2. Проделка
20 сентября 2019 г., 22:32
Шути, кувшин, поколе ухо оторвётся. Народная мудрость
С утра Штольман с Михайловым отправились исследовать берег Затони, потому известие с пароходной пристани получил Коробейников. Прибыв на место, где распоряжался Ульяшин, он узнал, что начальник пристани, обходя утром причал, обнаружил лодку, прибитую волной к дебаркадеру. Вёсел не было, но под сиденьем лежала мужская одежда: сюртук, панталоны, рубашка и галстук — почему-то испачканные мукой. На дне валялась корзинка, похожая на ту, что Анна Викторовна приносит в управление с обедом для Штольмана. — Такое впечатление, — докладывал Ульяшин, крутя в руках сюртук, — словно кто посыпал сверху. Во, глядите: весь белый. На рубашке — воротник и грудь в муке, а брюки пытались отряхнуть — да куда там!.. Только размазали ещё больше. Видать, всё мокрое было… Коробейников кивнул: вид у одежды был именно такой, как описал Ульяшин. — Чья одежда? Ульяшин ещё раз осмотрел сюртук и, обнаружив под воротником пришитый лоскут, прочёл. — «Д-в ГД». И вензель. Вот… — показал он. — Вензель, — глянул Антон. Он видел подобный на платье убитой горничной баронессы Кошкуль. — Значит, из столицы. Благородный. Есть что в карманах? — Есть. Вот — носовой платок, запонки — видно, сам снял да в карман положил — и конверт. Весь мятый и мокрый. Пустой. Коробейников осторожно расправил бумагу на ладони и прочитал, написанные аккуратным, судя по завитушкам, девичьим почерком строки: «ДГ от УФ. Прочитай когда откроишь, непрочьтя — не открывай». «ДГ — это, видимо, владелец одежды, УФ — автор записки, — размышлял Антон. — Куда же ты делся, ДГ? И кто такая УФ? Судя по ошибкам — гимназистка». — Что с корзинкой? — Из Заведения она. Вот на дне буквы — СА… — Соломатина Аглая, — кивнул Антон, вспомнив своё первое посещения дома терпимости по делу поручика Садковского. — Значит, в лодке девочка из Заведения была. Лодка чья? — Да кто ж его знает, — пожал плечами Ульяшин. — У многих лодки есть. На реке живём. — Её недавно смолили, — приглядевшись, сказал Коробейников. — Узнайте, кто — и найдёте хозяина. — Камышинская лодка, — уверенно сказал начальник пароходной пристани. — У Сергея таких ещё две или три есть. — Камышинская?.. — вопросительно уточнил Коробейников. — Это владелец лодочной пристани, — встрял Ульяшин. — Камышин Сергей Павлович… Как я сразу не сообразил? — покрутил он головой — Тогда так, — решил Антон. — Лодку перегоните к пристани камышинской, вещи из карманов и корзинку — в управление. А я… Он задумался. В Заведении все ещё спят, к ним лучше после обеда зайти. А в гимназии с утра готовятся к испытаниям или проходят экзамены, а после обеда уже никого не найдёшь… — А я — в гимназию…***
К женской гимназии Коробейников подошёл во время рекреации. Гимназистки младших классов носились по двору, играя в пятнашки, старшеклассницы, сбившись в кучку, щебетали у ограды. Все гимназистки, как одна, проводили Антона глазами, и он, смущённый вниманием, позорно краснея, поторопился скрыться в здании. Закрыв за собой дверь, он перевёл дух и повернулся… Прямо перед ним стояла высокая дама, с гладко причёсанными волосами, в строгой светло-серой юбке и ослепительно-белой кофточке с воротником под горло, и смотрела на него… как на нерадивого ученика. — Прошу прощения, — начал Антон хриплым голосом. «Да что же это со мной?!» — сердито подумал он. Прокашлявшись, продолжил: — Коробейников, Антон Андреевич, полицейский дознаватель. Мне нужна ваша помощь, госпожа… — Емельянова, Марья Богдановна, директриса, — представилась дама, приглашая Антона идти за собой. Они прошли по коридору до конца, и она распахнула дверь кабинета. — Прошу. Антон склонил голову, соглашаясь войти, но только после дамы. Директриса хмыкнула и вошла первой. Сев за стол, указала Коробейникову на стул. Тот присел на краешек. — Чем я могу помочь… полиции? — поинтересовалась Марья Богдановна. — Видите ли… я расследую дело… и мне нужно… — Он сбился и снова рассердился на себя: «Словно гимназист… перед куратором». — Есть в вашей гимназии девушка с инициалами «ФУ»? Директриса сразу — Антон понял это по дрогнувшим ресницам и чуть сдвинувшимся бровям — поняла, о ком спрашивают, но всё же переспросила: — «Ф» — фамилия или… имя? — Я думаю, имя. Директриса помолчала, поправила предметы, лежавшие на столе в безукоризненном порядке. — Есть такая гимназистка, — наконец сказала она. — Чем она заинтересовала полицию? — Я должен с ней поговорить. В вашем присутствии, разумеется. — Разумеется. Марья Богдановна позвонила в колокольчик, и на пороге появилась невысокая женщина с так же гладко прилизанными волосами, одетая так же, как начальница, только юбка — светло-коричневая. — Лидия Леопольдовна, попросите зайти Фаину Ухоносову ко мне. Она в студии. Женщина неслышно прикрыла дверь, и директриса вопросительно повернулась к Коробейникову: — Вы могли бы мне в двух словах объяснить… — К сожалению, нет. Тайна следствия… — Понимаю… Они молча просидели до стука в дверь: — Войдите. На пороге появилась пухленькая гимназистка в белом фартуке поверх гимназического платья. Она испуганно посмотрела на Коробейникова, безошибочно угадав в нём полицейского, и как-то вся поникла, побледнела, часто задышала, жалобно глядя на директрису. — Фаина, что вы натворили? — спросила та, и девушка вдруг залилась слезами. Не успели гимназистку усадить и дать воды, как дверь без стука распахнулась, и в кабинет решительно вошла вторая девушка. — Марья Богдановна, прошу прощения, что без вашего приглашения… Прекрати рыдать, Файка! Она ни в чём не виновата. Это была моя идея…***
— Майка! — сияя какой-то придурковатой, по мнению Майи Трофимовой, улыбкой, воскликнула Файка, подбегая к скамейке в парке, где сидела подруга, и плюхаясь рядом на сиденье. — Я сейчас познакомилась с таким… особенным молодым человеком!.. — И Фая даже глаза закрыла от удовольствия. — Да что ты говоришь! — насмешливо отозвалась Майя. Файка влюблялась постоянно. Каждая любовь была «до самой могилы». Вначале она горячо превозносила своих избранников, пребывала «на седьмом небе» от счастья, грезила о страстных поцелуях и объятиях, мечтала о тайных свиданиях, писала своим избранникам письма в духе Татьяны Лариной. А потом горько рыдала, «обманутая в своих лучших побуждениях», так же страстно и горячо обвиняла своих «недостойных высоких чувств» ухажёров, впадала в чёрную меланхолию, даже иногда грозилась утопиться «от несчастной любви», как «бедная Лиза» Карамзина. Майя посмеивалась над Файкиными грёзами, выслушивала страстные монологи в минуты восторга, отпаивала пустырником в минуты отчаяния. Она не верила, что Файка способна на самоубийство — слишком та любила жизнь. Фая была пухленькая, если не сказать больше, толстощёкая, крепенькая такая. Любила поесть — особенно пирожные, поваляться в постели лишний час — особенно в воскресенье, рассказывать о своих переживаниях — особенно Майе, которая «умела сочувствовать». Фая не обольщалась насчёт своей внешности — особенно рядом с Майей, легко переходила от смеха к рыданиям и обратно — особенно в присутствии посторонних. И слова «особенно», «особенный» не сходили с её уст. — Ты не представляешь, какой он! — продолжала Фая, открывая глаза. — Он такой… взрослый… такой… обходительный… такой… — Особенный, — закончила Майя. — Файка, ты снова влюбилась? — Да, — тряхнула кудряшками подруга, улыбаясь всему свету счастливой, идиотской улыбкой. — И это по гроб жизни. Он такой замечательный! — Чем же? — покорно подыграла настроению подруги Майя. — Представляешь? У меня ветром сдуло шляпку, и она полетела прямо к нему в руки! Он так любезно вернул мне её… Так ласково смотрел… Сказал так необычно: «Это ваша, сударыня?» Представляешь? — И Фая зажмурилась, прижав ладони к груди и сладко вздыхая. — И что тебя впечатлило больше: что он поймал шляпку или что вернул её тебе? — Майка, ну, какая ты! Я же тебе говорю: он… особенный! Такого другого нет на свете, честное слово!.. Это было в первый день… Три дня спустя Фаина написала предмету своей любви письмо и показала Майе. В нём были и «я к вам пишу», и «несчастная доля», и «я твоя», и «мне порукой ваша честь». Фая не стала сочинять стихи и изложила письмо к своему «Онегину» прозой… Майя честно пыталась отговорить подругу отправлять послание своему «особенному» и «замечательному», но Фая стояла на своём: он должен узнать о её любви и ответить на её чувства… — Чем? — поинтересовалась Майя. — Броситься к твоим ногам и страстно их облобызать? Фая взглянула на пыльные мыски своих туфелек. — Нет, — покачала она головой. — Не надо лобзаний. Пусть просто… возьмёт мои руки в свои и скажет: «Я люблю вас»… или «Я не могу любить вас и быть с вами — я…» — Фая задумалась, и глаза её наполнились слезами. — Он скажет: «Я несвободен. Я помолвлен»… Нет, «Я женат на другой. Простите мне мои чувства к вам!» И зарыдает… Мы оба зарыдаем, кинемся друг другу в объятия и… — Фая собралась зарыдать, но вовремя спохватилась, что они с Майей сидят на скамейке в парке и мимо них ходят люди. — Красиво придумано, — насмешливо произнесла Майя, но Фая насмешку словно и не заметила. — Правда? — радостно отозвалась подруга. — А в конце я напишу, что буду ждать его на берегу Затони. Помнишь, где мы рыбачили и нашли красивое место? — Ты хочешь ему показать наше красивое место? — удивилась Майя. Они действительно нашли уютную заводь на Затони, между двумя пристанями, лодочной и пароходной, куда речные суда привозили пассажиров в водолечебницу. Песчаная полоска берега, свисающие вётлы с обеих сторон, крутой высокий берег с густыми, почти непролазными зарослями по краю, загораживающий заводь от любопытных глаз. Выйдя на берег, они обнаружили тропу вдоль реки, которая вела к лодочной пристани. Они поклялись никому не говорит об этом месте. И вот… — Я хочу, чтобы наше объяснение произошло именно там, — мечтательно произнесла Фая. — Ну, конечно, где же ещё, — согласилась Майя. — И когда произойдёт это… эта встреча? — Завтра, после обедни. — Я буду ждать тебя у себя дома! — крикнула вслед убегавшей подруге Майя… Фая ворвалась к Майе в комнату, как вихрь, и бросилась в колени подруги, сидевшей на диване с книгой в руках. — Майка!.. — всхлипывала девушка. — Майка!.. Я такая… несчастная!.. — Что, Фаечка? Что, дорогая? Что случилось? — Майя гладила плачущую подругу по волосам и пыталась заглянуть той в лицо. — Свидание не состоялось? Он не пришёл? — При… шёл… он… он… сказал… — и девушка зарыдала в голос. — Так, — громко и строго сказала Майя. — Немедленно успокойся! Прекрати рыдать! Фая затихла и, икнув, подняла голову. Её заплаканное лицо некрасиво распухло, красные от слёз, мокрые глаза с набухшими веками превратились в щёлочки, губы оплыли и потеряли форму. Майя протянула подруге заранее приготовленный стакан с водой, и Фаина, стуча зубами о стекло, выпила воду, капая на подбородок и платье. — А теперь расскажи, что произошло, — приказала Майя. Фаинин рот скривился, из глаз снова закапали слёзы, но девушка сдержалась, страдальчески глядя на подругу. Майя протянула платок. Фая вытерла глаза, лицо и прерывисто вздохнула. — Ну, — тряхнула девушку Майя. — Рассказывай… Из сумбурного, прерываемого неизбежными рыданиями и слезами повествования Майя узнала, что «особенный» пришёл-таки на свидание и даже прошёл на красивое место, где и произошло «романическое объяснение»… Он посмеялся над нежными чувствами Фаины. — Ничего более глупого и… безграмотного я не получал и не видал, — сказал он. А потом стал читать вслух Файкино послание, выделяя голосом неудачные обороты речи и грамматические ошибки. Закончив чтение, смял письмо и кинул под ноги онемевшей девушке. Фая, подняв скомканное послание, естественно, залилась слезами, что окончательно его рассердило. Он вытер ей нос платком, как маленькой, взяв за руку, вывел к лодочной пристани и подтолкнул в спину, направляя на тропку к Лодочному спуску. А напоследок крикнул, что место действительно красивое и уединённое и он приведёт сюда свою затонскую подружку, с которой можно не только об ошибках поговорить… — Подлец, — констатировала Майя, когда горестный рассказ закончился. Фая, пившая из стакана воду, поперхнулась. — Почему… подлец? — Потому что негодяй. Он унизил тебя, как ты не поняла?! — Майя вскочила и заходила по комнате. — Можно было не прийти на свидание, прислать записку или, на худой конец, написать письмо с отказом… А он… — Майя повернулась к подруге, во все глаза смотревшую на неё. — Он пришёл, даже место красивое осмотрел, вволю посмеялся над твоим… твоими чувствами, бросил письмо и… выгнал тебя! — Посмеялся… бросил… выгнал… — повторяла Фая, сокрушённо кивая головой. — Этого нельзя так оставлять! — остановилась напротив подруги Майя. — Его надо… наказать! — Наказать… — послушно повторила Фая и неожиданно икнула. — Как… наказать? — Надо посмеяться над ним, как он посмеялся над тобой, — загорелась идеей Майя, садясь на диван и усаживая подругу рядом. — Например… спрятать его одежду, когда он будет купаться в реке… или… обвалять в грязи и в таком виде пустить по городу… Представляешь, как на него будут смотреть наши затонские сплетницы? Фая старательно представила и даже хихикнула, но снова погрустнела и засопела. — И как мы это сделаем? — Как… — задумалась Майя. — Ты говоришь, что он пригласит на наше красивое место свою подружку? — Фая кивнула и сморщилась, собираясь заплакать. — Не смей плакать! — приказала Майя, толкая подругу в бок. Фая испуганно задержала дыхание. — Мы сделаем даже лучше. Мы его обмажем дёгтем и обваляем в перьях! — Дёгтем?.. — выдохнула Фая. — Горячим? — Да, — согласилась подруга. — Хотя нет. Как мы с тобой горячую смолу потащим? Да ещё перья… — Майя задумалась на миг и вдохновилась пришедшей в голову мыслью. — Нет, Файка! Мы обольём его водой и… обсыплем мукой! Это проще и легче. — Майя деловито поднялась. — Слушай, Файка, что нам надо сделать…***
— И у вас получилось? — подняла брови директриса. Девушки кивнули. — А… он что? — Он так чертыхался! — чуть улыбнулась Майя. — И грозил поймать и уши надрать, — добавила Фаина, виновато взглянув на Марью Богдановну. — И… как его зовут? — спросил Антон. Майя повернулась к подруге. Та смущённо опустила голову. — Глеб… — неохотно произнесла она. — Дорогомилов… — Дорогомилов Глеб… — повторил Антон. «На конверте, что нашли в лодке в кармане сюртука, было написано «ДГ». Подходит». — А письмо ваше где? — Мы его сожгли… на свече… чтобы никто не узнал, — сказала Фаина. — И пепел… развеяли. — Сожгли и развеяли… — Антон тяжело вздохнул, прежде чем произнести следующие слова: — Мне придётся вас… препроводить… в полицейское управление. — Почему? — требовательно спросила Марья Богдановна. — Потому что сегодня лодка была найдена, а вот господин Дорогомилов нет. Фаина ахнула и залилась слезами. Майя кивнула и спокойно сказала: — Не реви, Файка. Идея была моя — мне и ответ держать. Фаина перестала плакать и испуганно уставилась на подругу: — Ты за меня… Маечка! Ты — моя самая… подружка! Я с тобой ничего не боюсь! Я с тобой… и на каторгу… — Сплюньте, Фаина Павловна, — велела Марья Богдановна. — И причём здесь каторга? Вы же не… убивали никого?.. Девушки затрясли головами и заговорили наперебой: — Нет-нет, Марья Богдановна!.. Клянусь, мы только пошутить хотели… посмеяться… проделка такая… — Проделка… — Марья Богдановна постучала пальцами по столу, задумчиво глядя на своих подопечных. — Мне придётся сообщить вашим родным. — Девушки одинаково просительно посмотрели на директрису. — Придётся. Проделка проделкой, а ответ держать и вам — перед родными, и мне… перед господином инспектором и Попечительским советом. — Не торопитесь, — неожиданно для себя сказал Антон. — Если подтвердится, что никакого криминала проделка не имеет, ни инспектор, ни Попечительский совет не понадобятся. — Спасибо, что понимаете, — кивнула директриса. — Но родным сообщить всё же придётся… В дверь постучали, и в кабинет заглянула Лидия Леопольдовна: — Там господин Ребушинский, просят принять. Пропустить? — Ни в коем случае! — Марья Богдановна поднялась из-за стола и посмотрела на часы. — Скажите, что меня нет и сегодня не будет. Урок начался? — Уже семь минут как. — Хорошо. Проводите господина Коробейникова и девушек через боковой вход. — Директриса повернулась к полицейскому: — Он выходит в проулок, что ведёт к трактиру. Там часто извозчики обедают и коляски стоят. Отвезите девушек в коляске с поднятым верхом. — Непременно, — склонил голову Антон…***
В полицейском управлении Антон и девушки столкнулись с полицмейстером. — В чём дело, Антон Андреич? — строго спросил Трегубов, но узнав Майю, сменил тон на добродушный. — Майя Михайловна? Что привело дочь прославленного генерала Трофимова в наше управление? — Обычные… гимназические проделки, Николай Васильевич, — улыбнулась девушка. — Да? — кинул взгляд на подчинённого полицмейстер. Тот развёл руками, собираясь провести девушек в кабинет Штольмана, но начальник остановил его: — В моём кабинете, Антон Андреевич, вам будет удобнее… беседовать. Проходите, барышни, будьте любезны. Антону ничего другого не оставалось, как подчиниться. — Я распоряжусь насчёт… чтобы вас не беспокоили, — сказал Трегубов Коробейникову, — а вы пока… допросите со всей аккуратностью, Антон Андреич… Всё-таки генерал Трофимов — не последний человек в Затонске. Имейте в виду… — и оставил кабинет в полное распоряжение дознавателя… Усадив девушек на стулья и расположившись за столом полицмейстера — удобным, надо сказать, — Антон приступил к допросу… к разговору с гимназистками. — Расскажите, как вам удалось… обвалять в муке… господина Дорогомилова. — Это оказалось проще, чем мы себе представляли, — заявила Трофимова. — Он уже был в мокрой одежде, — вставила своё слово Фая. — Как? Уже мокрый? — удивился Антон. — А почему, не знаете? — Нет, — покачала головой девушка. — Такое впечатление было, словно окунулся прямо в одежде, — задумчиво добавила Майя. — Да, да, — подхватила Ухоносова. — Вода с него лилась, он отряхивался и ругался… — покраснела девушка, — как извозчик. — Кого-нибудь называл? Имя чьё-то? Кто его так… облил: мужчина или женщина? Что-нибудь вообще говорил? Девушки переглянулись. Вслед за Фаей покраснела и Майя. — Девушкам не принято говорить такие слова… — Трофимова замялась. — Можно, я напишу? — Конечно, — согласился Антон и протянул девушке свой легендарный блокнот, открыв его на чистой странице. Трофимова быстро начеркала несколько строк и вернула Коробейникову. Тот прочёл и тоже покраснел. Краснел он сильно, всем лицом и шеей. Фая, во все глаза смотревшая на него, даже прыснула, но под строгим взглядом подруги отвернулась и опустила голову. — Ну… и как вы его… обваляли? — нахмурился Антон, чтобы выглядеть строже. — А мы его обсыпали! — радостно вскинулась Фая. — Он нас не заметил, и мы подошли к нему близко… И я ка-а-ак… прямо в лицо!.. Он такой смешной получился!.. А Майка ему на голову высыпала, и на сюртук попало, и на галстук. Так хорошо мука рассыпалась… Правда, Майя? — восторженно повернулась она к Трофимовой. Та кивнула, но радости или восторга в её лице Коробейников не заметил. — Он не ожидал, — вздохнула Трофимова. — Растерялся, потом рассердился, начал стирать муку с лица, с одежды… но стало ещё хуже… — Да, — улыбнулась проказливо Фая. — Он был весь такой… белый… И снова начал ругаться… на нас. Обещал «задрать подол и надрать…». Так и сказал! А мы… — Фая испуганно посмотрела на подругу — А вы? — с трудом удержался от улыбки Антон. — А мы убежали, — энергично кивнула Майка и взглянула на Коробейникова. — Он получил по заслугам. Никому не позволено смеяться на чувствами… — оглянулась на подругу, повернувшись в столу, за которым сидел Антон, беззвучно произнесла «глупой» и вслух закончила: -…гимназистки… Коробейников кивнул и начал заполнять протокол…***
Через полчаса в управление прибыл сам генерал Трофимов в сопровождении денщика, своей старшей сестры — Матрёны Михайловны Вавиловой и адвоката Миронова. Буквально через пару минут в управление быстро вошёл Павел Андриянович Ухоносов. Он за руку поздоровался с Виктором Ивановичем, сдержанно наклонил голову в адрес генерала и подошёл к ручке Вавиловой. Увидев входящих в кабинет полицмейстера людей, Антон затосковал: теперь придётся объясняться, оправдываться… Но к его удивлению, ничего не потребовалось. Старуха присела на стул, подвинутый ей адвокатом, ставшим за её спиной. Ухоносов остановился у стола, сжимая в руке котелок и стараясь не смотреть на дочь, которая с появлением отца покраснела и опустила голову, перебирая пальцами передник. Коротко кивнув Коробейникову, вскочившему при появлении генерала, и пожав руку полицмейстеру, вытянувшемуся во фрунт, Трофимов обратился к дочери: — И что на этот раз? Майя даже не дрогнула. Встала со стула, вытянулась перед батюшкой, как солдат в строю, и отчеканила: — Ничего такого, ваше превосходительство, что потребовало бы вашего вмешательства. Обычная проделка… — Обычные проделки не оканчиваются в полиции! — Хорошо, — спокойно согласилась девушка. — Будем считать эту проделку необыкновенной. И всё равно вы зря беспокоились и мчались сюда сломя голову… — Господин генерал, — рискнул вмешаться полицмейстер, — Ваша дочь со своей подругой, — Трегубов указал на Ухоносову, тоже поднявшуюся со стула, — пошутили над молодым человеком и несколько… перестарались. — До какой степени «перестарались»? — осведомился генерал. Трегубов вопросительно посмотрел на Коробейникова. — Мы пока не знаем… — покраснел Антон. — Найдена лодка с одеждой… Но ни молодого человека, ни… его тела пока не нашли. — Пока, — прохрипела старуха, поднимаясь. — Николай Васильевич, вам будет достаточно моего слова, что Майя… — Я не оставлю Фаю одну, — быстро вставила Майя. — …со своей подругой, — продолжила Матрёна Михайловна, — не покинут пределов нашего дома? — Даже больше — своей комнаты, — вставил генерал. — Вполне, — охотно согласился Трегубов. Сестра генерала повернулась к Ухоносову, который нервно поправил галстук и посмотрел на дочь. Та шмыгнула носом и судорожно вздохнула, не глядя на отца. — Павлик, ты позволишь мне на правах старшей?.. — Как прикажете, Матрёна Михайловна… — В таком случае, всего хорошего. — Старуха указала девушкам на дверь и величественно покинула кабинет вслед за ними. — Павел Андрианович, — обратился генерал к Ухоносову, — за дочь не беспокойтесь. Сестра за ней присмотрит… — Благодарю, что не оставляете своей заботой… Господа, — и отец Фаины вышел из кабинета. — Иван, — обратился Трофимов к денщику, — проводи дам домой. — Денщик, кивнув, молча вышел. — Виктор Иванович, — повернулся к адвокату генерал, — зря я вас потревожил, как видите. Можете быть свободны. Благодарю, что сразу откликнулись. — Всегда рад помочь, — склонил голову Миронов. — Я бы хотел задержаться и поговорить… о своём. — Ну что ж, честь имею, господа. — И генерал покинул управление. Трегубов перевёл дух и устало опустился на стул. — Антон Андреич, рассказывайте, что случилось…
