amnesia?

Двое лежат в обнимку на кровати и увлеченно смотрят футбольный матч. Точнее, смотрит Глеб, а Слава лишь тихо сопит на груди у старшего и слушает его глубокое дыхание. Пушистый плед чуть сползает на пол, Голубин это замечает и укрывает младшего потеплее. – А можешь меня как гусеницу в плед завернуть? – Что? – Ну как гусеницу, Глеб. К таким странным просьбам Глеб уже давно привык, третий раз переспрашивать не нужно. Аккуратно спихивает Славу с кровати, полностью расправляет плед, закидывает младшего обратно и закручивает в мягкую оболочку под неудержимый смех Михайлова, который беспомощно мечется по кровати, действительно напоминая гигантскую, но чертовски милую гусеницу. Глеб тоже не сдерживает хрипловатого смеха, наблюдая за происходящим. Через секунду Слава с истошным криком начинает сваливаться с кровати, благо вовремя подлетевший Голубин успел его поймать. Все еще скрученный, раскрасневшийся Михайлов пыхтит и чарующе улыбается, находясь на коленях Глеба, в его объятьях. Никакой пошлости или лишнего напряжения, только ребячья искренность и дурашливость. Слава смеется с горячим придыханием Голубину в шею, вызывая у того фейерверк теплых эмоций и мысли о том, как же ему повезло с этим маленьким чудом. Вот Слава высвобождает одну руку из плена, проводит медовой ладонью по глебовой щеке и обжигает ее губами. Зацеловывает скулу, переходя на висок, лоб и нос. Не пропускает ни единого сантиметра на лице, всему уделяет внимание. А Голубин сурьмит брови, вглядываясь в Славин лик весны, лета, источавшего теплый клеверный аромат. Прикосновение к его лицу всегда было открытием – как распахнутое окно ранним декабрьским утром, как ладонь, протянутая навстречу ночной тишине, безмолвно, внезапно, без предупреждения. Все целиком – тепло дыхания и сливовая нежность – были схвачены воедино в одном лишь человеке, в одном его облике. – Как же я тебя обожаю, Слав, – проходится руками по шее парня, высвобождает ее из-под пледа, задерживая взгляд на татуировке проклятой печати. Сколько их уже у Михайлова? Стоит как-нибудь пересчитать. – А я тебя люблю даже больше, чем арахисовую пасту. – Ну спасибо, малыш. Сидят, уткнувшись лбами, вдыхая тишину и тепло друг друга. Глеб в этот момент серьезно задумался о том, чтобы придать огласке их отношения. Который год он уже говорит своей матери о том, что живет с миловидной девчонкой, а друзья, как Глеб понял, уже сами догадались, что к чему. Но все же стоит разобраться с этим вопросом в скором времени. В Славиных же мыслях все очень сладко, даже приторно. Домик в маленьком американском городке, дивный сад и дружелюбные соседи. Вот он сидит у потрескивающего камина, под ногами вьется золотистый ретривер, а рядом сидит Глеб и обнимает его, в точности как сейчас. Слава представил себе постаревшего Голубина, в очках, с сединой в бороде и прыснул от смеха. – Ты чего? – Я просто представил, как…, – начал было объяснять Слава, но его перебил настойчивый звонок в дверь. А когда из подъезда послышались визгливые женские голоса, парни переглянулись и Михайлов нехотя вылез из глебовых объятий, поплелся в коридор и глянул в глазок. Немного опешив, раскрыл дверь и сразу же отхватил пощечину ладонью с длинными ногтями ярко-красного цвета. – Блять? – ошарашенный Слава хватается за щеку, бросая агрессивный взгляд в сторону дерзкой барышни и ее подруги, стоявшей у той за спиной. – Прости, мальчик, мы другого дядю ищем, – мерзко дует губы и треплет Славу по волосам. Тот скидывает ее руку, распыляясь все сильнее, готовясь рвать и метать. – О, а вот и этот дядя. – Что тут происходит? – Глеб тоже выходит за дверь, метает взгляд по лицам и округляет без того удивленные глаза. В этот раз пощечина летит в сторону лица Голубина, но тот перехватывает тонкое запястье, увешанное облезшей бижутерией. – А ты разве нас не помнишь, Глебушек? – противным голосом пищит ее подруга. – Нет, не помню, – буквально выплевывает Глеб. – Слава, зайди в квартиру и закрой дверь. Михайлов, конечно же, не слушается и просто отходит чуть в сторону. Интересно уже, кто эти две девицы и что вообще происходит. – Врешь, все ты помнишь, – прокуренным голосом хихикает первая, обвивая Голубина за шею, как змея. – Проваливайте к хуям отсюда, – Глеб вновь хватает ее за руки, отталкивая, вкладывая в этот жест весомую долю своего омерзения. – Ну же, зайчик, сладенький мой, ты не помнишь, как мы с тобой развлекались? – опускается перед Голубиным на колени, искусно изображая отсос. – Я сказал идите нахуй, проваливайте! – на грозный крик парня из-за дверей выглядывали беспокойные соседи, решившие не влезать в разборки. Атмосфера накалена до предела, Глеб в своей крайней степени ярости. Казалось, еще чуть-чуть и он ее ебнет кулаком, либо чем-то поувесистее. – Идиот, мы уйдем, если ты нам наконец заплатишь, – мерзко ухмыляется вторая, помогая первой встать с колен. Голубин вытаскивает купюру из заднего кармана и швыряет им под ноги. Секунда, и от барышень след простыл. Лишь в ушах все еще эхом отзывался быстрый цокот каблуков вниз по лестнице. Громко выдыхая, Глеб трет виски рукой и запрокидывает голову. Какого черта он совершил эту ошибку, сейчас не понимает сам. Вдруг, резко вспомнив о находившемся в углу Михайлове, Голубин резко поворачивается в его сторону. Мигающая подъездная лампочка осветила бледное лицо Славы, выделяющееся белым пятном на серой стене. Парень не двигался и будто застрял в текстурах. – Слава я все объясню, я…, – кидается в его сторону, но тот резко оживает, бросает озлобленный и холодный взгляд. Таким Глеб не видел Славу еще никогда. Дверь в квартиру захлопывается за Михайловым, замки в ней поворачиваются и наступает гробовая тишина. Глеб, оставшийся в подъезде, сползает по стене вниз и слезы скатываются по его щекам.