Время расплаты

      Гончаренко влетел в раздевалку, громко хлопнув дверью и нарушив своим появлением планы большей половины игроков поскорее покинуть базу. Смиренно кинув сумки на пол, они вновь расселись на скамье, обеспокоенно смотря на Виктора Михайловича. На его лице была уже привычная хмурая гримаса, заставляющая всю команду чувствовать себя виноватыми даже тогда, когда причины для этого особо и не было. Гончаренко мерил раздевалку шагами, показывая этим свое нетерпение и напряженность. — Все здесь? — он обвел всех взглядом, но гомон стих не сразу, вынуждая его повысить голос, — еще пара минут и все свободны! Головин, убери телефон!       Послышался громкий звук брошенного на лавку аппарата и посторонние разговоры разом прекратились. Федя, как и все, выжидающе и немного испуганно смотрел на тренера, который уже не на шутку разозлился. Рядом с ним опустился Костя и коснулся его плеча легким, успокаивающим движением. Чалов не мог не улыбнуться этому факту, его близость с каждым разом казалась все более естественной, само собой разумеющейся, как и легкие прикосновения Костиных ладоней к его спине или колену. — Итак, сегодня пришло приглашение, для всех кто окончил нашу академию, приехать на встречу со спонсорами, — продолжил Виктор Михайлович, — за городом, в большом гостиничном комплексе. Пообщаетесь с лучшими студентами, поделитесь опытом. Встретитесь с вашими тренерами… — Обязательно всем? — вставил волнующий его вопрос Федя, — а если я не могу? Не хочу… — Обязательно, — подтвердил Гончаренко, — всем кто закончил академию ЦСКА. Ясно? — Но… — в голове застучали молоточки, заставляющие быстро искать выход из сложившейся ситуации. Его же не узнают тоже, придется объяснять кто он, откуда. И его спектаклю придет конец. — Ты поедешь вместе со всеми, Чалов! — рявкнул Гончаренко, — тебе ясно? — Мне ясно, — покорно проговорил Федя, надеясь, что позже сможет найти достойную причину, чтобы отказаться. — Еще у кого-то есть вопросы? — не меняя тона спросил Виктор Михайлович, и в ответ все отрицательно покачали головой, — значит готовьтесь. Выезжаем сразу после игры.       Он вышел не прощаясь, и только после того, как за ним с хлопком закрылась дверь, все облегченно выдохнули. — Пора бы тебе, Ванечка, навестить нашего тренера, — посоветовал Ильзат, — видишь у него уже пар из ушей идет. — И не подумаю! — насупился Обляков, резким движением скидывая ладонь Ахметова со своего плеча, — почему всегда я?!       В ответ на Ванин вопрос, по раздевалке прокатился тихий смешок. — Трудно же быть в команде, где настроение главного тренера зависит от одного единственного игрока… — словно ни к кому конкретно не обращаясь протянул Головин, поднимая с лавки свой телефон, — словно на пороховой бочке. Того и гляди — взорвется.       Обляков в ответ на это замечание лишь поморщился, показывая, что отступать от своих принципов больше не намерен. — Интересно, а он с нами поедет? — издевательски поинтересовался Ильзат, — там то за городом, где ты от него прятаться будешь? — Да не собираюсь я нигде прятаться! Захочу — вообще никуда не поеду! — вспылил Ваня, схватив с пола свою сумку. — Может и меня отмажешь? — с мольбой в голосе попросил Федя, — мне совсем не хочется туда ехать. — Сказано же, что обязательно! — вставил Кучаев, — да и что тебе стоит? Пообщаемся, тренеров наших встретим. Ты же их помнишь?       Конечно, Федя их прекрасно помнил. И возможно, что они помнили его. Того, еще совсем другого Федю. И с ужасом представлял, что будет, если они покажут их старые групповые снимки. Неуверенно кивнув, он поднялся на ноги и повернулся к Саше. — Идем? — Да, минуту, — он торопливо набирал сообщение, прислонившись плечом к своему шкафчику и кусая от напряжения губы. — Федь, подожди, — Костя сжал его предплечье, развернув его к себе, — я спросить хотел. Ты занят сегодня вечером? — Не особо, а что? — Да так, ничего… — Кучаев отпустил его руку, когда к ним присоединился Саша, — я тебе сегодня вечером позвоню.       Чалов непонимающе пожал плечами и махнув на прощание рукой, вышел из раздевалки в сопровождении Головина. С Дивеевым, они по прежнему не разговаривали. И как бы стыдно за это не было, Федя впервые за последние месяцы, почувствовал себя свободным. И это ощущение ему нравилось.

***

«Я внизу»       Федя уже пару минут смотрел на пришедшее сообщение и не мог поверить, в то, что Костя выполнил свое обещание и действительно не забыл о назначенной встрече. Эти два слова были для него подобны признанию в любви, не меньше…       Помедлив, Чалов подошел к окну и незаметно отодвинув штору, выглянул во двор. Автомобиль Кучаева стоял возле подъезда, освещая темный двор фарами. Как и любой другой влюбленный человек, Федя раньше позволял себе подобные фантазии. Он мечтал о том, чтобы Костя пригласил его в кино, или на прогулку. Познакомил со своей семьей, представив его как своего парня. И вот, судьба смилостивилась. Кучаев стоял под его окнами, ожидая и надеясь на то, что он спустится.       И конечно же, Федя спустился. Не особо задумываясь о внешнем виде, даже забыв сменить домашнюю футболку на что-то менее мятое и аккуратное, он на ходу схватил куртку и втиснул ноги в кроссовки, даже не развязывая шнурков. Лифт, неспешно поднявшись на этаж, распахнул дверцы и на площадку вывалились веселые, не совсем трезвые соседи. К счастью, они ограничились лишь кратким приветствием, и Федя, скользнув в пропахшую перегаром кабинку, спустился вниз.       Чалов как мог оттягивал момент который не мог назвать никак иначе, чем поднятием белого флага. Выйти к нему через три минуты после сообщения было бы слишком унизительно. Словно он и вправду ждал его и готов был мчаться по первому зову. Его машина хорошо просматривалась сквозь небольшую щель приоткрытой двери, он видел Костю, который скрестив руки на руле смотрел перед собой, а из приоткрытого окна доносились звуки работающего радио.       В голове не осталось ни одной связной мысли, только вопросы. Почему он приехал? Что за планы были у него? А самый главный, что вообще Федя значит для Кости? Почему он не дает ему прохода? Действительно ли это искренняя симпатия или просто уязвленное самолюбие? Может он решил провести вечер с ним, только потому что тот, другой, отказался? Но то, что Костя приехал, приехал даже понимая, что Федя может отказаться, согревало, и, прекратив заранее проигрышную борьбу с собственной гордостью, он вышел из подъезда.       В салоне автомобиля было тепло, приятно пахло ароматизатором и свежим парфюмом Кучаева. Федя не спрашивал куда они едут и не интересовался планами на вечер. Ему было все равно будут они кататься по городу до рассвета, или поедут в первую попавшуюся забегаловку. Он откровенно любовался его профилем, следил за тем, как ловким, мягким движением Костя переключал передачи и недовольно хмурился от особо ярких, слепящих фар встречных автомобилей. — Ты непривычно молчаливый, — улыбнулся Костя, поймав на себе взгляд Феди, — даже не спросишь, куда я тебя везу? — Не хочу портить сюрприз, — не отводя взгляд, ответил Чалов, — ты ведь его задумал? — Верно, — кивнул Костя, вновь повернувшись к дороге, — сейчас сам все увидишь.       Развернувшись в сторону окна Федя смотрел незнакомый ему район, с высоким домами и широкими улицами. Но по тому, как хорошо ориентировался Кучаев, появились подозрения, что ему эти дворы прекрасно знакомы.       Отыскав место среди плотно припаркованных машин, Костя заглушил мотор. Свежий, слегка прохладный воздух заставил поежится, как и волнение, что теперь стало ощутимым. Сжав его ладонь в своей, Кучаев потянул Федю за собой к подъезду, не давая ему опомниться и задать все вопросы, что уже крутились на языке. — Ты привез меня к себе домой? — и почему такую вероятность он не рассматривал, когда садился в его автомобиль? — И да и нет, — ушел от ответа Костя, пропустив его в кабинку лифта. — Я тебя не понимаю… — Федя прошел вперед и почти вжался в старую, обшарпанную стену, — что ты придумал? — Терпение, — загадочно улыбнулся Кучаев, — сейчас ты сам все узнаешь.       В лифте повисло молчание. Чалов впервые не чувствовал ни малейшего волнения и страха. Напротив, его близость стала еще более волнующей и желанной, настолько, что осмелев, он сам прижался к нему, тая от тепла его тела. — Мы приехали, — ели слышно прошептал Костя, обдавая своим горячим дыханием его щеку. — Угу, — Федя надеялся, что это не прозвучало слишком разочарованно.       Широкая лестничная площадка тускло освещалась одинокой лампой, которая свисала с потолка на проводах. Чердак на удивление оказался открыт, и по хитрому взгляду Кости, наконец-то понял, что именно задумал Кучаев. — Ты хочешь залезть на крышу? — поделился догадками Федя, не спуская с него удивленного взгляда, — а если нас поймают? — А мы будем вести себя тихо и нас не поймают! — улыбнулся Костя и вновь схватив его за руку, потянул за собой.       Лестница пару раз противно скрипнула по бетонной площадке, но не так громко, чтобы привлечь внимание жильцов. Открытая крыша встретила их прохладой и Федя запахнул куртку плотнее, думая, что им еще повезло, что эта осенняя ночь оказалась безветренной. Видимо Костя действительно планировал эту встречу и ночь для нее выбирал заранее. В том числе и по прогнозу погоды. — Почему ты решил привести меня сюда? — задыхаясь от бьющегося о грудную клетку сердца спросил Федя. — Потому что хотел, чтобы в наше первое свидание, нам никто не помешал, — ответил Костя, не мешая Чалову как следует насладиться прекрасным видом ночного города, который открывался с высоты восемнадцатого этажа, — ты понял? Это — свидание. — Понял, — усмехнулся Федя, кинув на него быстрый взгляд, — даже если бы я считал иначе, тебя же не переубедить. — Конечно нет! — победно улыбнулся Кучаев, — ты хорошо меня выучил. — Не представляешь насколько…       Это было счастье. Нормальные, человеческие отношения с Костей, такие же, как у всех пар. Свидания, сюрпризы, объятия. Разговоры, приправленные немалой доли флирта и шутливых подколов. Все, что так долго было для него такой желанной, но несбыточной мечтой. Кучаев вновь перевернул его жизнь на сто восемьдесят градусов, и теперь Чалов боялся, что вся эта ночь окажется сном, который развеется с первыми лучами утреннего солнца. — Голоден? — спросил Костя, от его ласкового взгляда по телу разлилась волна тепла, заставившая Федю блаженно улыбнуться, играя ямочками на щеках, — тогда идем.       За невысоким выходом вентиляционной шахты обнаружились две надежно спрятанные сумки. Из самой большой Кучаев извлек покрывало и два пледа, а из второй несколько бумажных пакетов с большой буквой «М» и бутылку ванильной кока-колы. — Нельзя же! — изумился Федя, опускаясь на расстеленный плед. — Не рекомендовано, — поправил его Костя, поставив перед ним большой, аппетитно пахнущий пакет, — а значит, все же допустимо.       Федя, махнув рукой на все запреты и рекомендации, извлек коробочку с большим бургером и уже уплетал его за обе щеки. — Вкусно? — открыв бутылку колы, Кучаев разлил ее по двум высоким пластиковым стаканам и, закрыв крышкой, просунул в нее трубочку, — льда нет, но думаю, это ты мне простишь. — Божественно! — с трудом сказал Чалов, стараясь прожевать особо большой кусок. — Не спеши, чудо, не отбираю же, — он с улыбкой наблюдал за ним, неспешно потягивая колу через трубочку. — Мне кажется я не ел это лет десять, — словно извиняясь, ответил Чалов, нервно теребя край бумажного пакета. — Значит, ты никогда не нарушал правила? — глядя на него, спросил Костя и незаметно придвинулся ближе, — наверное, ты был примерным учеником в школе! — Никогда не нарушал, — смущенно ответил Федя, чувствуя, как резко пересохло в горле, — ну, а в школе учился неплохо. Даже списывать всем давал. — Значит, ты бывший ботаник? — засмеялся Кучаев, — ну тогда не удивительно, что я тебя не помню! — Кость, — слышать это было неприятно, и холодок страха прошелся внутри. Он опустил ладонь ему на щеку, заглянув ему в глаза, — перестань. Я не хочу говорить об этом… — Федь, ты что? — испуганно спросил Кучаев и убрал в сторону стакан с колой, — обиделся что ли? — Нет, — после небольшой паузы ответил Чалов, чувствуя, как вновь теряется под его пристальным взглядом. Словно он вновь студент-первокурсник, который боится сказать при нем хоть слово, — просто ты прав. Я действительно бывший ботаник. — Ничего страшного, — улыбнулся Костя, — я всегда питал слабость к умным мальчикам.       Федя чувствовал необходимость что-то ответить на это. Сказать, что он в число тех, кто мог бы ему понравиться никогда не входил. Напротив. Четыре года он вызывал у него только чувство отвращения и брезгливости. Но не мог пошевелиться под прицелом его теплых, потемневших глаз. И не хотел разрушать момент удивительной близости.       Пространство вокруг расплывалось, теряя четкость, а воздух наполнился электричеством, грозящим в любой момент замкнуть и разгореться пожаром. Костя был так близко, что запах его кожи, смешанный со свежим ароматом парфюма, вновь ударил в мозг, дурманя сознание.       От прикосновения прохладных пальцев к щеке Чалов зажмурился, боясь, что сейчас же разлетится на сотни кусочков, растворится в атмосфере и перестанет существовать. Все тело отвечало на эти прикосновения мелкой, мучительной дрожью, но останавливаться не было ни сил ни желания. Он позволил себе раствориться в его запахе и руках, подаваясь навстречу волнующим прикосновениям.       Обхватив Костю за шею, он поцеловал его сам, одним движением размыкая сомкнутые губы и касаясь его языка. Кучаев отвечал ему, прижимая ближе к себе и скользя ладонями по его спине, стягивая с них теплый плед. Федя знал, что ему уже не отступить назад, слишком долго он себя сдерживал, слишком долго возводил вокруг себя стену, которая на деле оказалась лишь иллюзией защиты. Он всегда был слишком слаб, чтобы противостоять любви, которая стала частью его самого.       Настойчиво надавив ему на плечи, Кучаев опустил его на спину, нависнув сверху. Федя и не думал сопротивляться, его единственным желанием было принадлежать Косте. Он уже сдался, лишившись собственной воли и подчинившись ему полностью, откликался на каждое прикосновение губ, которые спускались по его шее ниже, а тонкие, холодные от ночного воздуха пальцы сводили с ума, забираясь под тонкую ткань его выцветшей футболки. — Я люблю тебя… —  признание Кости взорвало мозг и захлестнуло обжигающей волной, причиняя резкую боль, которая так же быстро отступила, разливаясь теплом и окрашивая жизнь в яркие краски.       Увлеченный своими собственными чувствами, упиваясь жалостью к себе, Федя долгое время не мог узнать его настоящего. Теперь прозрел, увидел. Костя невероятно сильный и смелый. Он отчаянно сражался не только на поле, но и за его пределами, доказывая ему свое право быть рядом с ним.       Только при нем, Кучаев позволял себе быть беззащитным, открывать свои истинные чувства, что оказались у них взаимными. Только собственные страхи и обида мешали Феде быть рядом с ним, и вот сейчас он просто не выдержал, сорвался, уступил. Любовь оказалась сильнее инстинкта самосохранения. И даже если в итоге она погубит его, это лучше, чем всю жизнь прожить без него. — Костя, — ошарашено проговорил он в ответ, прикусив губы, боясь сказать в ответ лишнее, и тем самым окончательно потерять собственное «я». — Знаю, Федя. Я все и так знаю… — он снова и снова покрывал его лицо и шею мягкими поцелуями, захватывая губами кожу, оставляя ощутимые отметины.       Их дыхание смешалось и невозможно было различить, где заканчивается чувства одного и начинаются другого, воздух прогрелся, пропитавшись запахом их тел. Время замерло, оставляя лишь свет искрящихся любовью и желанием глаз и ласковые прикосновения рук, глубокие поцелуи и стоны с полураскрытых губ. Полурасстегнутая одежда мешала, не давала их телам слиться воедино. Федя вздрогнул от контраста горячих губ и резкого порыва северного ветра и неожиданного раската грома на небе. Первые тяжелые капли обожгли своей прохладой и через миг дождь обрушился стеной, вынуждая их резко вскочить с нагретого пледа. — Чертов гидрометцентр! — Костя наспех запихал в сумку два пледа и схватив за руку смеющегося Федю, побежал в сторону лестницы на чердак.       В темноте натыкаясь на валявшийся под ногами мусор, они прижались к стене, слушая как на улице шумит дождь и раз за разом раздаются раскаты грома. — Спасибо, — улыбнулся Федя, пряча лицо у него на груди. — За что? — не понимающе посмотрел на него Костя, — дождь пошел… Да и вообще не по плану вышло. — Все замечательно, — приподняв голову, он поцеловал его губы, — это даже хорошо, а то мало ли чем это могло закончиться? — Ну, заниматься с тобой сексом на крыше я не планировал! — открестился Кучаев. — Причина во мне или в крыше? — не сдержал улыбку Федя. Глаза медленно привыкали к темноте, и он заметил, как удивленно на него в ответ посмотрел Костя, словно он задал самый абсурдный вопрос из всех, на которые был способен. — Скорее в том, что не хочу чтобы нам помешали, — ответил он, проводя пальцами по его щеке, — не важно кто, другие парочки, или дождь. Федька, ты знаешь какой ты красивый сейчас? — Это не важно, — выдохнул Федя, обнимая его крепче, — Костя, какой же ты все-таки хороший. — Наконец-то ты это признал! — счастливо засмеялся Кучаев, — идем уже! Не хочу встречаться с жителями этого чердака.       Он отпихнул ногой в сторону старое, грязное одеяло и открыл крышку люка. Схватив с пола сумки, Федя пошел за ним следом. В том, что теперь все будет хорошо, он больше не сомневался. И даже предстоящая поездка не казалась ему такой пугающей. Что бы там ни произошло, он сможет выкрутиться.