, что это была лишь маска, за которой пряталось страшное лицо.       — Почему?       Оставив вопрос без ответа, Юнги покинул гостевую комнату и исчез; в тот день Чимин его больше не видел.       Первые несколько дней раненные ноги изнывали от боли. Ногти на пальцах были обломаны, кое-где растертые до мяса мозоли загноились и воспалились. Чимин думал, что умрет, его безостановочно лихорадило, а беспорядочный и обрывистый сон был мучением и приносил лишь неясные кошмары, которые невозможно было отличить от реальности. Каждый день по несколько раз Юнги брал его ноги и облизывал. Он высасывал гной и вылизывал все раны до тех пор, пока Чимин не переставал чувствовать что либо, кроме прохлады на мокрых от слюны ступнях, и не терялся в беспамятстве темных и пустых сновидений. Сквозь уплывающее сознание он мог ощущать, как зубы Юнги легко покусывали его пятки и поднимались к лодыжке. Это казалось ему беспокойным и… волнующим, но он был столь слаб, что не мог даже запомнить эти моменты.       Довольно скоро его болезнь пошла на спад, и это казалось Чимину настоящим чудом. Он снова мог ходить, но все же, несмотря на это, Юнги продолжал притягивать его ноги к себе каждый вечер и с таким наслаждением вылизывать их, словно его кожа была медом. Чимин ничего не спрашивал — он чувствовал себя странно, но втайне испытывал необычайное удовольствие от этих жестов.       Однажды Юнги, глядя на то, как он жевал мясо, взял его руку и стал покрывать укусами — мягкими, нежными. Казалось, ему это нравилось, он был самозабвенно увлечен этим в течение нескольких минут. И Чимин, чувствуя холодную дрожь, что расползалась по позвоночнику, позволял ему это.       В шкафах поместья Чимину удалось найти не только старую и истрепанную, но пригодную для ношения одежду, но и добротные ботинки. Он выходил на улицу и прогуливался по двору, окруженному каменной оградой. Только лишь покинув поместье спустя три дня истязаний болезнью, он понял, как сильно соскучился по свежему воздуху, по серому небу, по влаге дождя и запаху сырой земли. Ветер гнал дымчатые облака над его головой, с высокой травы на каменную дорожку падали крупные капли утреннего дождя. Грязные рыжие волосы намокли и прилипли ко лбу.       Юнги в тот день стоял в дверном проеме на широком крыльце. Он не выходил под дождь, лишь молчаливо наблюдал за Чимином, который пытался смыть влагой грязь со своих ладоней.       — Как далеко мы от деревни? — спросил Чимин, обернувшись к нему. Бледная фигура Юнги казалась призраком, навсегда запертым внутри пустого, всеми забытого дома посреди поляны.       — Деревня находится по ту сторону холма.       — Так далеко… — пробормотал Чимин. — А как ты… питался все это время? Никогда прежде я не видел тебя так близко к деревне, и люди не умирали столь часто, как в последние дни.       — Поместье находится неподалеку от тракта, который ведет в соседний город. Это основная дорога, по ней провозят торговый груз и почту, но в основном люди перебираются с места на место, в ту сторону и в обратную.       — Но если у тебя все это время была эта дорога, тогда почему ты пришел в нашу деревню? — Чимин обхватил себя руками. Его одежда вымокла, и под дождем становилось все холоднее.       — Однажды я был там. Возможно, десять лет назад, — ровным тоном ответил Юнги. — В лесу я встретил человека. Он был напуган. Я желал убить его, однако оставил в живых, потому как сильнее его смерти я хотел лишь одного — получить нечто, принадлежащее ему. Нечто такое, что показалось мне привлекательным.       — Что же это было? — с замирающим сердцем произнес Чимин. Он нестерпимо сильно желал узнать, что могло с такой остротой завладеть вниманием Юнги; любопытство какого-то странного, незнакомого оттенка зудело под его замерзшей кожей.       Юнги ответил:       — Еда.       Неподалеку от поместья лежало озеро. Это было красивое местечко, окруженное песком и высокими деревьями. Добраться до него можно было по лесной тропинке, которая даже спустя много лет оставалась протоптанной, созданной как будто бы для человека. Таким образом Чимин узнал, что он мог бы ловить рыбу на одну из удочек, обнаруженных в маленьком домике при поместье.       С приобретением добротной обуви он смог не только ходить до озера, но и собирать в лесу грибы, ягоды и травы. Из трав он потом делал мази, которыми лечил ноги, а засушенные листья дикой смородины хорошо подходили для ароматного чая.       В качестве пропитания Юнги продолжал ловить для него зверье, но чем питался сам Юнги, Чимин не знал. Тот зачастую бесследно исчезал и возвращался совсем незаметно, просто встречая Чимина поутру в дверях комнаты. Чимин более не видел на нем крови и никаких признаков того, что он обращался в зверя и ел людей. Разве что бурая грязь под его ногтями всегда бросалась Чимину в глаза — казалось, она въелась в его пальцы навсегда.       — Ты знаешь, что в деревне за тобой охотятся? — поинтересовался Чимин. — Местные жители считают, что ты — чудовище, которое я напустил на них, потому что я ведьма и могу заговаривать зверей.       — Почему они так думают? — спросил Юнги.       — Из-за моих волос, — ответил Чимин. Он слегка наклонил голову, чтобы дотронуться до своих рыжих прядей. — И еще из-за семьи. Мама умерла еще до того, как родила меня. Я вырос с отцом, а он не разрешал мне одному спускаться в деревню, к другим людям. Он научил меня читать, а в деревне никто этого не умеет, кроме священника, и благодаря книгам я многому научился. Например, заваривать чай и лечить раны. Потом отец сошел с ума. С тех пор я один.       Чимин повернул голову и увидел, что Юнги смотрел на него. Его карие глаза, обрамленные светлыми ресницами, вблизи казались еще более чарующими. В них виднелась настоящая жизнь, различить которую не удавалось ни в его лице, ни в его голосе.       Смотреть ему в глаза, словно обмениваясь невысказанными чувствами, оказалось очень легко.       — Знаешь, — взволнованно заговорил Чимин, подбирая под себя ноги, — в деревне был один господин, который хотел увезти меня в город, чтобы продать. Я не знаю, кому и куда, но иногда, несмотря на отвращение к нему, я готов был согласиться, чтобы уйти навсегда оттуда. Когда-то давно я любил свой дом, но теперь он кажется мне холодным и пустым, а я в нем будто бы совсем чужой, как и везде. Там, в деревне, у меня ничего не осталось. Но все же я бы умер, если бы дал тому господину согласие. Он гнусный, мерзкий и бессердечный человек.       Вдруг странная дрожь пронеслась по его позвоночнику. На голове оказалась рука, пальцы которой вплелись в его рыжие волосы и мягко их поглаживали. Это ласковое движение ощущалось столь приятно, что едва не вызывало слезы. Чимин робко поднял взгляд. Лицо Юнги оставалось бесстрастным, но глаза, казалось, стали ярче в сгущающейся темноте сумерек.       — Я могу убить этого человека для тебя.       Сердце Чимина на мгновение замерло. Кровавые картины того страшного вечера, когда он покинул деревню, заполнили его мысли; но они были тусклыми и нисколько не взволновали его души, чего нельзя было сказать о своеобразной заботе, которую оказывал ему Юнги.       — Ты сделаешь это? — с надеждой спросил он, хотя и не желал ничьей смерти. Образ господина поблек, и Чимин уже не мог вспомнить его лица или одежды. Единственное, что отчетливо сохранилось от господина в его памяти — это кислый запах старости, перемешанный с приторным парфюмом, и ощущение его крючковатых пальцев на плечах. Это — то, от чего он в действительности хотел избавиться.       — Да, — согласился Юнги.       — Но почему? — Чимин правда не понимал. Благодарность, которую он чувствовал к Юнги, пугала его. Этот благоговейный трепет к человеку, который делал для него все. Чимин боялся, что однажды он, как и все вокруг, потребует что-то взамен. Что-то, что Чимин не сможет дать ему.       — Потому что этот человек делает тебе больно, — просто сказал Юнги.       В его словах не было лжи, но не было и ответа. Единственное, что знал Чимин, когда смотрел в его чистые глаза, — Юнги говорил искренне. На сердце становилось теплее при мысли, что это могла быть забота. Никто, кроме отца, не заботился о нем. Ему хотелось плакать. Юнги, словно заметив, как подрагивали его губы, мягко провел по ним кончиками пальцев, и тогда Чимин не сдержал слез. Тот день закончился очень тихо для каждого из них: природа замолкла, замолкли и они, замерев рядом, пока ночь укрывала лес густой темнотой.       Чрезвычайно интересным для себя местечком Чимин обнаружил библиотечную комнату. Это был круглый зал с балконом, по периметру которого располагались высокие книжные шкафы. Каждая полка была забита цветными томиками, кое-где находились легкие деревянные лесенки, чтобы можно было дотянуться до самого верха или даже подняться на балкон.       — Ты умеешь читать? — спросил как-то за обедом Чимин, листая очень хорошо сохранившуюся книгу. Люди, жившие здесь когда-то, очевидно с любовью относились к столь дорогим вещам.       — Я читаю очень хорошо, — сказал ему Юнги, правда, в интонации его не было и доли той гордости, с которой мог бы произнести эти же слова сам Чимин. — В прежние времена я проводил с книгами большую часть дня. Это было моим удовольствием.       — Это поразительно, — Чимин с восхищением взглянул на него. — Я тоже умею читать, — поделился он. — Отец научил меня этому в детстве, и с тех пор я читаю старые книги, которые лежат у нас дома.       Юнги взглянул на книгу в его руках.       — Прочти, — приказал он.       Чимин, чувствуя смущение, открыл ту страницу книги, которая почти полностью была покрытая текстом, и начал читать.       — Неправильно, — сказал ему Юнги после первой же строчки. — Начни сначала.       Чимин снова попробовал прочесть, но не успел он закончить предложение, как рука Юнги захлопнула книгу перед ним, отчего он испуганно вздрогнул.       — С самого начала.       Книга в его руках была толстая, с рельефным корешком и позолоченным узором на темной обложке. Узор этот складывался в изображение человека с мечом.       — Эта книга тяжелая?       — Да, — ответил Чимин, внимательно ее рассматривая.       — Что на ней изображено?       — Воин, — предположил Чимин.       — Открой.       Чимин открыл книгу и увидел печать крупными буквами, которая ни о чем не говорила ему. Эти страницы он всегда пропускал.       — Что это? — спросил Юнги, проведя пальцем по буквам.       — Я не знаю.       — Это имя человека, который написал эту книгу. Ниже — название. Не зная названия книги, ты не сумеешь понять, о чем она. Произведение литературы — это акт личностный, от человека к человеку. Когда автор обращается к тебе, ты должен внимать, а не слушать лишь то, что ты хочешь слышать.       Чимин кивнул, завороженно очертив по странице тот же путь, что проделали пальцы Юнги мгновениями раньше.       — Вот это, — Юнги указал на цифры, — это дата. Момент времени, когда книга вышла в свет и общество услышало о ней. Быть может, она сохранится еще сотню лет и пройдет через множество рук, прежде чем обратится в пыль, и люди забудут о ней навсегда. Все детали, которые ты видишь, важны. В этом глубина книг.       — Но ведь никто, кроме нас, больше не возьмет эту книгу, не так ли? — спросил Чимин, подняв на него глаза. Это казалось ему немного тоскливым: такая богатая библиотека, сокровищница знаний когда-нибудь встретит свой конец в сухости и тлении. И свое предназначение книги исполнят лишь для тех двоих, что призраками переживали смутное лето в заброшенном поместье.       — Никто, — подтвердил Юнги, глядя на него в ответ. — Открывай следующую страницу.       Пока Чимин обживался в поместье, у него появилась привычка: всегда, когда он видел запахнутые окна, он раздвигал шторы и пропускал в комнаты тусклый свет. Днем, путешествуя по коридорам, он мог разглядеть портреты и картины, висевшие на стенах. Среди этих картин он видел одну, на которой был изображен Юнги. Это был семейный портрет. На нем Чимин увидел его отца, мать и младшего брата. Картина казалась слегка пустой и, несмотря на общую завершенность, выглядела так, словно в ней чего-то недоставало. Когда Чимин спросил об этом, Юнги объяснил ему, что такое впечатление создавалось из-за смещенного расположения персонажей в пространстве.       — Мои родители сидят вместе, они — центр изображения. За ними стоят их дети. С краю, здесь, нахожусь я, — он указал на светловолосого юношу, лицо которого было спокойно, даже лишено эмоций, — а справа мой брат.       Рядом с Юнги был нарисован красивый молодой человек. У него было детское, но в то же время серьезное лицо, и все же чувствовалось в нем некоторое дружелюбие, которого был лишен образ Юнги. Ростом он был чуть выше старшего брата, что добавляло ему статности и уверенности. На его фоне Юнги казался лишь бледной, косоватой тенью.       — Рядом с Чонгуком никого нет, — продолжил Юнги. — Это место, которое могла бы занять наша сестра. Родители, особенно мать, с трудом пережили ее потерю.       — А ты? — спросил Чимин.       Юнги бросил на него короткий взгляд и снова посмотрел на картину.       — Не помню. Возможно, я был удивлен. Я не знал о том, что дети умирают. Мне казалось, это участь взрослых.       Иногда, глядя на него, слушая его, Чимин забывал о том, что Юнги был зверем, убивал и пожирал людей, утоляя свой голод. Чимин не мог назвать его бесчеловечным — наоборот, в Юнги было так много человечности, что Чимину порою сложно давалось воскресить в себе отвращение к запаху крови, что исходил от него постоянно.       — Почему ты стал таким? — спросил он.       Юнги повернул к нему голову.       — Однажды к этому дому пришла ведьма. Я не знал, кто она, и мне было все равно. Но она знала обо мне все. Мои страхи, мои грехи. Она хотела, чтобы я впустил ее внутрь, но я ни за что не сделал бы этого. Никогда. Поэтому она прокляла меня. Мои желания стали так велики, что обратились в смерть для моей семьи и для всех, кого я когда-либо съел.       — Ты жалеешь об этом?       — Нет. Я лишен жалости, как и многого другого, что вытеснил голод.       После недолгих раздумий Чимин, набравшись решимости, спросил:       — Почему ты не ешь меня?       Юнги ответил:       — Потому что я люблю тебя.       Лицо его было подобно тому, что смотрело на Чимина с портрета — лишенное выражения, пустое и неуловимо мрачное. Он весь был похож на древнего идола, в рот которому лезли люди, застревая между острых зубов; чьи огромные ладони раздавливали толпы, окрашивая землю в кровь. Глаза его жаждали поглощать.       Но он сказал, что любит, и Чимин, как бы ни противился, не сумел не поверить ему.