Глава 22
17 октября 2020 г., 22:48
Постучав в дверь массажного кабинета, Игорь, не дождавшись ответа потянул за ручку. Резкое, недовольное «эй», заставило тут же замереть на пороге. И было от чего. Это был недовольный, возмущенный голос Максима, лежавшего на животе и накрытого белой простыней, которая прикрывала его тело чуть ниже поясницы. Растерянный Игорь не знал, что будет правильным, выскочить за дверь и закрыть ее снаружи, или остаться и запереть ее изнутри. Конечно же, выставив предварительно из кабинета врача.
— Стучать надо! — недовольно проворчал Ларин приподнявшись, но тут же опустился вновь, под грубым, настойчивым движением Сергея, местного врача-массажиста, — Ай!
— Я стучал, — пробормотал Игорь, все так же топчась на пороге, — можно я тут подожду, пока вы закончите? Тихо посижу, на диванчике.
— Это процедурный кабинет, а не проходной двор! — пробурчал Максим, но попытку приподняться больше не предпринимал, — черт! — ругнулся он, от особо грубого и болезненного движение врача.
— А я больше никого не пущу! — пообещал Игорь, — так что, можно?
— Оставайся. У нас еще минут десять и мы закончим, — без лишних препирательств согласился Сергей.
— Спасибо! — довольно улыбаясь, Игорь плотно закрыл за собой дверь и сел на диван, специально поближе к его краю и кушетке, на которой лежал Максим. Разве он мог отказать себе в удовольствии понаблюдать за таким зрелищем с более удобного ракурса и расстояния?
Ларина же внезапное появление Игоря напрягло. Лишние зрители его смущали. Он попытался подтянуть тонкую простынь повыше, но даже эта осторожная попытка пошевелиться была прервана врачом. Не особо задумываясь о скромности и стеснении своего пациента, Сергей дернул простынь, опуская ее ниже, почти полностью оголив его ягодицы.
— Не крутись, поясницу помну, будешь как новенький, — распорядился Сергей, обнадеживая.
— Может не надо? — голос Максима прозвучал как никогда жалобно, — может уже закончим на сегодня? У меня еще работа сегодня…
— Если он будет дергаться, я могу его поддержать! — перервал его причитания Дивеев, его губы сами собой при этом расплылись в улыбке, — мне не сложно.
— Нет! — тут же выпалил Максим, — только не ты!
— Это ещё почему? — изумленно спросил Игорь, — думаешь я тебя не удержу? Не доверяешь?
Не дождавшись разрешения врача, Дивеев поднялся с дивана, подошёл ближе к Максиму и ощутимо надавив на его плечи, прижал к кушетке.
— Черт! — прошипел Максим, то ли от боли, то ли от тяжести Игоря, которую почувствовал на своих плечах, — а можно поласковее?
— Можно, — сообщил Игорь, — но при других обстоятельствах, а сейчас — терпи.
— Это какие же они, другие? — заинтересовался Максим, безуспешно попытавшись поднять на него заинтересованный взгляд.
Игорь прервал его попытки, удерживая его голову и укладывая ее на бок, не позволяя ему совершать лишних движений.
— Я давно хотел спросить тебя, почему феникс? — пальцы Игоря очертили контур длинного хвоста и замерев, ласково накрыли татуировку на острой лопатке.
— А кого надо было? — поинтересовался Максим, едва заметно поежившись.
— Ну, — задумался Игорь, — может лошадь? — предположил он сам не понимая, почему именно это первым пришло ему в голову.
Ему бы действительно это пошло. Бегущая лошадь с развивающейся от ветра гривой, стройная, статная. Красивая.
— Коня сам себе коли, — фыркнул в ответ Ларин, — хотя нет. До него ты ещё не дорос. Начни с пони!
— Скорее уж осла… — грустно усмехнулся Игорь, — осел, это больше на меня похоже, — добавил он едва слышно.
— Главное не единорога на радуге, — засмеялся Ларин, украдкой покосившись на него. Зеленые глаза на пару затянувшихся мгновений задержались на его раскрасневшемся лице.
— А что тебя больше беспокоит, — загадочно улыбнулся Игорь, — радуга или рог?
— То, что тебя это так волнует, — ушел от ответа Максим, болезненно морщась.
— А тебе это почему вдруг стало так любопытно? — Игорь склонился ниже, сжимая пальцы на его плечах, — мне воспринимать это как то, что я все же тебе не безразличен?
Честного ответа на это он так и не получил. Сильные пальцы врача, профессиональными, отточенными движениями надавили на поясницу Максима. Он дернулся и застонав, уронил голову на согнутые руки.
Это выглядело настолько волнующе, что Игорь не почувствовал разочарования от того, что так и не услышал ответа на свой вроде бы бессмысленный вопрос, который на самом деле казался ему очень важным.
— М-м-м… — напряженные мышцы Ларина прокатились под кожей, после чего расслабившись, он глубоко вдохнул, — ну? Теперь-то уже все?
— Все, — Сергей напоследок неспешно провел ладонями от впадинки на поясницы Максима до его плеч и отошёл в сторону рукомойника.
— Ну что, раздевайся, — обратился массажист к Дивееву, провожая взглядом Ларина, который второпях закутавшись в простынь скрылся за плотной, белой ширмой.
— Угу, — промычал себе под нос Игорь, стараясь вытянуть шею и заглянуть за перегородку.
— Шею свернешь, — усмехнулся врач, — не смотри на него так. Это слишком заметно.
Игорь смутился. Он хотел сказать в ответ что-то резкое и острое, но вместо этого, молча забрался на кушетку, чувствуя, как запылали его уши и щеки.
— Спасибо, Сергей, — повернув голову в сторону раздавшегося голоса, Дивеев увидел Максима, который приглаживая взъерошенные волосы пятерней, остановился в паре шагов и кивком указал на него. В глазах горел непривычный огонек, а говорил он так, словно самого Игоря не было, — может теперь моя помощь нужна? Поддержать его? Чтобы не дергался.
Дивеев поднял на него взгляд. Казалось, еще секунда и он задымиться. Против его предложения он не был, хотя и предпочел бы, чтобы оно прозвучало совсем в другой обстановке. И желательно таким же голосом. Слегка сбитым, с едва заметной хрипотцой и одышкой.
— Не волнуйся, с ним я сам справлюсь! — ответил врач и капнув на ладони ароматное масло, принялся за работу.
Игорь сразу же поморщился от боли. Почему-то ему стало казаться, что с Лариным он обращался намного ласковее.
— Ну тогда до встречи, — на миг взгляд Максима задержался на Игоре, и усмехнувшись, он тут же вышел за дверь.
Хотелось верить, что он, не остался разочарованным тем, что увидел.
***
Последние сутки Саша был на взводе. Его раздражал стоящий в академии шум и суета. Злили интервью, на которых вновь и вновь звучали одни и те же вопросы, а он давал одни и те же ответы. Казалось бы, ничего сложного, но состояние после них было ужасным, словно из него выжимали все соки и он с трудом переставлял ноги. Временами, когда ему удавалось остаться в тишине, он выпадал из реальности, погружаясь в свои далеко не радостные мысли. Ссора с Александром все это время тяжелым грузом лежала на его сердце. Саша писал ему длинные сообщения, звонил, но все было безрезультатно. Ерохин игнорировал его. Смирившись с тем, что так просто до него теперь не достучаться, Головин решил по возвращению в Москву, сразу же вылететь в Санкт-Петербург. Но его планам было не суждено исполниться. Едва автобус успел пересечь черту города, как Гончаренко сообщил, на ближайшие два дня назначены строгие тренировки, в надежде на то, что они смогут наверстать упущенное и как следует подготовиться к предстоящему матчу. Никогда раньше Саша не чувствовал себя настолько одиноким. Привычная, оберегаемая им ранее тишина его квартиры стала мучительной, давящей. Хотелось как можно быстрее покинуть эти холодные стены и вырваться на воздух. Только теперь не было никого, кто бы мог составить ему компанию. Федя был полностью погружен в отношения с Костей, Максим планировал на выходные слетать в Краснодар, а больше у него никого из близких людей не осталось. Вечером, больше полагаясь на удачу, Саша вновь отправил сообщение Ерохину, извиняясь за то, что на выходные поставлены тренировки и прилететь у него не получится. «Я прилечу сам.». Прилетит. Все-таки он к нему прилетит. «Я буду ждать». Саша почти сразу получил в ответ короткое «ок». Игнорирование закончилось, а показное немногословие и холодность стало вызывать не только волнение, но и улыбку. Саша знал, как бы Ерохин не был обижен, как бы не мучил его своей жестокостью, он его простит. Александр, так же как и он, болен им. Подсел на него много лет назад, теперь уже не слезть. Как наркоман со стажем. Попытка вылечиться станет смертельной. Проще сразу в петлю или дуло к виску. Крайняя степень помешанности, когда осознание собственного плачевного состояния вызывает мазохистское наслаждение. Саша знал, что это не та любовь, которую на протяжении своей жизни хоть раз, но испытывает каждый. Не та, которую можно перерасти, вырезать из души, переболеть, залечить оставшуюся от нее рану и забыть, сохранив себе лишь греющие душу воспоминания. Нет. Эту не вытравить. С такой живут всю жизнь и умирают вместе. Либо с ней, либо от неё. С ней надо научиться жить в мире. А значит, подчиниться. Саша ждал выходных как никогда нетерпеливо. Готовил тысячу слов, хотя казалось, не осталось таких, которых он бы не произносил раньше. Только все заученные речи вылетели у него из головы мгновенно, стоило Ерохину переступил порог его квартиры. Он не помнил, кто на кого набросился первым. Возможно, это был Александр, потому что Саша чувствовал, как слегка ныл затылок от того, с какой силой Ерохин впечатал его в стену и перед глазами расплывались мутные световые круги. Сунув нос в ворот его свитера, коснулся губами шеи, вжался в него, оставляя отметины. Саша слышал, как сорвалось дыхание Александра, стало неровным, рваным, словно каждый вдох давался ему с большим трудом и легкие сжимало от нехватки воздуха. Запах кожи, долгожданное тепло и едва уловимая пульсация под губами ударили Саше в голову, он вжимался в него плотнее, хотя ближе уже было некуда. Чувствовать бедром ответное возбуждение было уже слишком. Не сдержав рвущегося стона, Саша вцепился пальцами в его ладонь и повел за собой. Он мог сколько угодно гордиться своей выдержкой, но не тогда, когда это касалось Александра. С утра Саша с трудом смог разлепить веки. Откинувшись на спину, он почувствовал, насколько свободнее стало в постели, и резко приподнявшись, прислушался. Из кухни доносились шум и звук работающего телевизора. Облегченно вздохнув, он поднял с пола разбросанные вещи, и одевшись, направился к нему. Ерохин сидел за столом и сосредоточенно смотрел в экран мобильного телефона. — Доброе утро, — улыбка которая успела появится на его лице, сразу исчезла, как только Саша понял, чей именно телефон был у него в руках, — что ты делаешь? Нет, Саше давно нечего было скрывать. Он снес все приложения для знакомств, удалил свои анкеты. Никто, при всем желании, не смог бы теперь найти на него компромат. — Тебе пришло сообщение утром… — на лице Александра мелькнула тень сожаления и вины, — я взял его… — И почитал… — все слова сказанные ими вчера, потеряли значимость. Обещание данное Александром, оказалось ложью. Никакого прощения, никакого доверия. — Прости, но каждый звонок на твой телефон, каждое сообщение… — бросив аппарат на стол, Ерохин поднялся на ноги, — каждый раз, я задаюсь вопросом, а кто это? Очередной клиент или кто-то из команды. — Никаких клиентов нет… — проговорил Саша. Кислорода стало резко не хватать, а окружающий мир поплыл, утратив резкость. — А я не уверен, Саш… — обезоруживающая честность, на которую даже обижаться грех, — я хочу тебе верить. Хочу! Черт возьми, я люблю тебя! Я так люблю тебя, что сдохнуть хочется! Но когда я думаю о том, сколько было тех кто трогал тебя… Сколько тех кто хотел бы это сделать… — Уходи, — на ощупь поставив перед собой стул, Саша опустился на него, — раз не можешь мне верить, значит уходи… Хватит! — Саша… — Александр сделал нерешительный шаг. — Уходи! — он еще больше повысил голос. Нерешительность и неуверенность Ерохина еще больше злила его, — убирайся! Все! Уходи из моей жизни навсегда! Считай меня кем угодно. Пусть шлюха! Пусть! Но зато я честная шлюха! Я не нужен тебе даже бесплатно. Значит, ври всем дальше, играй роль натурала и плати своей элитной проститутке! А мне дай жить так, как я умею! Ерохин выскочил из кухни. Хлопнула дверь, и раздался щелчок выключателя в коридоре. Саша, сжавшись в комок, кусал губы, сдерживая рвущийся крик с просьбой не уходить. Дать ещё один шанс, последний. Но он выдержал, вытерпел. И от звука захлопнувшейся входной двери у него даже не разорвалось сердце. Тренировку Саша пропустил. Как, он и сам не заметил. Просто дал себе час времени полежать на диване, пялясь в потолок, потом ещё десять минут, двадцать… В итоге сил на то, чтобы подняться, так и не нашлось. На столешнице кухонного стола, неприятно вибрируя, звонил телефон, но вместо того, чтобы дойти до него и ответить, Саша сделал громче звук телевизора. Сознание вернулось к нему вечером, когда за окном уже зажглись фонари, а в приоткрытое еще утром окно, подул холодный ветер. Звонок в домофон раздался неожиданно, на пару секунд Саша замер, вслушиваясь. И только после того, как он повторился вновь, он признал, что это действительно реальность, а не слуховая галлюцинация поехавшего рассудка. — Александр! — кто ещё мог вернутся к нему в такое время? Он открыл дверь без лишних уточнений и выглянул на площадку, ожидая пока лифт остановится на его этаже. Но вот посетителем оказался совсем другой человек. — Федя? — А ты кого ждал? — Чалов бесцеремонно прошёл в квартиру, отодвинув Сашу в сторону, — что за выходки? Я тебе весь день звоню, Гончаренко… — Прости, не до этого было… — невнятно пролепетал он в ответ, — извини. — Извини? Это все что ты можешь сказать? Федя кинул куртку на пуфик и внимательно посмотрел на Головина. Спрятаться от его взгляда было некуда. Как бы Саша не отводил глаза, как бы не кусал губы, стоять вот так перед ним было невыносимо. Вся тяжесть произошедшего обрушилось на него, похоронив под собой. Он сполз на пол по стене и обхватил руками колени. — Эй, Саша? Ну ты чего? — голос Феди звучал словно издалека, не четкий, глухой. В ушах стоял вой, хриплый, и, только почувствовав на щеках влагу, он понял, что этот вой — его. Он чувствовал обнимающие его руки, которые крепко удерживали его, укачивая как ребёнка. Слышал тихое бормотание над ухом. Повторяющиеся слова, которые обещали, что совсем скоро, все будет хорошо. Саша помнил эти обещания и один раз уже позволил себе в них поверить. Теперь нет. Больше никогда. Не будет слабости, а пустым надеждам в его жизни больше не место. — Я… Я прогнал его, — Саша вытирал щеки, захлебываясь в слезах, текущих по его лицу. Голос, словно став чужим, не поддавался ему, заставляя запинаться, — сам прогнал… не верит. Он мне не верит. — Саша, — руки Феди крепко обхватили его за плечи, — ну что ты? Ну не надо. Значит так было правильно… Как же иначе? — Нет! Просто… Просто не могу больше. Я не могу больше… И он тоже! Раз не верит, значит, тоже мучается. Мы оба, мучаемся… — Саша слышал, как тяжело задышал Федя, сдерживая собственные слёзы. Не удалось. К черту тех, кто говорит, что парни не плачут. Плачут, когда чувствуют, что сил больше нет, когда никакой надежды больше не осталось. И они плакали так, словно внутри них открыли краны, сдерживающие внутреннее давление. А потом, когда сил на слёзы уже не осталось, они долго и громко ржали, как припадочные. Всё казалось смешным: жизнь которая беспощадно била, любовь, которая оказалась не такой уж счастливой, и мечты о футбольной карьере в Европе, которым вряд ли когда было суждено сбыться…***
— Костя же правда не узнал меня, но потом вспомнил… Он никогда не чувствовал ко мне негатива. Просто доводить меня нравилось. Они по прежнему сидели на полу в прихожей, прижавшись друг к другу. Слезы на щеках высохли, оставив после себя соленые дорожки и дискомфорт в пересохших глазах. — Как мальчик, что дергает за косичку девочку, чтобы внимание обратила, — добавил Саша, вытирая о локоть щекочущий нос. — Наверное, — задумчиво произнес Федя, — знаешь, ты же во всем был прав. Я должен был все ему сказать. А так, чуть не потерял его… — Я рад за вас, — произнес Саша, скользя взглядом по голым, выбеленным стенам, — по вам видно, что вы по настоящему счастливы. Тебя я таким не видел давно. — А если точнее, то никогда… — на лице Феди появилась мечтательная улыбка, — это со мной впервые. Так хорошо, что даже страшно… — А ты не бойся. Сам себя этим изводишь, — Саша уперся подбородком в колени, — он теперь все знает… Он не злится. Ты зря боялся. Страхи Феди он понимал, но, на своём опыте зная, к чему приводят секреты, их не одобрял. Чем больше он врал сам, тем больше путался. И утопил себя сам. Феде он такого не желал. Намучился. Саша много что бы мог еще сказать, поддержать его, успокоить. Только сил на слова больше не осталось. Впервые он чувствовал, что проблемы других перестали быть для него первостепенными. В ноющей душе и сердце не осталось ресурсов на то, чтобы переживать за кого-то еще. — Пойдем в комнату, хватит тут сидеть… — Саш, у тебя капли для глаз есть? Словно песка насыпали. Не ревел давно. — В спальне посмотри. В ящике были, — Саша поднялся на ноги, — я нам выпить найду. У меня была самбука. — Идет! — улыбнулся Федя и поднялся хлопнув его по плечу. Отыскав в ящике ополовиненную бутылку, Саша поставил ее на стол, достал из ящика бокалы и все, что могло сойти за закуску. В комнате была тишина, на пару окликов, с вопросом, что он там так долго копается, ответа он не получил. — Ну что ты, не нашел что ли? — Саша прошёл в комнату и замер в дверях. Федя с совершенно потерянным лицом стоял посреди комнаты, сжимая в руках стопку бумаг. — Федя…- выдавил из себя Головин. Он знал, что последует теперь. Очередные объяснения, оправдания. Все то, на что у него давно кончились моральные силы. — Ты… Ты можешь мне объяснить, что это? — Чалов не спускал с него глаз. И Саша видел, как внутри его потемневших зрачков разгорается огонь, — это же счета! Счета за клинику! Почему… Почему они на твоё имя, Саша?! — Федя кинул стопку на кровать, опустился с краю, спрятав лицо в ладонях, — я ничего не понимаю… — Что тут непонятного? — безэмоциональный собственного голоса испугала его самого. Счета, кредиты, рассрочки… Все то, что накопилось за без малого три года лечения и реабилитации. И как жаль, что этот секрет не удалось сохранить. — А где бы твоя семья деньги взяла? — тихо спросил Саша. — Так сказали же, что это помощь от… — От кого? — усмехнулся Головин, — богатого дядюшки? Спонсоров? Да кто бы помог тебе?! — продолжил он повысив голос, — академия? Сокурсники? Да ты хоть узнавал, сколько твоя операция на лицо стоила? А шлифовка шрамов? А пересадка кожи? Чалов! У твоей семьи не было на это денег! Не было! Твоя мама плакала… — Я знаю… — Толку-то! Ты ни разу не поинтересовался, кто оплачивал счета! — Я думал, какой-то спортивный комитет… Значит, ты, ты все это, из-за меня продолжал… Федя опустил глаза, и на пол упало несколько тяжелых капель. Все же в нем еще было что-то человеческое. Как жаль, что для того, чтобы оно вновь проявилось, понадобился такой тяжелый урок. — Федя, — Саша сел рядом с ним и участливо, словно извиняясь, сжал его плечо, — на тот момент я был уверен, что ты ради меня поступил бы так же. — А сейчас? — глаза Чалова были красными, воспаленными от слез, совсем такие же, как четыре года назад, во время их первой серьезной ссоры. — Не знаю. Хотелось бы верить в это, — честно ответил Саша, — но сейчас у тебя другая жизнь. И в ней для меня уже не так много места как раньше. Поэтому временами мне кажется, что уже нет. Федя продолжал плакать, прижавшись к его плечу. Срываясь, в голос, почти взахлёб… Саша не пытался его успокоить. Спящий в нем эгоизм, проснулся, и в глубине души он был даже рад этому. Он хотел, чтобы Федя наконец-то понял, на какие жертвы ему пришлось пойти ради него. И расплатился за них хотя бы своими слезами.
