Время расплаты

      Сколько прошло времени, Федя не знал. Он спрятался от всех в подсобке и, закрыв дверь, сидел на полу, прислонившись к стене и уткнувшись носом в колени. Все произошедшее по-прежнему казалось ему кошмаром. Оно било по вискам и пугало своей непоправимостью. Как мог он, всегда рассудительный, умный парень так облажаться? На что рассчитывал?       Феде было неимоверно жалко себя, именно в эти мгновения, когда ему так плохо и одиноко, тот, за чье присутствие он отдал бы полжизни, не мог почувствовать его боль и прийти на помощь.       Телефон в кармане вибрировал уже полчаса, ни на минуту не переставая. Сил и желания говорить у него не было, несмотря на то, что это был Саша. Признаться в своем позоре смелости не хватало, тем более тому, кто столько раз взывал к его разуму, умоляя не делать глупостей. Не послушал. И вот итог, как никогда — предсказуемый.       Сбросив еще один звонок, Федя на негнущихся ногах вышел из подсобки. На улице уже смеркалось, а значит просидел он там не менее трех часов, может и больше. Возвращаться в комнату он не хотел, и, не спеша, шел в направлении корпуса, намеренно выбрав самый длинный путь. Смешки, что порой доносились до него, вначале не показались ему подозрительными. Не впервой ему было слышать шутки и издевательства в спину, и поначалу, они не привлекли особо его внимания.       Только после вопросительного: «Этот урод что ли?» — брошенного вслед одним из младшекурсников, Чалов остановился и прислушался. Осмотревшись, он убедился, что разговоры и смешки, которые сопровождали его всю дорогу до корпуса, были направлены в его адрес. «Он себя в зеркале видел?!» «На что он рассчитывал вообще?!» «Костя сказал, что ему чуть плохо не стало, когда его вблизи увидел!» «И мне бы стало плохо!» «Пусть ищет себе кого по уровню!» «А он есть?!»       Жизнь Феди второй раз за день потеряла смысл. Его чувства, которые казались ему самыми светлыми и чистыми, осквернили. Заляпали грязными руками и словами. И самое обидное, что произошло это по его собственной вине. Он сам не сохранил самое дорогое, что было в его жизни, то, чем жил и дышал долгие три года. Не уберег. Вынес на публику и получил оценку «не достоин».       Опустив взгляд, Чалов ускорил шаг и почти бегом добрался до общежития. Громко хлопнув дверью, прошел в теплый холл, все еще украшенный разноцветными гирляндами.       Именно там его ждал очередной, еще более неприятный сюрприз. Иван Обляков, закинув ноги на колени сидящего рядом с ним Ефремова, полулежал на диване, щелкая пультом телевизора. — О, наш местный Дибала пришел, — увидев в дверном проеме Чалова, он тут же отложил дистанционку в сторону и не удержался от ехидного замечания,  — проходи, садись. Устал, наверное, бегать? — Иди к черту, Ваня, — выплюнул Федя, и, не желая развивать этот разговор, направился к лестнице. — Как грубо! — картинно надулся Иван и слегка приподнялся на локтях, чтобы не терять его из виду, — а я, между прочим, тебе ничего обидного еще не сказал! — Так за чем дело встало? Говори и разойдемся по-быстрому, — обернувшись, предложил ему Чалов. — А тебе Костю так Головин разрекламировал? — не в тему спросил Ефоремов, ехидно наблюдая за его реакцией. — Что? — от неожиданности Чалов замер на месте и вылупился на Диму, — в каком это смысле разрекламировал? — А то не ясно! — ушел от ответа Обляков, — не просто так же ты с ним трешься. Наверное кайфуешь от подробностей которые он тебе рассказывает? — Ванек, он кажется не в курсе! — высказал подозрение Ефремов, — что, ты правда не знал, что друг твой с Костей трахался? Кучай мне сказал, что он вполне ничего. На пару раз сойдет, — продолжил Дима, наслаждаясь производимым эффектом, — жаль, что до меня никак не дойдет. Ты передай ему, мое предложение еще в силе! — Ты врешь… — с трудом выдавил из себя Федя, — ты все врешь! — Делать мне больше нечего! — отмахнулся Ефремов, — не веришь, сам Головина спроси. Может, поделится деталями…       Последние слова Чалов расслышал уже с трудом. Но именно это он и хотел сейчас сделать. Слова Ефремова звучали у него в голосе, словно поставленные на повтор. Саша и Костя. Его лучший, более того, единственный друг, который слушал по ночам его признания и вытирал слезы, сам спал с Кучаевым. С его недосягаемой, несбыточной мечтой. Лишь теперь, после того как Дима открыл ему глаза, в памяти всплыли все слова Саши, его предостережения, предупреждения и стопроцентная уверенность в том, что Костя никогда не будет достоин его. Значит и правда, было. Ефремов не наврал, как бы Федя не хотел это.

***

      Федя ворвался в комнату так быстро и с таким шумом, что Головин, сидевший за письменным столом, вздрогнул. — Наконец-то! — Саша вскочил с места и кинулся ему навстречу, но предупреждающе выставленная вперед рука Чалова его задержала. — Не подходи даже, — в довершении всего Федя еще и сделал два шага назад. — Не понял, — захлопал глазами Головин, вглядываясь в его нахмуренное лицо, — что-то случилось?       По реакции Саши было ясно, что он сразу заподозрил неладное, но даже понятия не имел, как мало у его подозрений общего с действительностью. То, что его давно забытое прошлое может всплыть, он и не догадывался. — Это я тебя спрашивать должен! Что случилось, Саш?! — раздраженный Чалов резко сорвался на крик, — почему ты столько времени врал мне? — Врал? — непонимающе повторил Головин, — врал тебе? — Да, мне! — Федя сделал шаг к нему, — ты и Костя! Ничего мне рассказать не хочешь? — Боже, Федь, да это было-то… — Чалов заметил, что вопреки беспечному тону, Головин поежился, словно его обдало холодом, — до того как ты сказал, что влюбился в него! — И ты решил это скрыть? — слова Саши не казались ему убедительными. Для Чалова они звучали как наивная, пустая отмазка, — ты должен был мне сказать! — с каждым словом он заводился все больше, — думал, я не узнаю? Лучше бы от тебя, чем от Ефремова! — Блять... — Саша опустился на край кровати и сжал голову ладонями, — да, должен был! Но это было всего один раз! Мы с ним пошли погулять, а потом… все как-то само собой вышло… — У тебя всегда все само-собой! — съязвил Федя, — ведешь себя как шлюха! — Головин резко поднял на него глаза, — хотя почему же «как»? Ты же не стыдишься брать, как ты говоришь, «материальную помощь» со своих мужиков. — Я никогда не просил… — заметил Головин, но его попытки объясниться были резко прерваны. — В чем твоя заслуга? За что тебе достаются все эти подарки? Твои родители знают, как именно ты зарабатываешь деньги, что высылаешь им?! — Хочешь им рассказать? — упавшим голосом спросил Саша, сжимая пальцы в кулаки. Он не знал, как реагировать на его откровенную провокацию и угрозы, с которыми раньше никогда не сталкивался. — А почему нет? — издал смешок Федя, — пусть знают! Это их заслуга, что ты родился с хорошеньким личиком, а не твоя! — Я и не ставлю это себе в заслугу! — Тебе все идет в руки само! — не слушал его Чалов, — тебе ни за что не приходилось бороться! — Это не так! — Саша, возбужденный адреналином и обидой, забылся, с каждым разом произнося слова все громче, — я ничем не отличаюсь от тебя! — Отличаешься! — завопил Федя, — подойди к зеркалу, посмотри на себя! — Федя резко развернул его лицом к двери шкафа, — тебе мало парней? Ты что, не мог выбрать другого? Почему ты не оставил его мне?! Мне никто другой не нужен! Только он! Но ты и в этом меня опередил! — Но он же не вещь! — Головин посмотрел на Чалова через отражение, — я не могу оставить его или прогнать… — Ты мог бы мне рассказать, — настаивал на своем Федя, — а не скрывать. — Но я же не знал тогда, что ты его любишь! — Саша развернулся к нему, и сжал его плечи, — а когда узнал, было уже поздно! Все давно в прошлом! Костя и не помнит меня. — Он такая же шлюха, как и ты… — Я не шлюха… — Головин убрал руки с его плеч и сделал шаг назад. — А кто? Кто ты, Саш?! — вновь повысив голос спросил Чалов, — ты слушал меня годами! Смеялся, наверное, втихаря надо мной все это время? — Это не так… — из последних сил произнес Саша, — никогда. — А я тебе больше не верю! — хмыкнул Чалов и развернувшись, ушёл в ванную.       Закрыв дверь на щеколду, он открыл кран на полную мощность, чтобы звук льющейся воды заглушил голос Саши. Обида на него взяла верх и вопреки голосу разума, слушать, а тем более принимать его оправдания Федя не хотел. Зеркало напротив отражало покрасневшее от слез лицо, широкий нос и отяжелевшие, опухшие веки. Собственная внешность как никогда показалась ему отталкивающей и стала по-настоящему ненавистной. Все его беды из-за этого, она сделала его настолько мерзким и жалким, что смотреть на себя стало противно. Нащупав рукой увесистую керамическую мыльницу, замахнулся, и через мгновение весь пол был усыпан мелкими осколками стекла.       В себя он пришел от того, что Саша истерично барабанил в дверь. Головин почти срывался на крик, захлебываясь в собственных словах, то прося прощения, то угрожая выбить ему последние мозги.       Федя молчал, опустившись на пол. Череп разрывался от боли, вынуждая сжимать голову и закрывая уши от постороннего шума. — Уходи, — простонал он, не особо рассчитывая, что Саша его услышит, — уходи…

***

      Идея Чалова уйти из ЦСКА стала шоком не только для его сокурсников, но и для всего тренерского штаба. Федю продержали в кабинете больше часа, выслушивая все его абсурдные причины, что привели к этому решению. Ни одного весомого повода он придумать так и не смог. Бессонная ночь сказалась на нем не самым лучшим образом: глаза слипались, сознание все чаще отключалось, а голова по-прежнему гудела.       Беседа с главным тренером не складывалась — он либо отвечал ему невпопад, либо тупо молчал, не улавливая сути вопроса. Когда пытка закончилась, и Чалова наконец-то отпустили, предоставив ему два месяца на то, чтобы еще раз все обдумать, он, едва волоча ноги, выполз на улицу. На лавке возле входа, сидел Головин, и, увидев появившегося на крыльце Чалова, он тут же вскочил на ноги. Федя скользнул по нему равнодушным взглядом и показательно отвернулся, делая вид, что его тут нет. — Стой! — Саша догнал его на полпути и поймал за рукав куртки, — ну постой же! — Нет! — резко ответил Чалов, выдернув руку, — ты спрашивал, есть ли у меня гордость? Так вот — она есть! — Но я тебе не враг, — никак не отреагировав на его раздражённый тон, мягко напомнил Головин. — Ты хуже! — выпалил он, не дав Саше закончить, — враги хотя бы не строят из себя друзей! Они ненавидят открыто!       Натянув плотнее шапку и спрятав половину лица в широкий шарф, Чалов обогнул замершего на месте Головина и направился в сторону корпуса. Саша больше его не окликнул, не стал догонять и вновь просить прощения, а только проводил его тяжелым, усталым взглядом.       Закинув сумки в багажник подъехавшего такси, Федя последний раз осмотрел территорию академии, где прошли последние, почти четыре года его жизни. Высокое здание общежития, большой, занесенный тонким слоем снега стадион и небольшой парк с ровными рядами лавочек неподалеку. Со всем этим он прощался без малейшего сожаления и жалости. За все годы ни один уголок так и не стал ему дорог, и академию он покидал не чувствуя никакой утраты.       Будущее, которое было неизвестным, не пугало. Хуже все равно быть не могло. За два прошедших дня он потерял все и был готов начать все с самого начала. Но, конечно, после небольшого перерыва. — Аэропорт? — уточнил таксист и, открыв окно, стряхнул пепел с сигареты. — Да, — Чалов занял соседнее с ним сиденье, — только, пожалуйста, побыстрее. — Не обещаю, гололед с утра, — предупредил мужчина, включая навигатор, — хоть и дороги с утра еще свободны. — Доплачу! — пообещал Федя, застегивая ремень, — иначе я опоздаю на регистрацию. — Отпуск? — поинтересовался таксист, выезжая на дорогу. — Нет! — усмехнулся он в ответ на его предположение, — домой возвращаюсь. — О, тогда постараюсь! — пообещал мужчина и прибавил скорость, убедившись что дорога перед ним и правда свободная, — я тоже не из Москвы. Последние пять лет только тут живу. Работаю. А семья у меня в Краснодаре. — Там хорошо, — улыбнулся Федя, поддерживая разговор, — теплее, чем в Москве! — Ну уж не сравнить! — засмеялся он, барабаня пальцами по потертой коже руля.       Мужчина еще долго рассказывал о своей семье, о том, как сильно скучает по ним и как трудно находиться в разлуке по несколько месяцев подряд. Про уроки сына первоклассника и утренники в детском саду у трехлетней дочери. И несмотря на все перспективы, что видели в нем тренера ЦСКА и профессора в университете, Федя чувствовал, что по-доброму завидует такому простому, человеческому счастью. — Тебя отвезу и отдыхать. Спать хочу, — поделился ближайшими планами таксист, — сутки без отдыха. А послезавтра домой полечу! Новый год с ними встретить не смог, хоть на Рождество встретимся. — Работы много? — поинтересовался Чалов, прижимаясь к стеклу лбом. Постепенно светало, и дорога заполнялась автомобилями, что, торопясь, то и дело обгоняли друг друга. — Да, — оставив позади еще несколько машин, водитель почти вжал педаль в пол, обгоняя впереди идущую фуру, — праздники самое прибыльное время!       Яркий свет встречной легковушки ослепил глаза, он появился так неожиданно, что мозг Феди не успел сообразить и осознать произошедшее. Сбоку от него проматерился таксист, после чего раздался звук бьющегося стекла, и острая боль вновь ударила в голову. В полной темноте, ориентируясь на ощущения, Чалов почувствовал, как автомобиль пролетел несколько метров и с глухим ударом приземлился на землю, вынесенный с трассы. После чего наступила полная темнота.

***

      Приходить в себя оказалось вовсе не трудно. Словно чья-то сильная рука вытащила его на поверхность из глубины. В уши ударили звуки, монотонный звук пикавшей аппаратуры и чьи-то тихие всхлипы, которые тут же смолкли и сменились на крик.  — Врача! Скорее врача! Он пришел в себя! — Этот голос, еще по-мальчишески высокий и взволнованный показался знакомым.       Пара секунд ушла на то, чтобы вспомнить, кому он принадлежал. Это Саша. Следующий вопрос, что появился в его голове: «Как и почему он оказался в больнице?» Но, чтобы узнать ответ на него, было необходимо разлепить веки, но это давалось с трудом.       От белого цвета стен и потолка хотелось зажмуриться. Он больно резал по глазам, заставляя их слезиться.  — Как ты, Федь? — уставший, словно осунувшийся Головин опустился перед кроватью и с неожиданной силой сжал его ладонь.  — Не очень… — честно ответил Чалов и, приподняв свободную руку, коснулся своей щеки. Дискомфорт он почувствовал сразу, лишь придя в сознание. Его пальцы нащупали грубые жёсткие бинты, которые подобно маске закрывали его лицо. — Что… что случилось? — воскликнул он, испуганно посмотрев на Головина. — Ты попал в аварию по дороге в аэропорт, — слова, произнесенные ровным, безэмоциональным тоном, были слово выстрел в упор. — Авария? — Федя чуть не подскочил на кровати, но Саша вовремя уложил его обратно, — как… Как водитель?! — Не волнуйся, погибших нет. У таксиста пара переломов. Но вот твоё лицо…  — Что моё лицо? — волнение за него не было столь велико. Было бы о чём переживать. Главное, что все остались живы.  — К сожалению, пострадало очень сильно. Но не волнуйся, врачи сделали все возможное.  — А мои родители? — история Головина казалась ему пересказом старого сериала, который волей случая стал его жизнью, — они должны были встретить меня в аэропорту.  — Они давно в Москве, — Саша обернулся на звук шагов прошедшего в палату врача, — я позвоню им. Если понадоблюсь, то буду ждать в коридоре.  — А как же… Как же футбол? — Ты всё ещё можешь стать футболистом, — успокоил его врач, надевая на его предплечье манжету тонометра, — просто тебе понадобится чуть больше времени на это. Не волнуйся. Когда-нибудь ты обязательно вернешься на поле! Мы все за тебя еще с трибун болеть будем!       Из глаз Феди потекли слезы, которые, впитавшись в толстый слой бинтов, остались для всех незамеченными.